Черточки на стенах

Черточка. Еще одна. Маленький погнутый камень царапался о стену с трудом, издавая мерзкий скрипящий звук. Руки дрожали, но Сириус все равно царапал, стряхивая забившуюся в углубление каменную крошку мизинцем с отросшим ногтем. Он не знал, что царапает. Черточка — это просто черточка, не несущая в себе никакого смысла. Блэк уже давно не чувствовал себя человеком, не чувствовал себя животным или хотя бы приближенно к чему-то живому. Он ощущал себя мертвым, лишенным сна и покоя. Почти приведением. Иногда, прокручивая эту мысль о своем мертвом нутре, Блэк истерически смеялся, хотя и это ему казалось чем-то абсолютно инородным — он уже забыл, когда смеялся нормально последний раз в своей жизни. Блэк не понимал, почему в живых остался именно он. Еще черточка. Он сходил с ума. Две линии по горизонтали. Азкабан был холодным и сырым, пропитанный человеческими криками, болью и ненавистью вопреки тому, что стены были изолированы — он не слышал ничего и никого поблизости. Тишина убивала сильнее всего на свете, поэтому даже этот звук камня, выводящего черточки на каменной стене, тот, что еще четыре года назад привел бы Сириуса в ярость своим мерзким скрежетом, давал какую-то отдушину. Холодно. И пусто. Порой, когда начинался шторм, можно было услышать, как о высокие стены Азкабана билась вода с шипящим звуком. Так Сириус не забывал, что где-то за камнем существует жизнь. Где-то бьется вода. Почему выжил я? Для чего? Изогнутая черточка, взмах мизинцем. Выдохнул, откинувшись на холодную сырую стену, пялясь в глубь решетки на длинный и тёмный коридор. Сириус всегда невольно прислушивался к звукам в этом коридоре, даже когда пытался спать в образе пса. Привычка. Знал, что ничего не услышит. Дементоры, молчаливые и уродливые тени, всегда приближались бесшумно. О них говорил холод, покрывающий инеем и наледью и без того холодные стены. Блэку казалось, что они холодные здесь именно поэтому. Сириус знал, что дальше по коридору стоят такие же решетки и камеры, а за ними — уродливые чудовища, которые получили по своим заслугам. Где-то здесь находилась Беллатриса, та, что вместе с братьями Лестрейндж и Барти Краучем-младшим изувечила Алису и Фрэнка. Порой Сириус представлял, что она сидит в камере гордо, как сидела на колдографии в газете четыре года назад — дерзкая, самодовольная и полностью уверена в своей невиновности. Газеты. Сириус ненавидел газеты. Ежедневный Пророк с тревогой сообщает о трагическом событии, потрясшем мир магии… Сириус закрывает глаза, больше не прислушиваясь к звукам из коридора. Кирпичик в стене, которую он выстроил здесь, плотно забетонировав в своей голове, медленно дает трещину. Кулак сжимается. Два дня назад мракоборцы обнаружили тело двадцатилетней Миранды Норы Крауч на окраине Лондона. В горле саднит. Стена трещит сильнее, прорываясь. Девушка, дочь известного главы отдела магического правопорядка Бартемиуса Крауча-старшего, стала жертвой жестокого преступления… Сириус ненавидел газеты. Ненавидел чертову Риту Скитер, которая написала ту газету, будто именно от неё зависели случившиеся обстоятельства и отсутствие выпуска «Ежедневного пророка» могло что-то изменить. Ненавидел себя. И если мысли о Джеймсе помогали Сириусу не сойти с ума в стенах тюрьмы окончательно, мысли о Миранде заставляли его сгнивать изнутри. Потому что Сириус ненавидел себя. Если бы я тогда разузнал все. Если бы я тогда пошел с ней. Если бы я проконтролировал. Если бы я успел. Но ты — не успел. Ты не смог ее защитить так, как обещал. Как клялся ей когда-то. Сириус попытался запихнуть воспоминания подальше, снова заклеить треснувшую стену в тысячный раз, потому что дементоры любили Миранду немногим меньше, чем сам Сириус. Блэк закрывает глаза, чтобы не чувствовать жгучую соль, скатывающуюся по щеке. Удивительно, что он способен на слезы сейчас. Ему снова семнадцать лет, он стоит на вокзале Кингс-Кросс, громко смеется о чем-то с Джеймсом, пока позади готовится к отправке Хогвартс-экспресс. Студенты, юные и счастливые, шныряют по всюду, боясь не успеть на поезд. Рядом стоит девушка, лицо которой расплывается в воспоминаниях Сириуса. Она влюблена, ластится к нему, как кошка, крепко держит за руку. Сейчас он ничего к ней не чувствует. Даже не может толком вспомнить, как ее звали и что потом с ней случилось. Быть может, она тоже уже мертва. — Красивая она такая. Согласись, Бродяга? — поет рядом Петтигрю, мечтательно вздыхая. Тогда Сириус не хотел ему врезать, но сейчас он был бы не прочь разорвать мерзкую крысу на части, чтобы он даже смотреть не мог в ее сторону. Дышать. Не мог дышать. Сириус тоже не может дышать. Его веки дрожат, пальцы сжимаются в кулаки, а слезы катятся из-под закрытых глаз. Блэка начинает трясти сильнее. Ему все еще семнадцать, он на вокзале. Смотрит на ту, о ком поет свои серенады мерзкая крыса. Её лицо светится для него ярче всех, Её длинные волосы цвета ржи струятся по плечам тяжелой копной. Она хохочет, хватаясь за руку Лили. Рядом, точно плющ, вьются Регулус и Крауч-младший. Блэку хочется врезать и им, зная, кем в итоге стали оба. Чтобы они не смели подходить к ней. Не смели улыбаться ей. Воспоминание меняется, но Сириус продолжает смотреть на Неё, как на яркое, не размазанное пятно среди других. Гостиная Гриффиндора, родное, такое воистину потрясающее место — пустует. Миранда кричит на него, пока на диване во вжавшийся комок превратилась крыса. Растрепанный Джеймс появляется в тот момент, когда бешенство Миранды доходит до апогея. Он светится вторым ярким пятном в голове Блэка — такой же растрепанный, заспанный, как в тот день, он спрашивает о криках. Сириус снова не может дышать. Соленая вода хлещет по щекам с новой силой, затекая в уши. — Все в порядке, дружище. У тебя еще есть время поваляться. — Орите в другом месте, прошу вас! — Дружище. Что-то ты не спешишь раздавать Поттеру приказы. Растерял сноровку? — снова появляется Миранда. Питер не друг, милая. Ни тебе, ни мне. Не защищай его, пожалуйста. Семнадцатилетний Сириус кричит на Нее в ответ, а в двадцать четыре, измотанный холодом азкабанских камер, он хочет схватить её за руку, прижать к себе, поцеловать в алые губы, вдохнуть запах имбиря и меда, и никогда больше не подпускать к опасности. Семнадцатилетние Сириус и Миранда в Норвегии. Он чувствует невыносимый жар, растекающийся волной по его телу, но на самом деле дрожит от холода камеры. Пытается совладать с чайником, но все валится из рук. Миранда в полной темноте комнаты смотрится еще ярче, чем обычно. Будто над Её головой образовался светящийся нимб. Она возмущена, хмурит идеальный изгиб бровей. Касается нежной рукой его лба. — Да ты горячий, как кусок угля! Ты почему не сказал, что тебе плохо? Её прохладные, самые любимые руки на всем свете, обхватывают его щеки, заглядывая в глаза. Сириус не понимает, что обхватывает свое лицо собственными руками, чувствуя под подушечками больших пальцев мокрые дорожки слез. — Что ты вцепилась в меня? — морщится семнадцатилетний Сириус. Нет, мой птенчик, не отходи. Не отпускай. Блэк открывает глаза. Смотрит на ту же решетку в Азкабане, кусая сухие губы, чтобы унять дрожь. Он снова хватает камень с пола, подползая к стене. Черточка. Полукруг. Они все еще в Норвегии. После конкурса, Сириус приходит к ней в комнату с чашкой чая, садится рядом. Первый раз они делятся друг с другом болезненным прошлым, а камень вжимается в сырую стену сильнее. — Знаешь, что мы делаем с твоим братом, когда нам грустно? Знаю, милая. Обними меня как можно крепче, поцелуй еще раз. Я до сих пор помню запах твоих духов и вкус той самой помады. Еще одна линия. Их первое совместное Рождество в доме Джеймса. Она садится на мотоцикл Блэка, в страхе визжит, пока морозный воздух обдувает лицо. Сириус чувствует запах ее фруктового шампуня особенно сильно. Она падает возле калитки, знакомится с матерью Джеймса. Юфимия рассказывает Миранде о снимке с Норвежского бала, который до сих пор хранится где-то в тумбочке их с Мирандой дома. В тот же вечер Сириус говорит Ей, стоящей напротив в его куртке, что не влюбляется. И никогда не захочет строить с ней отношения. В двадцать четыре ему хочется выть от этой гнусной лжи, вылетевшей из его рта той зимней ночью. Он хочет любить Её. Он уже влюблен в Неё. Сириус хочет провести с Ней остаток своей жизни. Две линии параллельно. Камень царапает плохо. — Чисто теоретически, если бы я уехала далеко и надолго, ты бы стал ждать меня или нашел другую? Я не хочу ждать тебя, милая. Я хочу, чтобы мы уехали вместе туда, куда ты захочешь. Хочу, чтобы ты не поступала на мракоборца, не возвращалась в Англию, не ходила в ту чертову допросную. Туда, где все оборвалось, как натянувшаяся нитка. Но восемнадцатилетний парень в голове Сириуса молчит. Он смотрит вслед уходящей Миранды, и бросает такое глупое, нечестное: — Ты же не уедешь. Без меня — та часть, которую он не сказал. Изгиб на стене получается кривым и неровным. Блэк видит его размытым из-за слез, которые безудержным потоком хлещут по щекам, а сердце вот-вот выскочит из груди. Они выбирают обои для их дома, держа на руках маленького Гарри. Миранда постоянно поправляет ему шапку. — Когда-нибудь и у нас будет такой. В груди щемит. Блэк судорожно смахивает с щек слезы рукавом грязной тюремной одежды. Колени, на которых он сидит, царапая на стене черточки, начинают болеть, но он не чувствует, задыхаясь от слез. — Я люблю тебя. Обещай, что вечером поиграешь мне на гитаре. М? Я тоже люблю тебя. Я очень люблю тебя. Прости меня, милая. Сириус окончательно заходится в рыданиях, отбросив камень, которым царапал стену. Его тело дрожит, сжимается, словно хочет стать меньше, незаметнее, спрятаться от собственной боли. Где-то на задворках сознания звучит Пол МакКартни. Песня, которую он играл Миранде в Норвегии, тем прохладным вечером, распивая одну украденную бутылку Крауча-старшего на двоих, теперь звучит как эхо прошлого, болезненно ясное и хрупкое. Он ложится на холодный, грязный пол, сворачивается клубком, обнимая себя руками, стараясь сохранить тепло. Но холод камеры пробирается до костей, и только воспоминания о ней дают крошечный, мимолётный огонь. На стене, раскинув свои широкие, как крылья, очертания, виднеется силуэт птицы, который он судорожно выцарапывал. Каждая черточка, каждая линия — это крик его души, его попытка оставить хоть что-то живое, хоть что-то настоящее в этом месте отчуждения. Что-то до боли любимое и далекое.