Покровитель

             «Le Gamaar» никогда не пах тем, чем обычно имеют свойство пахнуть кинотеатры — Жан-Пьер и Ада Мимьё не приветствовали ничего, что могло отвлечь от просмотра, и потому проход в зал с едой был запрещён наравне с курением в технических помещениях. Однако столики в фойе всё же стояли, и специально для посетителей в отдельном углу находился высокий книжный шкаф, вмещавший в себя около трёх сотен книг на самые различные темы. Естественно, определённая их часть была посвящена кино. Протирая столики в конце рабочего дня, Шошанна то и дело скользила взглядом по затёртым корешкам, мысленно подписывая истёршиеся названия — Ада Мимьё не считала, что в укрывательстве девочки от нацистов под личиной своей племянницы могут быть неважные мелочи. Все книги Шошанна-Эммануэль прочитала с той же прытью, с которой уносила ноги со злосчастной фермы в Нормандии, и спроси её любой человек, что стоит на самой верхней полке седьмой по счёту книгой, мадмуазель Мимьё ответит, не оборачиваясь к шкафу, — «Три мушкетёра», синяя обложка, семнадцатая страница подклеена её же руками.       Кинотеатр четы Мимьё всегда пах старыми книгами, проявителем и пылью. При Эммануэль к этим запахам неуловимо примешался ещё один — страх. Он, как дешевый табачный дым, легко въелся в обивку кресел, тяжелый бархат портьер и кожу Шошанны. Его приходилось носить не снимая, как тончайший шлейф духов, как газовый шарф вокруг шеи, и всегда проверять — не ослаб ли, не раскрылся? С 1941 года шею и плечи последней из семьи Дрейфус покрывала тонкая шаль страха за свою жизнь.              Фредерик Цоллер стал новым оттенком этого запаха — навязчивым, сладковатым, как разлагающиеся цветы. За две недели она научилась чувствовать приближение шутце если не спиной, то на инстинктивном уровне, и это чувство ей совершенно не нравилось. Фредерик приходил в те моменты, когда она только начинала расслабляться, и заново нарастающее напряжение приводило к раздражительным комментариям и колким репликам, лишь бы этот человек отстал от неё и больше не тревожил. Но смотрящий с щенячьей исполнительностью Цоллер извинялся, напоминал своё имя, брал книги из шкафа и вежливо уходил, не забыв отметиться своими рассуждениями о кино. Он появлялся каждый вечер, покупал билет на один и тот же ряд и внимательно следил за экраном, не отрываясь на подчас стремящихся заговорить с ним посетителей. Он вёл себя совершенно непохоже на обычного солдафона, а восхищённые глаза цвета рейнской воды из раза в раз смотрели на неё с такой обнажённой преданностью, что хотелось зажмуриться.       — Мадмуазель Эммануэль, — он снова замер за спиной в трёх шагах, комкая в руках пилотку, — ну что за дурацкая привычка? — Фильм сегодня был превосходен. Вы так искусно подбираете картины.       — Это моя работа, рядовой, — расправляя плечи, Шошанна надеялась, что её голос звучит достаточно ровно и безжизненно, а желание швырнуть в шутце пыльную тряпку так ни во что и не перерастёт, когда она увидит улыбающееся круглое лицо с ямочками.       — Фредди, — поправил он её, смущённо улыбаясь, и Шошанне чисто из принципа захотелось заглянуть за него: по ощущениям, где-то сзади у рядового просто обязан был находиться хвост, и, судя по этому блаженному выражению лица, хвост прямо-таки ходуном ходил от счастья. — Можете звать меня Фредди. Я могу проводить вас домой? Улицы небезопасны ночью.              Ей сильно хотелось уточнить, из-за кого конкретно улицы Парижа по ночам больше не безопасны, но она сдержалась. Цоллер не оставлял её в покое вот уже вторую неделю, начав с неловких комплиментов и вопросов о Париже и кинематографе и всё дольше задерживаясь после сеансов в надежде на более продолжительный диалог. Его улыбка — широкая, белозубая, с детским несовершенством прикуса — никогда не достигала глаз; голубые, прозрачные и пустые, как озёрный лёд в декабре, глаза всегда оставались холодными, как у рыб на рыночном прилавке Жака. В них не было ничего от того, что она читала в газетах: «Национальный герой», «Вундеркинд-снайпер, 250 подтверждённых ликвидаций». Он казался мальчиком, заблудившимся в чужой форме.        Она отказывала. Каждый раз. Но Цоллер был подобен грунтовым водам — незаметный на поверхности, но подтачивающий фундамент день за днем. Он ждал её у служебного входа, куда она выскакивала перекурить в антрактах, «случайно» оказывался в той же пекарне, где она покупала хлеб, смотрел на нее через весь холл перед началом вечернего сеанса так пристально, что по спине невольно ползли мурашки. Цоллер привык ждать и целиться, это было частью прославившего его ремесла. Его нежность пугала больше грубости, потому что Шошанна догадывалась, что может таить в себе добродушный обласканный вниманием верхушки Рейха мальчик, никогда не слышавший отказа.                     Добродушный снайпер Фредерик Цоллер высылает за ней безотказного майора Хельштрома, отказать которому воистину невозможно. Собирающаяся было огрызнуться на шлепок Шошанна садится в машину, разом ощутив, как мир сжимается до размеров дорогого салона чёрного Мерседеса. Она отсаживается к окну, чувствуя себя пловцом, совершающим прыжок с десятиметровой вышки, лёгкие сжимаются, будто два воздушных шарика, и ей очень хочется залезть под рёбра и расправить их, успокоить хоть как-то, но она сама не может найти иного объяснения происходящему кроме как — всё кончено. Пальцы принимаются истерично перебирать пряжку и теребить конец ремня против её воли, Шошанна пробует высчитать, получится ли выскочить из машины на ходу, когда они направятся в сторону гестапо по мосту, и насколько будет благосклонна к ней Сена, если позволит не разбиться и запрятаться в тени набережной так, чтобы месье Хельштром великодушно написал в своём отчёте «разбилась, утонула». Месье майор ныряет в салон следом, и, обратив внимание, как скромно забилась мадмуазель Мимьё в противоположный угол, считает своим долгом подсесть как можно ближе в ущерб своему комфорту, предпочитая довлеть не только психологически, но и всей своей чёрной фигурой вдоль левого бока, словно спутница настолько ему дорога, что Дитер приковал себя к ней наручниками для пущей сохранности.       Шошанна хочет сложить руки лодочкой и хотя бы помолиться перед смертью, но майор привозит её не в застенки, а в «Серебряную башню», и на пороге одного из самых недешёвых заведений Парижа Шошанне хочется истерически рассмеяться держащему её под локоть Хельштрому в лицо и спросить, ничего ли он не перепутал. Увидев мигом просветлевшее лицо Цоллера в новёхоньком мундире с серебряным шитьём, она даже радуется, что её держат — желание съездить по глупому лицу кулаком сейчас сильно в ней как никогда раньше. Останавливает, как ни странно, не наличие эсэсовца за спиной, а неприятно знакомый по фотографиям из газет профиль, сосредоточенно следящий за Фредериком.       Врага всегда нужно знать в лицо. Лицо Йозефа Геббельса ей хорошо знакомо.              — Мой мальчик, если она не дура, то уже прекрасно поняла, зачем она здесь.       Шошанна не дура, но посмотрела бы на его лицо, накинь ему на голову мешок и вывези в лес, подумает ли он первым делом о пикнике. Сияющий и наглаженный Цоллер представил её министру пропаганды как «мадемуазель Эммануэль Мимьё, владелицу очаровательного кинотеатра». Худой и пронзительный министр кивал ей с вежливой снисходительностью, не задерживая взгляд дольше положенного приличиями, хотя ей не нужно было и одного взгляда, чтобы понять: Геббельс её оценивает. Пытается разглядеть, что же зацепило его питомца в этой костлявой рыбешке с бледными глазами в бесформенной кофте и брюках, Шошанна и правда не так красива, как девушки из основного зала «Серебряной башни», но гордости ей не занимать: если она услышит хоть что-то, касающееся конкретно мадмуазель Мимьё, она встанет и уйдёт отсюда, напоследок сорвав со стола скатерть и окатив это напыщенное лопоухое лицо брызгами шампанского. И в таком случае получить в спину пулю уже не кажется такой безрадостной кончиной.       Цоллер смотрит на неё взглядом, полным ожидания щенка, ждущего похвалы за принесённый мяч. Она улыбается в той же манере, слащаво воспитанно, чувствуя, как маска прирастает к лицу. Если вопрос с кинотеатром решён и вопросов больше нет, стало быть, она может рассчитывать на то, что Хельштром по левую руку сейчас встанет и проводит её до дверей, убирая нежелательную вошь с глаз важной шишки, а если особенно повезет, то и отвезёт туда же, откуда забрал? Шошанне бы очень хотелось в это верить, она готовится встать и как можно добрее попрощаться с почтенной публикой, чтобы скорее проверить одну теорию на складе плёнок, когда на плечо ей ложится широкая тёплая ладонь, а Геббельс сладко расплывается в улыбке:       — А, Ланда!              А если честно, то полковника Ланду она представляла совсем иначе. Как минимум, убийце семьи невольно рисуешь рога и окровавленные по локоть руки. Ланда выглядит достаточно непринуждённо и даже в меру невинно, только вот Шошанну этим не провести, все внутренности точно через мясорубку пропускает, смешивая в сплошное месиво: пойди разбери, где желание сжаться и убежать, а где птичье клекотание и готовность броситься с одними лишь ногтями ему в лицо и всё-таки попробовать убить. Между «бей или беги» Шошанна всегда выбирала «бей», но оцепеневшая от появления воплощённого монстра из кошмаров Эммануэль не может избрать даже «беги». В моменте Цоллер, да что там Цоллер, даже нелюдимый опасный Хельштром кажутся ей чуть ли не лучшими людьми на земле, она едва удерживается от глупого желания вцепиться Фредерику в руку, умоляя лишь взглядом — что угодно, прошу! — но не оставлять её наедине с полковником. Голос, как подлейший предатель, пропал, поэтому даже попрощаться с Цоллером она не может, бросая оставшиеся силы на то, чтобы собрать невозмутимую мину и посмотреть страху в лицо.       Внешность Ланды могла бы показаться ей приятной. Но у неё есть пару довольно весомых «но», чтобы обаяние полковника никак не отвлекало её от допроса, слишком хорошо притворяющегося непринуждённой беседой.       — Я хотел спросить ещё кое о чём…       Сигарета застыла, так и не дойдя до уголка губ. Шошанна медленно перевела взгляд с тлеющего кончика на Ланду, ощущая, что волосы на загривке начинают вставать дыбом.       Двадцать ударов сердца, в столько укладывается её небольшая жизнь и все яркие воспоминания о ней. Она находит в себе силы непонимающе улыбнуться и вскинуть брови в невысказанном вопросе.       Полковник доверительно наклоняется к ней через стол, весь его вид сейчас выдает мальчишку-заговорщика, что знает, где в городе запрятан клад, а кто из местных посетителей прячет в карманах конфеты.       — Хорошо устроились на новом месте, Шошанна?       Лёд тронулся у неё под ногами. В ушах зазвенело. Он знал. Он знал с самого начала и даже не сомневался. Она почувствовала, что ещё минута — и сдастся, совершенно точно сдастся, и слёзы уже подступают к горлу, сдавливая трахею ухоженными тонкими пальцами, и истерика вот-вот покатится вверх по дыхательным путям, пробираясь сквозь горячую тесноту нервным смешком.       — Волноваться не о чем, что же вы так побледнели? — Ланда ласково улыбнулся, всем видом воплощая сопереживание и участие, готовый в любой момент рвануться вперёд, если она начала бы терять сознание. — Я интересуюсь не ради того, чтобы навредить, нисколько. Мне сейчас нет никакого интереса до вашей крови, мадемуазель Дрейфус, — продолжил он мягко, будто читая лекцию. — Современный мир полон более утончённых категорий. Я лишь отмечаю мастерство вашей игры. И восхищаюсь им.       Ланда отломил ещё кусочек штруделя, спокойно пережевал, разглядывая её. Отложил сигарету в паз пепельницы, предусмотрительно расположившейся в центре стола. Прочистил горло, удовлетворённо наблюдая за тем, как вздрогнули её плечи.       — Наш юный герой, — кивнул он в сторону, где скрылся Цоллер, — выглядит по-настоящему влюблённым. Пылкость такого рода часто слепа и… навязчива. Если она перейдёт допустимые границы и станет вам в тягость, помните: у вас есть, к кому обратиться за помощью. Я помню, за мной числится один старый должок, буду рад исполнить любое ваше желание.       Он отломил ещё кусочек и будто слишком поторопился, поедая его, оставив на верхней губе белый мазок сливок, который тут же слизнул.       — Нужно будет только правильно попросить.       Взгляд Ланды, тяжёлый и оценивающий, испытующе упёрся в её лицо, скользнув и задержавшись на губах на долю секунды дольше приличия, а затем медленно, словно раздумывая о маршруте, спустился по линии её шеи к воротнику блузки. Шошанна заметила это движение. Патологический ужас и возмущение слиплись и провалились в желудок холодным комом, язык присох к нёбу и теперь отказывался ворочаться во рту. Она с абсолютной, унизительной ясностью поняла, какого рода «просьбы» принимает этот человек в оплату за предоставленную помощь.       Она резко поднялась, отодвинув стул со скрежетом.       — Я привыкла решать свои проблемы сама, герр полковник. Благодарю за угощение.       Ланда не стал её останавливать. Он лишь улыбнулся — широко, почти отечески — и кивнул, как бы отпуская капризное дитя.       — Как пожелаете. Но дверь в мой кабинет всегда открыта для вас. Помните об этом.        Поворотным стал вечер, когда дождь хлестал по афишам с лицом Цоллера — тем самым, «героическим», что висело на каждом углу. Она задержалась, перематывая пленку. Тишину взорвал стук в запертую стеклянную дверь. Цоллер стоял под козырьком, мокрый и настойчивый.       — Откройте, пожалуйста! Я забыл… — он что-то кричал, но слова тонули в стекле.       Ошибкой было подойти. Она увидела его глаза — горячие, тёмные, как у несправедливо обиженной дворняги. И когда она покачала головой, сделав шаг назад, он рванул дверь на себя с такой силой, что старый замок с треском поддался.       — Я не могу больше, — его голос дрожал. — Вы постоянно у меня в голове.       Цоллер пах вином и горечью. Шошанна отпрянула к стойке с билетами, но он был быстрее. Его руки обхватили ее талию, прижали к холодной витрине, за которой желтели афиши. Его лицо, слишком красивое, почти девичье, исказилось неловкой гримасой страсти.       — Отпустите.       — Я только хочу поговорить. Почему вы всегда убегаете? — Его голос дрогнул, в нём послышалась обидчивая нота. Тело шутце было худощавым, но сильным, напряжённым до последнего мускула. — Я же не чудовище.       — Фредерик!       — Позвольте мне… просто один раз…       Его губы были влажными и неумелыми. Они скользнули по ее сжатым губам, по щеке, впились в шею. Одна рука сжимала ее бедро, другая грубо накрыла грудь. Отвращение, острое и физическое, подкатило к горлу. Она вырвалась внезапным рывком вниз, заставив его потерять равновесие. Цоллер ахнул, когда её каблук врезался ему в ногу, хватка ослабла. Шошанна отступила к лестнице, медленно, не сводя с него глаз, полных слепой ярости и обиды. Затем щелкнул внутренний замок двери в ее жилую часть, и она прислонилась к дереву, вся дрожа, слушая, как он что-то бормочет с той стороны, бьёт кулаком по косяку — не в ярости, а в растерянной досаде, а потом уходит, гневно пнув стоящую при входе журнальную стойку.       Она не плакала. Шошанна смотрела в потолок, чувствуя, как страх превращается в острую решимость остановить этот беспредел. Цоллер не отступит. Его наигранная нежность вот-вот сорвётся, обнажив ту же стальную решимость, что позволила ему три дня подряд смотреть в прицел и нажимать на спуск. Он заберёт то, что захочет. Просто потому, что может. Потому что он герой, а она — парижская подстилка для немецких солдат.       И тогда она вспомнила другое предложение. И другое лицо.                     На следующее утро она надела самое строгое платье, собрала волосы в тугой узел и пошла туда, где рождались и умирали судьбы.              Кабинет полковника Ланды пахнет дорогим табаком, кожей и властью. Хозяин комнаты — высокий, улыбчивый, пахнущий сигаретами и можжевельником, — ощущается на своей территории всё тем же любопытным, вежливым хищником за огромным столом.       — Мадмуазель Дрейф… простите, Эммануэль! Какая приятная неожиданность, — он поднимается из-за стола, изящным жестом приглашая сесть. Его глаза цвета старого хрусталя скользят по её лицу, вычитывая всё. Напряжение в плечах. Тень под глазами.       Злые слезы стоят в её глазах, пока она впивается ногтями в мякоть ладони. За спиной ее дверь, которую она сама закрыла, хотя должна была держаться как можно дальше.       — Я хочу, чтобы рядовой Цоллер ушёл.       Она смотрит, как Ланда по-птичьи наклоняет голову, сидя в своём кресле, прикладываясь к трубке. Он выпускает струю дыма и встает из-за стола, Шошанна исподлобья наблюдает за тем, как он приближается, а полковник расплывается в улыбке Пер Ноэля и качает головой, замерев мысками сапог ровно напротив острых носов ее туфель:       — Nein-nein-nein, — Ланда смахивает слезинки с её глаз, наклоняя голову и рассматривая пристально, изучая. — Милая Шошанна, ты же знаешь, что я могу уладить любую проблему, от нехватки киноплёнки до квартиры с видом на Железную Даму, — он опускает глаза ниже, позволяя губам растянуться ещё шире в отеческой, жуткой улыбке. — Ты гордая пташка. Но ты меня понимаешь. Шошанна тонко дрожит под нежным прикосновением к её виску, позволяя убрать выбившуюся прядь за ухо. Ланда пытливо заглядывает ей в глаза, выискивая там смирение и принятие.       — Пылкость молодости, — вздыхает полковник точно не ей, а кому-то третьему в этой комнате, и в его голосе звучит театральная грусть. — Конечно, такое внимание со стороны героя войны лестно, но когда оно становится навязчивым… Вы пришли ко мне. Значит, верите, что я могу помочь. Жаль, если это окажется не так. Хотите, попрошу Дитера отвезти вас домой, если боитесь идти в одиночку?       С притворным сожалением он отворачивается, направляясь к столу. Занимает своё место, берёт ручку, медленно откручивает её, желая проверить уровень чернил, и только тогда поднимает взгляд на Шошанну; Ланда смотрит преувеличенно недоумевающе, будто впервые видит её здесь.       — Не отвлекайте меня от работы, мадмуазель Мимьё. Дверь позади вас.       Лицо полковника безмятежно, от него веет странным спокойствием. Шошанна видит это лицо второй раз в жизни, и второй раз оно повергает её в эмоциональный шторм. Она смотрит через плечо на дверь, до которой её проводил Хельштром, и надеется, что майор не имеет скверной привычки подслушивать; это сильно подпортило бы облик педантичного демона в погонах. В голове барабаном грохочет мысль об отступлении, но когда Шошанна кладёт ладонь на холодную латунную ручку, в памяти всплывает холодная и мокрая рука Цоллера, лезущая под блузку и шарящая в районе груди.       Отступать больше некуда. Шошанна оставляет личину Эммануэль на вешалке вместе с сумочкой и оборачивается к столу. Штандартенфюрер нарочито занят чтением очень важных бумаг, но она и правда знает, чего он хочет. Персидский ковёр глушит все звуки, пока она приближается к Ланде. В метре от него она замирает, как попавший в свет фар олень, а потом плавно, по одной, опускается на колени. И тихо шепчет:       — Пожалуйста.              Штандартенфюрер Ланда заинтересованно разворачивается к ней всем корпусом.       — Я не расслышал, фройляйн. Возраст, знаете ли.       Шошанна до крови прикусывает губу, разглядывая начищенные сапоги военного с такой ненавистью, что могла бы испепелить, и поднимает голову, заглядывая в хитро прищуренные глаза.       — Пускай рядовой Цоллер уйдёт. Пожалуйста.        — Желание мадмуазель для меня — закон, — произносит он, и в его голосе звучат сладкие, праздничные нотки, будто он объявляет о подарке на Рождество. — Позвольте же мне совершить один звонок, я клянусь, что это не отнимет много времени!       Шошанна порывается было встать, её ступни болят и немеют, носки слишком острых туфель вынуждены распластываться по полу, царапая лак, и сама она чувствует себя неловко в этой унизительной позе. Но холёная рука заканчивает крутить диск телефона и ложится ей на плечо, останавливая, удерживая на месте ровно между его разведённых ног.       — Hallo, Martin? Das ist Landa, — улыбчиво отвечает полковник, не отводя внимательного серого взгляда от её лица. Он неотрывно следит за ней, шутливо отправляя в трубку наигранные восклицания и посмеиваясь на чужие замечания. Он бросает короткие рубленные фразы на своём лающем языке, и для Шошанны они все сливаются в бессмысленное рычание, но слова «Фредерик Цоллер» и «Остфронт» вселяют надежду, что её вопрос решается прямо сейчас и абсолютно честно. Хотя чего она и ожидает от Ганса Ланды меньше всего, так это честности.       На словах «Bis bald» пальцы впиваются в её плечо особенно сильно и Ланда вешает трубку более чем удовлетворённый собой.       — Ну как, не успели заскучать, Эммануэль? — он улыбается открыто, располагающе; такой улыбке хочется поддаться и ответить взаимностью, но пальцы, стиснувшие кожу под тканью платья до боли, не позволяют ей ни на мгновение забыть, что же представляет собой Ганс Ланда. — Полагаю, вы прекрасно знаете, что моё слово — слово офицера! — слово чести! И я снова весь в вашем распоряжении. Фредерик, кстати, получил новое звание. Гордость нации не может оставаться рядовым солдатом после того, какую услугу оказал Германии. Герр Цоллер наверняка будет счастлив отметить повышение в вашей компании! Как жаль, что его унтер-фельдфебельские звезды ждут его непосредственного прибытия в Вайсрутению для передачи столь богатого опыта новым бойцам. Его поезд уходит завтра утром.              Она непонимающе нахмурилась. Новая должность и название региона ни о чём ей не говорило, но то, что завтра утром Цоллер покинет Париж, Шошанна поняла очень чётко. И это не могло не вызвать вздоха облегчения.       — Я выполнил свою часть сделки, мадмуазель. Мне кажется, теперь, — Ланда мягко приподнял её лицо за подбородок, вынуждая смотреть лишь на него, — ваша очередь исполнить маленькое обещание.       Комната закружилась. Шошанна ощутила, как в горле собирается липкий ком, и постаралась сглотнуть его до того, как станет слишком поздно и она задохнётся.       Ланда сидел, откинувшись на спинку рабочего кресла, наблюдая из-под полуприкрытых век. В его взгляде не было животной похоти Цоллера. Был неподдельный интерес, чем же она собирается расплачиваться за оказанную помощь и какой выбор она здесь увидит.       — Ну же, — прошептал он ободряюще, будто учитель. — Покажи, на что способна, девочка.       Ланда смотрел на неё с родительской теплотой, будто подбадривая подойти к открытой клетке со львом и проверить, взаправду ли на хвосте у него мягкая кисточка. Его пальцы коснулись её виска, мягко отведя выбившуюся прядь волос с лица, и прошли дальше, подцепляя резинку на затылке. Золотистые пряди рассыпались по плечам. Шошанна вздрогнула от этого прикосновения и сглотнула ещё раз.       — Не бойся, — ласково шепнул Ланда, понимающе опуская веки. — Я помогу.              Возвышенность на сером поле форменных брюк более чем красноречиво говорила о том, как давно полковник этого ждал. Шошанна чувствовала, как от волнения потеют ладони и неуверенно подняла их, опустила подрагивающие пальцы на чужие бёдра. Как же было бы проще, если бы он всё сделал сам, не вытягивая из неё эту пародию на желание, если бы всё стояло на своих местах и он брал своё силой, а не превращал это в глупую пародию — как же, ей самой это нужно. Она даже просто с мужчиной не была, а он хочет… такого. Это мерзко, ещё более мерзко, чем то, что он убил её семью и теперь считает себя джентльменом, сохраняя в тайне секрет её родословной. И ещё смеет пытать её, насиловать себя же, разыгрывать спектакль, в котором он настолько для неё значим. Шошанна почувствовала подступающие к горлу слёзы, но решила, что если кому-то и суждено увидеть её слабость, то точно не ему. На счастье, пока она размышляла об этом, глупо уставившись вперёд, Ланде надоело ждать.       Пряжка едва слышно лязгнула, когда он потянул в сторону и разъединил концы пояса. Медленно проведя рукой вверх по кителю, неспешным перебором Ланда расстегнул сначала одну пуговицу, потом другую, потом ещё одну. Неумолимо точно спускаясь всё ниже. Доводя своей методичностью до дрожи. Когда мужчина положил широкую ладонь на брюки, большим пальцем выталкивая пуговицу в прорезь, её взгляд метнулся в сторону двери. Может, ещё не поздно?              Размер неприятно удивил Шошанну. Не то, чтобы она раньше видела члены, но брать это в рот, а тем более пускать туда… Она боязливо попробовала отстраниться, и Ланда это заметил.       — У других были меньше? — он вскинул брови. — Или вы хотите что-то сказать, мадмуазель Дрейфус?       Точно назло колкости, она почти с остервенением потянулась вверх по брючинам, обхватывая одной ладонью ствол. На ощупь он оказался тёплым и твёрдым, Шошанна решилась слегка сжать его на пробу и скользнула большим пальцем поперёк утолщения, тянущегося от самой головки к основанию. Интерес и полное молчание сверху победили брезгливость, девушка неуверенно накрыла выступающую над кожей полосу подушечкой большого пальца и провела по всей длине. Как странно. Палец соскользнул на головку и она смутилась, почувствовав ещё более нежную обнаженную кожу. Медленным круговым движением она обвела и её, когда над головой деликатно отметили:       — Кажется, я понял, в чём причина задержки.       Невольно она напряглась и сжала пальцы сильнее. Ствол имел такую толщину, что большому и указательному не хватало самой малости, чтобы сомкнуться вокруг в колечко. Шошанна глубоко вздохнула и всё же посмотрела в лицо мучителю.       — В первый раз, да? — вопрос был задан каким-то сочувственным тоном, и это ей совершенно не понравилось.       — Да, — едва слышно буркнула она, почти не открывая рта.       — А как же знаменитая французская любвеобильность? — Ланда допустил было ироничную улыбку, но заметив, как нахмурилась Шошанна и поджала губы, подсказал. — Просто думайте, что это леденец. И помните про зубы. Щёки лучше втянуть.       Шошанна почувствовала, как к щекам приливает жар, и решила во что бы то ни стало больше не поднимать глаз выше наградной планки. Значения лент она не знала, и потому смотреть на них было проще, чем на лицо человека, воплощающего в себе самые страшные преступления против мира.       «Как леденец,» — напомнила она себе, выдохнув через нос и склоняясь над членом. Неуверенно лизнула головку — на пробу. Боже, какая же пошлость! Проступившая капля смазки на вкус оказалась мягко-солоноватой, как минеральная вода, и Шошанна зажмурилась, опускаясь ниже, вбирая в рот головку.       Это было… странно? Как леденец, помни, как леденец. Смоченный слюной, кончик легко выскользнул из губ, когда она отстранилась, и когда она снова наклонила голову, пробуя взять глубже, то уже тронутая часть вошла совершенно легко.       Она заглотила примерно половину, когда головка члена мягко упёрлась в нёбо, и Шошанна закашлялась, спешно вытаскивая его изо рта, стремясь побороть рвотный рефлекс. В ушах стучала кровь, щёки горели от стыдливого румянца, она чувствовала, что умрёт, если откроет сейчас глаза и встретит его взгляд.       Тяжёлая рука внезапно опустилась ей на голову, и она машинально постаралась втянуть шею в плечи. Но вместо удара ладонь лишь провела по волосам. Заботливо. Успокаивающе.              Ланда наблюдал за ней из-под полуприкрытых трепещущих ресниц и не мог не признать: девочка особенно красива сейчас, зажмурившаяся, испуганная, сжимающаяся от прикосновения к себе. Ему очень хотелось попробовать кое-что другое, но как же невинны и забавны были эти первые ласки. Он почувствовал, как плоть твердеет ещё сильнее, будто возбуждение могло превзойти уже имеющиеся границы. Она сама выбрала такой способ оплаты, а он — упаси боже! — не насильник, чтобы принуждать к чему-то, нарушающему её моральные принципы. Но, в конце концов, девочка была так хороша и прекрасна в своей неискушенности в любовных науках. Она старалась, хотя поначалу и морщилась. И сегодня он хотел получить всё, что ему причиталось из их маленькой сделки.       — Неплохо, — тихо похвалил он сверху, и его голос прозвучал искренне, как будто он действительно оценивал её старания. — Но можно лучше.       Его рука на середине очередного поглаживающего движения внезапно давит на затылок, наклоняя к члену и вынуждая снова вобрать его в рот. Ощутив такое приятное тепло и слегка коснувшиеся кожи передние зубы, он слегка сместил ладонь, и пальцы вцепились в её волосы у корней, не больно, но неумолимо, собирая их в тугой пучок на затылке. Он задал ритм, настойчивый и неспешный, ведя её голову, как марионетку. Шошанна перестала сопротивляться, позволив телу двигаться по заданной траектории. Это было проще. Выключить разум. Стать инструментом.       Запустив пальцы в золотистые пряди, он уверенно насаживал её голову на член, постепенно ускоряя толчки и чувствуя, как растёт и расползается по телу горячая волна приближающегося удовольствия. Она принимала его, давилась, плакала от пришедшей на смену ласки грубости, унижения и — он знал наверняка — уставшей и ноющей боли в челюсти. И Гансу было хорошо, очень хорошо от её стонов, придушенных всхлипов и этих полубеспорядочных толчков в такое нежное, податливое, девственное горло.       Раз уж так вышло, что в этом плане он первый, то стоило постараться, чтобы такое событие запомнилось ей надолго. Он немного ослабляет хватку на затылке, позволяя проявить инициативу, — и Шошанна проявляет, пускай и замедляется, но сосёт уверенней, чем раньше, и он чувствует щекочущую ласку скользящего по стволу языка, проходящего раз за разом точно поверх пульсирующей вены. Позволив ей попробовать и потренировать новую ласку, он снова находит её затылок и наматывает спутанные волосы на кулак, второй ладонью впиваясь в подлокотник, натягивая такие податливые губы до самого основания и делая финальные, добивающие толчки самостоятельно, прижимая к себе как можно теснее, спуская всё до капли в её влажное, сокращающееся горло.       Когда он наконец отпустил её, она рухнула на пол, давясь, отплевываясь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Воздух жёг лёгкие. Она подняла на него взгляд — тусклый, полный слёз и такой чистой, неразбавленной ненависти, что казалось, должен был сжечь его на месте. — Сукин сын! — прохрипела она, лихорадочно вытирая щёки и губы, будто впитавшие в себя весь позор и унижение, распухшие, маняще-розовые, призывающие сделать что-нибудь ещё.       Ланда полулежал в кресле, его дыхание было чуть учащённым. Удовлетворение было настолько глубоким, что он решил простить маленькой женщине вырывающиеся изо рта проклятия. В другой раз он поимел бы её за такое сквернословие прямо в грязный рот — но чем же он занимался только что? Полковник расслабленно усмехнулся собственным мыслям и потянулся к портсигару, лежащему на столе.       — Quid pro quo, Эммануэль. Мы квиты, — произнёс он спокойно, чиркнув зажигалкой и затягиваясь. Расширенные зрачки в голубых озёрах буравили отряхивающую колени Шошанну с горячей пристальностью. — Хельштром отвезёт вас в кинотеатр. Приятного вечера, мадмуазель Мимьё.       Она вышла, так и не взглянув на него.                     Утром она стояла на перроне, наблюдая за погрузкой. Цоллер, в новеньком мундире, с сияющим от возбуждения лицом, искал её глазами в толпе. Увидел. Его лицо озарилось растерянной, беззащитной радостью. Он помахал ей, крича что-то, чего не было слышно из-за пара и гудка.       Рядом с ней замер Хельштром, поправляя перчатки.       — Поезд отправляется, — произнёс он безэмоционально, изучая суетящихся сотрудников станции, захлопывающих двери и проверяющих колёса. — Больше он вас не побеспокоит.       Паровоз дёрнулся, увозя Цоллера, его неловкую улыбку, его прозрачные глаза — навстречу русским снегам и пулям, которых ему, очевидно, не суждено было увидеть. Шошанна не махала в ответ. Она смотрела, как вагоны тают в утренней дымке, чувствуя во рту привкус пепла, соли и безнадёжной, законченной сделки.       Хельштром тихо исчез, не привлекая к себе внимания, когда убедился, что поезд в сторону Восточного фронта отправился к своей конечной цели с талантливым снайпером на борту. Шошанна осталась на опустевшем перроне одна, обнимая себя руками за плечи, с чувством, что из одной петли выбралась прямиком в другую. И новые силки были сделаны не неумелыми мальчишескими руками, а расставлены расчётливыми, опытными пальцами, которые уже затянули петлю так, что дыхания не осталось вовсе.