Расскажи мне

— Расскажи мне, — требует Валарр своим недавно сломавшимся голосом. Дейрон качает головой, чувствуя затылком мягкость перины. Солнце проникает через балкон в покои, кружит пылинки в воздухе, и Валарр со своими разноцветными глазами и вырезанными будто из мрамора чертами лица кажется нереальным, сотканным из снов, потому что вся память Дейрона обычно покрыта засохшими винными пятнами. Жалкая попытка скрыться от неизбежности судьбы. — Ну же, Дейрон, расскажи! Валарр единственный готов говорить о его снах — он не воспринимает их всерьез, не верит в их проклятую силу, как и все остальные члены семьи, но Валарр его слушает, и этого достаточно, чтобы Дейрон в трех случаях из пяти выбирал его, а не вино. Не во всех — потому что всегда быть трезвым Дейрон попросту не может. Валарр нетерпеливо залезает на кровать — она прогибается под тяжестью его тела — карабкается на Дейрона, опираясь на вытянутые руки возле его лица. Валарр уже сейчас ужасно требовательный, привыкший к исполнению всех своих прихотей из-за чрезмерной опеки отца и своего статуса сына наследного принца. Дейрон знает, что это не продлится долго. Дейрон не хочет об этом думать. — Я видел трех драконов, летящих по небу, — рассказывает он, вспоминая один из своих размытых вином снов. — Черного, зеленого и золотого. Они летали над Драконьим Камнем. Валарр внимательно его слушает, поворачивает голову набок, отчего светлая прядь его волос, так похожая на писчее перо, вспыхивает под лучом солнца, как лента под языками пламени. Дейрон знает, что прядь на ощупь такая же мягкая, как и остальные волосы — он не раз проводил по ней своими неуклюжими пальцами. Валарр опирается на локти, перемещая на Дейрона большую часть тяжести своего тела, и их лица оказываются ближе. — Хотел бы я иметь дракона, — мечтательно говорит он, напоминая тоном своего голоса восторженного, наивного мальчишку. Дейрон иногда воспринимает себя, как сварливого старца, которому осточертела жизнь. Он хотел бы, чтобы во снах ему не виделись ни умирающие драконы, ни покрытые кровью венценосные олени, ни Валарр с высыхающими на его щеках алыми линиями, ни даже отец с короной на пепельной голове. — Одного дракона ты можешь иметь и так, — не удерживается Дейрон. Валарр закатывает глаза. За стенами ходят слуги. В углу скребется большая, упитанная крыса, которую Дейрон иногда подкармливает. Горячее дыхание Валарра касается его губ. Он пахнет жизнью — сладкой и недолгой, как сочные, летние ягоды. Дейрон хочет это запомнить. Дейрон целует его в этот раз первым.

***

— Расскажи мне, — требует Валарр. Валарр не спит, когда Дейрон после встречи с сиром Дунканом приходит в выделенные принцу покои глубокой ночью. Это неудивительно — мало кто заснет в эту мрачную, звенящую напряжением ночь. Уж точно не Дейрон, который пообещал отцу быть трезвым хотя бы до Суда семерых. Последний сон еще стоит перед глазами медленно расходящимся туманом — темный, покрытый блестящими металлическим блеском пластинами дракон рухнул всей своей тяжестью на сира Дункана. Сны Дейрона всегда сбываются. Не бывает так, чтобы они не сбылись, бывает только, что они сбылись не так, как он сам хотел бы. «Может, Эйрион погибнет утром», — думает Дейрон с постыдной надеждой. Может, сам Дейрон наконец разлетится пеплом по ветру. — Сир Дункан ищет себе защитников, — вместо этого говорит он, присаживаясь на кровать и соприкасаясь коленями с принцем. Лунные полосы от открытых ставень скользят по бледному лицу угрюмого Валарра. — Я говорил не о нем, — отвечает принц, поджимая губы, а затем не выдерживает и жалуется: — Отец запретил мне участвовать завтра. Дейрон это уже знает. Дядя Бейлор всегда опекает Валарра, которого такая почти переходящая границы забота очень раздражает. Иногда Дейрон этому почти завидует — отец всегда в нем разочарован — но потом он вспоминает, что сам только пьет, отпускает ничтожные шутки и теряется в тавернах. Ему еще повезло, что отец его любит. Хотя, он умудряется любить и Эйриона… — Я бы с радостью не бился завтра, — пожимает плечами Дейрон, вспоминая холодное лезвие клинка сира Дункана на своей шее. — Ты и так упадешь с коня в первые минуты, — раздраженно произносит Валарр. Он тоже знает (все знают), как сильно Дейрон не любит сражения и тяжесть меча в руках. Валарр раздраженно поводит плечами, опирается раскрытыми ладонями на кровать. Смотрит на Дейрона почти недовольно — в разноцветных глазах отражаются звезды. — Я говорю о твоих снах, — нетерпеливо напоминает Валарр. — Расскажи мне, что тебе снилось. Обычно Дейрон рассказывает что-то, хотя бы отдаленно отдающее теплом — как нагретая под солнечными лучами золотая сеть. Источает тепло, но заманивает в ловушку. В этом и смысл проклятых снов: они дают силу, но не даруют способность этой силой управлять. Дейрон может только видеть и трактовать увиденное, терять разум в кубке вина в попытке рассыпать, как монеты, дары, и ждать растянутой на годы своей гибели. Дейрон знает, что после смерти попадет в самое пекло. Жаль только, что там не будет Валарра — Дейрон уверен, что ему, по милости богов, достанется местечко получше. — В последнее время мне снится только плохое. — Все равно, — отвечает Валарр. Моргает. Ресницы у него темные и густые. — Расскажи. Дейрон думает об учебных тренировках Валарра с отцом и рыцарями Королевской Гвардии и о том, как рубашка обтягивала его вспотевшее тело, как он очаровательно улыбался, когда играл роль виночерпия короля, как, приподнимаясь на носках, поцеловал Дейрона первый раз в конюшне и как ужасно там пахло. Дейрон думает об умирающем драконе и сире Дункане. О поцелуях с языком и о своем желании рассказать Валарру все на свете за один только интерес в его взгляде. — Мне снилось, как ты плакал, — рассказывает Дейрон, и его голос, как рыболовный крючок, цепляется за кожу. — Но вместо слез по твоим щекам текла кровь.

***

На ужасную долю секунды, пока призрачные крылья мертвых птиц бьют его по лопаткам и спине — страх, страх, страх — Дейрон думает, что погибающий дракон это Валарр. Паника, похожая на тесную бочку, где нет ни света, ни воздуха, сковывает его тело. А потом рыцарь снимает шлем, и даже среди плотной пелены тумана становится понятно, что это не Валарр. Рыцарем оказывается наследный принц Бейлор. И помимо облегчения Дейрон чувствует первобытный, протыкающий его невидимыми иглами, ужас, потому что осознает, какой дракон на самом деле падет в это промозглое, серое утро.

***

От огня слезятся глаза — погребальный костер ярким пламенем вздымается ввысь. Черный дым коптит небо. Валарр невидящим взглядом смотрит на огонь. Дейрон встает рядом с ним. Он не хотел приходить, предпочитая упиться в чаше вина, но отец настоял. У отца были мертвые глаза, у Валарра такие же пустые. Выглядит он плохо. Дейрон понимает, что он сам, несмотря на дорогие тряпки и зачесанные волосы, выглядит не лучше. Дракон рухнул. Сир Дункан с его большими невинными глазами остался жив. — Я не плакал, — тихо говорит Валарр, пока пламя скорбно потрескивает. Дейрон не сразу понимает, о чем он. У него болит голова и щека от падения с лошади, разум вьется, как беспокойный уж из-за воспоминаний об отце и его скорби, которую он не может выразить как-то иначе, чем навечно возложенным бременем-хомутом на свою шею. — Кровь была, — отвечает также тихо Дейрон. Мечтает о вине. О смерти. О забытье. О прошлом и поцелуях, таких же сладких, как летние ночи. Валарр прикрывает глаза на секунду. Они у него отцовское, как вечное напоминание на зеркальной глади, издевательское и нужное одновременно. Как невысказанная вина за неподходящие по размеру доспехи. Как обвинения, так и не произнесенные в сторону дяди. Как проклятия, так и не сказанные богам за их жестокую волю. Валарр никогда не воспринимал всерьез его сны. Он требовал их рассказать, а затем слушал, считая фантазиями. Но теперь они превратились в правду, жестокую и горькую, как будущее, которое ждет Вестерос после утраты наследного принца. Валарр открывает глаза и поворачивает голову в его сторону. Он бледен и измучен, с колющим напряжением во всем теле, с глазами, в которых по-прежнему нет слез и в которых навечно застынет виноватое горе. Дейрон никогда не хотел знать, что ждет Валарра. Но сны показывают то, что хотят они — или проклятые боги, если боги существуют. Так что Дейрон знает, что их судьбы похожи, что они оба обречены на одинаково короткое бремя — на то, чтобы остаться на страницах истории всего лишь короткими заметками. «И я не могу, — думает Дейрон, отчаянно желая коснуться пальцами его подбородка. — это изменить». — Расскажи мне, — просит Валарр. Дейрон думает о Валарре, плачущем красными слезами, о том, что иногда от него пахнет смертью — могильный холод и свернувшаяся кровь — о том, что ему снится отец с короной на голове, что Дейрон знает, какие на ощупь бедра принцессы Киры. Валарр впервые его просит. — Я всегда ненавидел весну, — признается Дейрон в том, что не следовало говорить. Он никогда не мог ему отказать.