Картография Молчания

— Налей ещё. Да не жалей вина. — Раздался голос среди шума. Хозяин напрягся, Однако спорить он не стал. Вернулся и, глядя прямо на меня, В его глазах мелькнула жуткая тоска. «Наверное, он видит больше остальных. А может, и нет. Быть может, видит он во мне обычную пьянчугу». Он протянул мне кружку пива. — Держи. — Он ставит предо мною. — Я думаю, с вас хватит на сегодня. Примите лучше это и поделись тем, что лежит в твоей душе. Его зелёные глаза глядели прямо в душу. Я молча помешал рагу — И в это же мгновенье Скатилась первая слеза. Когда последний раз я плакал? Хозяин схмурил брови И ближе подошёл. — Я видел множество людей, — Вдруг осторожно начал он, — То были пьяницы, калеки, Воры, мечи и попрошайки. У каждого своя история. Объединяло их одно: Они искали пониманья. Искали тех, кто просто был готов послушать. И вот твои глаза мне говорят о том, Что держишь ты в себе уж слишком много. Давай, расслабься хоть немного. Я выслушать тебя готов, Глядишь, а может, помогу словцом. Я огляделся. И притихший люд Смотрел на нас из всех углов. Для тех в углу — я стар и сед. Для баб в платках — я дева в час расплаты. Для мужиков — ленивейший чурбан. И только он глядел — как будто видя душу. — Послушай, старче. Быть может, ты когда-нибудь Слыхал про параллельные миры? — Бывало, да. Тут заходил один. Он пропил всё. И, наконец-то, опьянев, Стал говорить мне обо всём. Но грустный вышел с ним исход — Он умер, не дойдя до дома. — Тогда ещё один вопрос. Кого ты видишь здесь? — И указал он на себя. Хозяин снова схмурил брови. Немного помолчал. Потом ответил тихо, без утайки: — Я вижу странника. Уставшего до дна. Он будто рвётся на покой, Но каждый раз срывается обратно. Тут в стороне послышались шумы. Другие постояльцы загалдели, задышали. — А вы, друзья? — я крикнул, встав со скамьи. — А вы кого здесь видите? Скажите! — Ты пьян, старик. — Я пьян? Я трезв. Я трезв уже лет так около пятьсот. А потому ответьте мне. — Я вижу воина! — Раздалось где-то сзади. — А я — девицу! — Я — пророка! — Дитя... — усталый воин произнёс. — А я... — хозяин мнётся. — Я не вру. — Я знаю. И с этого мгновенья Позвольте мне поведать без прикрас О тех деньках, что скрыты под золою, О тех мирах, где я когда-то побывал, О тех, кто стал моею же судьбой. Откуда бы начать? А знаю. Много-много лет тому назад Я был простым студентом. Я грыз гранит наук, Писал стихи в прокуренной каморке. Мечтал о славе. Думал: «Вот он я — творец и скульптор душ. Господь, Так дай же сгореть в мгновение!» Хотел я стать писателем. Великим. На века. И чтобы имя моё звучало. Чтоб женщина любая у окна Вздыхала: «Ах, он мой!» — И чтоб любили. А за спиною — мать. Давно уж старая. Она ждала. Ждала, когда её сынок Проснётся знаменитым И привезёт ей денег и платочек. Я видел, как она сдаёт с годами, Как сохнут руки, как дрожит рука. Но я писал. Я одержим стихами был. Я думал: «Мама, потерпи». Сестра смотрела с болью в сердце. Молчала. Потом собрала вещи И тихо в ночь ушла. Сказала: «Ты в плену своих начал. А я... Я просто жить хочу. Не выживать». Я не простил. Я не искал её. Подумал: «Бросила. Бежала. Предала». А в самом деле — ей просто жить хотелось. В отличие от меня — Живого, но пустого. А годы шли. Я всё писал. Я правил. Рвал. Свершал я судьбы на бумаге. И рассылал в журналы их. Мне отвечали: «У вас талант — вне всяких тут сомнений. Однако не формат. Вы просто устарели». «Пришлите через год. У нас и так хватает дел по горло». «Вы знаете, сейчас не до стихов». А я всё ждал. И тратил дни, занятый Самим собой. А мать теряла кров. Она болела. Я не видел. Я думал: «Это возраст. Всё пройдёт». Я ей с работ — копейку за копейкой. Она благодарила. И молча смотрела на меня. Глаза её просили: «Будь со мной». А я спешил. Опять. Туда, где я Мечтал роман свой дописать. Последний. Мой. Деньги таяли. Работа не ждала. Я смены брал. Таскал мешки. А мать всё говорила: «Брось ты все дела, Поехали на юг. Хоть отдохнём». Я отмахивался: «Он подождёт. Сначала слава и успех». А сам не замечал — Ведь время не идёт — оно летит. И матерей — здесь не у всех. И вот однажды Я присел, повесив голову на плаху. Очередной отказ. Пустой карман. А в кресле — мать, укутана в платок. Молчит. И тишина придавливала так, Что воздух стал тяжелым, как туман. Ни денег, ни надежд, ни сил, ни света. Мечта скукожилась, как старый банный лист. И тут — конверт. В конверте — два билета. На цирк. А от кого — не разобрать. Я думал: «Может, розыгрыш? Обман?» Но мать сказала: «Сходи, развейся, сын. Я посижу. Мне тяжело. А ты пройдись один». Я спорить и не стал. Надел пальто. Пошёл. Нашёл то место. А цирк же зашумел. Горел огнями. Здесь львы, канатоходцы, акробаты. А я сидел и думал о своём. О том, что жизнь, как эти струны, Безжалостно прямо сейчас  Рвется по частям. Антракт. Я вышел покурить. И тут ко мне скользнула тень. Я обернулся — воздух дрогнул, И на скамье, откуда ни возьмись, Сидел он. Клоун без улыбки. Сидел он рядом — ближе, чем позволено. — Привет, писатель. — Откуда ты узнал? — А у тебя на шапке здесь: «Мечта. Тоска. Вопрос». Я промолчал. А он продолжил: — Я слышал, ты устал. Мечта не бьёт ключом? — Откуда ты..? — Я местный клоун. И должен развлекать народ. — А я то здесь при чём? — Смотрю я на тебя и вижу: Ты хочешь славы. Хочешь, чтобы все читали. Чтоб имя твоё все знали. И чтоб мечты не умирали. — Хочу, — ответил я. — Да только толку? Я столько лет впахиваю без продыху, А воз и ныне там. — А ты хотел бы хоть разок Сбежать и всё начать сначала? За славой по пятам бежать? Иль духу может быть не хватит? — Не знаю... Мне просто скучно жить, пойми. Всё серо. Мать больна. Ни денег, ни отрады. Я словно тень. А ты... Ты не шути. — А я и не шучу. Я всё серьёзно. Я знаю способ. Хочешь, расскажу? Ты только руку дай. В знак договора. Я подал. Он её пожал — и улыбнулся. — Ну всё. Теперь не будет спора. Ты мой. Иди. И будет у тебя все хорошо. А я вернусь к другим. Тогда я ничего не понял. Подумал: «Клоун пьян». Пошёл домой и рано лёг в кровать. А утром... Утром мать сидела, попивая кофе. Здоровая, румяна, улыбалась. — Мамуля... А ты чего? Ведь ты ж болела. — Ах это, — отмахнулась та. — Я притворялась. Чтоб ты не уходил, чтоб деньги нёс. Ты столько мне твердил здесь о мечте, А я велась. Какой же ты наивный! Я думала, ты станешь знаменит. Ты извини, а я спешу наладить жизнь. Не знаю, сколько я стоял. К тому моменту, как пришёл в себя, Её уж след простыл. А в сердце — пустота. Мать оказалась мне не матерью. Сестра уехала — давно забыла про меня. Отца я никогда и не видал. И я — один. И я — никто. Я вышел покурить. Потом купил бутылку. Самую дешёвую. Присел в парке. Пил. Всё думу думал. Осмыслял. И клоуна я вспоминал. — Ты дал мне руку, — прошептал. — Ты обещал мне славу. И где ж она? Всё прах. Всё ложь. Здесь всё — сплошная дрожь. Допив бутылку, я пошёл. Куда? Не знаю. И ноги принесли к какому-то забору. Очнулся через сутки. В больнице. Врач сказал: «Ну вы, дружок, Чуть не того. Вас еле откачали. Пейте — знайте меру. И не хворайте никогда». Я слушал. И в груди сверлила боль: Я жив. Но для чего? Кому я нужен? А ночью — приступ. Сердце — стоп. И тьма. И я лечу куда-то. Вдруг — резкий свет. И тот же клоун. Да только вот без грима. — Ну что, писатель? Долетел? — Ты кто? — Я дьявол местный. Ты руку дал. Я обещал тебе Избавиться от скуки. Я обещал? — Ты обещал... — Теперь в судьбе твоей — не скука. Ты будешь жить. Ты будешь умирать. Ты будешь новым человеком! Ты будешь всем. Ты будешь у порога Стоять и ждать. И снова начинать. — Я не просил бессмертия! — Ты просил избавиться от скуки. Я дал тебе миры. Ты будешь всем — и здесь никем. Ты будешь кем угодно! Ты проживёшь это на собственном горбу. Тебе же опыта для книг хотелось? Тогда лови! Ты будешь жить в веках и в каждой шкуре. Ты будешь знать всё о любви и боли. Ты будешь тем, кто был когда-то лишь словами. Ты будешь заново рождаться. Снова. Снова. Пока не скажешь: «Я всё понял. Было. Душа моя — лишь черновик». Я закричал — но голос вдруг пропал. А я проваливался глубже. И понеслось. Века, тела. Я падал в чужие жизни, Как в ледяную воду. Сначала обжигало, Ну а потом я все таки привык. И снова смерть. И снова — взлёт. Я как-то раз очнулся среди злата. На голове — венец. За окнами — ликующий народ. А я — король. Великой державы. Мудрый, справедливый. Так мне когда-то там сказали. Я правил. Строил школы. Заботился о бедных. А сам ходил в простом плаще. Народ любил меня. Однако же министры Всегад были противны: «Он слишком добр», «Он разорит казну», «Он не король, а юродивый». Я знал об этом. Знал — но не хотел вмешаться. Всё думал: «Перемелется. Они поймут.. Ведь я для них же тут стараюсь». Меня не поняли. Однажды ночью ворвались. В чёрных плащах. — Ваше величество, — Шагнул вперёд же тот, Кого считал я другом, — Вы отрекаетесь? — Зачем? — Затем, что народ вас видеть больше не желает. — Так это ж неправда. — Правда. Они в вас видят страшного тирана. — А ты? Кого ты видишь? — Я? — он усмехнулся. — Я вижу мальчишку. Сопливого. С игрушечной короной. — Так значит, видишь правду. Но всё равно убьёшь? И он убил. Удар пришёлся прямо в сердце. И я упал на мраморные плиты, А кровь залила злато. — За что? — собрав все силы во едино,  Решил я все таки спросить. — За то, что не угоден им. И он ушёл. А я лежал. И всё смотрел на потолок, Расписанныйздесь ангелом. Он улыбался мне Но было всё равно. И снова тьма. В другой же раз, открыв глаза, Узрел я кисть. А предо мною — холст. На этот раз — художник. И я писал Мадонн. Святых. Пейзажи. Мои картины засияли. А краски ложились, как живые. Людишки стали приходить. Но других же — зависть их Давила, медленно травила. А после по трактирам зашептали: «Он сам не пишет!» «Душу дьяволу продал». «Он еретик». «И надобно его поджечь». Я слышал. Но всё старался продолжать. И я не мог иначе - Краски звали. И вот однажды в суд меня позвали. — Твои картины — колдовство! — взревели судьи. — Так это ж просто краски. — Краски не могут так светиться. — Ещё как могут. Если есть у них душа. — Душа? — расхохоталися они. — Твоя душа давно продана. Меня приговорили сжечь. На площади сложили сено, хворост. Меня сюда же подвели И привязали ко столбу. — Слова последние? — спросил палач. — А можно мне в толпу смотреть? — Смотри. Никто ж не запрещает. И я смотрел. Тут сотни, тысячи глаз. И в каждом — разное. Одни видали колдуна, Другие — юродивого, Третьи — продажного мальчишку. И только девочка одна Тихонько матери сказал: — А почему здесь дядя горько плачет? Он так красиво рисовал. Огонь метнулся. Я кричал. Но не от боли — От обиды. А после снова тьма. Ещё я был святым. Я жил в пустыне, среди камней. Ко мне ходили исцеляться. Спросить совета — как им жить. И я им помогал. Я руку клал то на больных — и те вставали. Я говорил им слово — и здесь же находили мир. Но слух пошёл по городам. Верхушки церкви испугались. А потому издали тот указ. И привели на площадь. — Кого вы видите? — спросил толпу епископ. И грянул вой: — Черта! Прислужник сатаны! Тогда взглянул я на епископа. Вопрос застыл в моих глазах. Он побледнел. Сглотнул, едва дыша. И тихо прошептал: — Я вижу свет... Прости, но так нельзя. И, отстранившись, крикнул:  «Бейте гада!» А первый камень полетел. Попал он мне в висок. И в свой последний миг Увидел над собою небо. Синее-синее-пресинее. Я был воеводой. Стоял на страже краха. А мой любимый младший офицер Вонзил мне скоро нож под рёбра. — Зачем? — сказал я, падая на карты. — Затем, что слишком яркий ты. А нас не видно рядом. И он ушёл. Я выжил, но войска разбили. Я стал калекой. И продан был в рабы. А был ещё один... не срок — дыханье. Когда я думал: «Всё. Конец петле. Я отыграл своё. Мои скитанья Закончились в той самой тёплой мгле». Я шёл через разорванный посёлок. Дым, глина, трупы, выжженная рожь. И вдруг — сапог задел подол тяжёлый, И ты вскочила: «Ты чего идёшь?» Я не солгал. Сказал, что я калека, Что был солдатом, жив, но сам не свой. А ты впустила. Спрятала. А вечером Накрыла здесь на стол И назвала меня — «родной». Я забывал, кто я. Я отогрелся. Впервые за лет сто тогда. Я не писал, не плакал и не разделся, Чтоб лечь в гробу, — я просто жил.  Рассвет встречал с тобой.  Топилась печка жарко. Ты говорила: «Странный ты какой. То спишь со мной, то смотришь дико, ярко, Как будто я — не я, а свет, покой». Я не сказал. Не смог. Боялся напугать. Я думал: «Дьявол, ты проспорил бой. Я человек. Я чувствую, как пульс мой Стучит в висках. Я всё ещё живой». А по весне пришли они. С востока. Или с запада. Мне нынче — всё равно. Ты вышла за водой и — ненароком Наткнулась на летящее зерно. Оно упало. Прямо в сердце, в спину. Я выбежал — а ты уже в пыли. Держал в руках и всё просил:  « Ты только не уйди». Она ушла. А я стоял над ямой. И понял: нет спасенья нигде. Ни в подвигах, ни в вере, ни в упрямстве, Ни в этой вот проклятой борозде. Я закопал. И даже не заплакал. Слеза — роскошество для мертвецов. Я снова стал скитальцем и собакой, Бредущей вдоль разбитых городов. И дьявол, видно, хохотал: «Ну что, писатель, сладко ли любить? Теперь ты знаешь: даже это — ядом Приправлено, чтоб вечно вечным быть». Я стал врачом в чумном там городишке. Я знал и как лечить, и успокоить как. Но люди видели во мне тут поражонного  И камни мне летели в спину. А город вымер. Я стоял и все смотрел на опустевшие дома. Я был и нищим. Все сидел в мосту. Играл с таким же нищим. Просил всего лишь то гроши и корку хлеба. Однако вот ведь незадача Прохожие видали во мне купца И не давали, только гнали. Я был рабом. И грёб, пока не утопили. Я был ребёнком-сиротой. В приюте меня не любили — Все говорили: монстр, тварь. Никто ни разу так и не прижал к себе. И каждый чёртов раз Мне приходилось просто жить. Я не могу себя убить. И как бы сильно ни устал, Мне приходится снова жить. - И странник замолчал. В таверне стало тихо. — И что теперь? — спросил хозяин. — Теперь? Теперь я здесь. Пью твоё пиво. Рассказ веду я для тебя. А завтра же уйду. И буду снова кем-то. Никто меня здесь не запомнит. — А я запомню, — он сказал. — Запомни, если хочешь. Но не ищи. Я прихожу лишь раз. А после ухожу я навсегда. И странник все допив, Вдруг встал и протянул монету. — За тех, кто видит душу. И вышел прочь. Хозяин долго думал обо всём. Потом взглянул на кружку. На дне, в остатках пива, Вдруг отразился лик — а может, отраженье Того, кто только что сидел вот здесь. Нет, не лица — глаза его пустые. И понял он: Таким же будет всякий, кто лишь однажды Решится заглянуть в чужую душу. А после вышел он во двор. И долго молча наблюдал, Как небо тёмное всё так же здесь сияло. Потом он прошептал: — Господь, уж если ты здесь есть, Даруй ему покой. Хотя бы на одну простую ночь.