Щелкунчик

Голубая луна над Щелкунчиком Осень 1999 года вливалась в город промозглой сыростью. Старые, еще австро-венгерской кладки, стены нашего дома набухали влагой, и в магазинчике на первом этаже пахло известковой пылью, картоном и целлофаном от бесчисленных коробок с пиратскими копиями. Окна выходили аккурат на костел — готический шпиль упирался в низкое, тяжелое небо, и если отойти от прилавка и прижаться лбом к холодному стеклу, можно было разглядеть ступени паперти. Сейчас они пустовали, только голуби нахохлились на карнизах. Лавочек тогда еще не поставили, это потом уже город облагородили, а в девяносто девятом просто серый камень и пожухлая листва. В магазине тепло, стеллажи ломились от аудиокассет «Sony» и «TDK», вдоль стен громоздились стопки видеокассет с боевиками и ужасами, отдельный угол занимали компьютерные игры в мятых коробках и диски с программами — «1С», «Консультант Плюс» и прочая скука, которую брали только бухгалтеры вроде Эдика, брата директора Кости. Эдик был буддистом, вечно улыбался и перекладывал бумажки, а сам Костя появлялся редко, только чтобы забрать выручку и выдать новую партию товара. За прилавком торчали мы вдвоем: я да Серега, его племянник. Сереге восемнадцать, самый возраст кипучей, бестолковой энергии. Он таскал в магазин кассеты с дискотеками, сводил «техно» и «евродэнс», и мог задолбать любой понравившейся песней до чертиков. Последней его жертвой стала дурацкая «Малолетка»: «В голове ни бум-бум, малолетка дура дурой...» — этот мотив звенел в ушах даже ночью, въедался в подкорку, пока я не начинал психовать и не просил заткнуть эту хрень выключив наконец надоедливую музыку. Серега ржал, нарочно выкручивал громкость и подпевал, дрыгая ногой в широченных джинсах. Но в целом мы жили мирно, подкалывали друг друга без обид, и его вечная дурашливость была привычной. В тот день я поставил кассету Николая Трубача, просто так, под настроение. Меланхолия накатила, возраст, развод, бесконечные попытки найти кого-то на долгие, серьезные отношения, но ничего не выходило. Женщины, с которыми я знакомился, смотрели сквозь меня, продавца из захудалого магазинчика, ища взглядом рыбку покрупнее, с машиной и деньгами. А я уже два года как разведен, пробовал, старался найти ту самую, но будто в закрытые бился, только душу вымотал. Из колонок, вынесенных на улицу для приманки прохожих, полился пронзительный, почти надрывный голос: Почему таким создан этот мир, Я не дал бы за него гроша, Пусть Щелкунчик он, пусть он некрасив, Но зато чиста душа... Крутил в руках кассету с каким-то заказом, лениво поглядывал на улицу и вдруг замер. Песня лилась дальше, а я остолбенело глядел на фигуру, возникшую у витрины. Мальчик. Сразу понял — это слово подходит ему больше всего, несмотря на возраст. На вид парню лет девятнадцать, может, двадцать. Он стоял у лотка с аудиокассетами, которые мы выставляли прямо на подоконник снаружи, и перебирал их с какой-то медлительностью. Длинные, черные, как вороново крыло, волосы падали на лицо, скрывая его, пока он не повернулся в профиль. И тогда у меня спёрло дыхание. Тонкие, утонченные черты, словно вырезанные резцом скульптора, который знал тайну идеальной красоты. Бледноватая кожа, почти прозрачная, с голубоватой сеткой вен на висках. И губы. Пухлые, яркие, как у девочки, они выделялись на бледном лице как-то особенно, ярким запоминающим пятном.. А когда юноша поднял голову, то я увидел его глаза: черные, огромные, пронзительные, в них можно было провалиться, как в омут. В них не было наглости или пацанского вызова, лишь глубина и тихая, затаенная печаль. Одет длинноволосый был под стать своей внешности: весь в черном, в заклепках, цепочках, на тонкой шее — ошейник с шипами, на запястьях тяжелые напульсники с металлическими вставками. Металлист, каких я видал немало, но в этом пацане было что-то иное, он не выглядел агрессивным. Брюнет был очень красив, но какой-то нервной красотой, точно принц, заколдованный в уродливую оболочку. Как тот самый Щелкунчик. В руках рокер держал кассету Iron Maiden с жутковатым Эдди на обложке, а сам внимательно слушал Трубача. Пусть Щелкунчик он, пусть он некрасив, но зато чиста душа... Юноша замер, прикрыл глаза на мгновение, а потом повернулся ко мне. Взгляд глаз-омутов встретился с моим, и я забыл, что нужно дышать, а он лишь улыбнулся уголками нервных губ. — Это же про меня..— проговорил юноша. Его голос оказался неожиданно низковатым, с легкой хрипотцой, совсем не подходящий к такой утонченной внешности, но от этого еще более завораживающий. — Песня про Щелкунчика.. Я почувствовал, что парень вовсе не рисуется, он и правда так думает. Длинноволосый видит себя уродцем в этом мире, прячется за шипами с черными волосами, а внутри у него чистая, светлая душа, о которой поет этот надрывный голос из колонок. Сердце гулко ударило в груди, все внутри сдавило: забылся развод, забылась тоскливая бесконечность активного поиска, забываю про неудачные свидания, про то, что завтра платить за квартиру и денег в обрез. Я просто смотрю в эти черные глаза и вижу в них что-то родное. То, что сам прячу глубоко внутри, и то, о чем боялся даже думать все эти годы. Я шагнул ближе и сказал то, что само сорвалось с языка: — Ты... Голос срывается, приходится откашлянуться. Слова выходят тихие, твердые, помимо воли. — Ты прекрасен. Парень вздрогнул, в глазах мелькнуло удивление, растерянность, а потом нежный, едва заметный румянец разлился на бледноватых скулах. Брюнет смутился, опустил голову, пряча лицо за волосами, и принялся суетливо рыться в карманах своих потертых джинсов. Достал мятые купюры, мелочь, быстро пересчитал и молча протянул мне за кассету Iron Maiden. Пальцы у него были длинные, тонкие, с побелевшими костяшками — так крепко он сжимал деньги. Я взял плату. Ладонь обожгло теплом его пальцев, когда они случайно коснулись моих. — Спасибо! — выдохнул он, так и не подняв глаз. Схватил кассету и быстро пошел прочь, вдоль костела, к остановке трамвая. Цепочки и клепки на его одежде тихо звенели в такт шагам, я смотрел ему вслед, пока мог видеть. — Ни фига себе Щелкунчик! — раздалось за спиной. Я обернулся. Серега стоял у стеллажа с дисками, в наушниках, сдвинутых на шею, и лыбился во весь рот. Глаза его горели озорным, шебутным огнем. Он тут же выкрутил громкость на пульте, и из колонок грянуло: «В голове ни бум-бум, малолетка дура дурой!» Но он быстро убавил, заржал и выдал: — Ты чё, Витек, голубой, что ли? На мальчиков западать начал? Ай-яй-яй, дядя! Я выдохнул: обычная Серегина дурашливость, без злобы, без подкола, так, поржать. Мы всегда так общались. И я, вместо того чтобы злиться или оправдываться, вдруг усмехнулся в ответ. В голове всплыла строчка из другой песни, Трубача или Моисеева, сейчас уже не вспомнить, которая часто играла по радио. Я глянул на Серегу и пропел в рифму, пародируя надрывный тон: — Это у меня просто... Голубая луна! Серега зашелся карающим смехом, хлопнул себя по ляжкам и закивал: — Ага, луна! Ясно! Лунный ты наш! — и снова врубил свою «Малолетку» на всю катушку, затанцевал, задергался у прилавка. Отвернулся к окну. Смех смехом, шутка шуткой, а внутри все дрожало, как натянутая струна. Я только что назвал прекрасным парня, почувствовал то, чего не должен был чувствовать. Я – гетеросексуал, разведенный мужик, активный искатель женского внимания, провалился в эти темно-карие, почти черные глаза, как в омут. До самого вечера я нет-нет да поглядывал на улицу, на пустую паперть костела, на трамвайную остановку. Ждал. Чего? Сам не знаю. Чтобы он пришёл снова? Да, наверное. Наверное. Серега к вечеру угомонился, уселся в углу с журналом «Птюч», листал, комментировал фотки, а я все смотрел в окно. Песня Трубача давно кончилась, кассета перевернулась, играло что-то другое, но в голове у меня навязчиво крутилось: «Пусть Щелкунчик он, пусть он некрасив, но зато чиста душа...» Глаза мальчишки, пронзительные, темные, они были в голове всю ночь. Губы эти... Проклятие!! Я не знал тогда, что это было: наваждение, симпатия, что-то большее. Считал себя стопроцентным гетеро, никогда не смотрел на мальчиков, да и не интересовался ими. Эта неожиданная встреча разбила во мне какую-то стену, о существовании которой даже не подозревал. Хотелось одного: увидеть его снова, просто увидеть и все. Смотреть в эти глаза и чувствовать, как внутри все переворачивается. Но я его больше не видел, хотя искал по городу, боясь все равно признаться себе, уже понимал, что чему. Не нашёл. Ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Осень сменилась зимой, магазинчик пережил еще один год, Серега задолбал новыми песнями, а я все всматривался в прохожих у костела, ища запомнившиеся черты лица в других прохожих. Мой Щелкунчик исчез. Растворился в сыром воздухе конца девяностых, оставив после себя только звон цепочек в памяти и странную, сладкую боль под ребрами, которую я не мог объяснить и с которой не знал, что делать. Иногда, когда радио приносит старые песни, ловлю себя на том, что прислушиваюсь к словам очень внимательно. И если звучит тот самый пронзительный голос, у меня сжимается сердце. Ведь это была песня про него и, как выяснилось, про меня тоже. Про то, что внутри каждого может жить свой Щелкунчик, закованный в броню, но с чистой душой. И про голубую луну, которая однажды взошла над старым костелом и осветила то, что я в себе так боялся разглядеть. Если бы не считал всех этих «целителей душ» — психологов, психоаналитиков, психиатров шарлатанами и выжигалами денег, бы давно к ним пошел. И дело было не только в отсутствии лишних рублей, которые они бы с меня тянули, дело было в стыде. В том, что признаться в этом чужому человеку означало бы признаться самому себе вслух, а я не был готов так, на полную громкость.. Магазинчик наш прикрыли. Костя, директор, то ли пожадничал, то ли принципы включил, но отказался дать на лапу «кому надо», и ему устроили показательную порку за контрафакт. Опечатали двери, выгребли товар, составили протоколы. Серега тогда матерился долго, лишился подработки, ушел в какой-то коммерческий ларёк. Я же остался один на один с жизнью, которая требовала есть, пить, платить за жилье. Были и другие работы, но везде мелко, пыльно, нищенски. Торговал то запчастями на рынке, то одеждой в палатке, мыл машины в сервисе. Зарплаты хватало только на самое необходимое и на то, чтобы раз в месяц купить кассету с музыкой, включить её дома и лежать в темноте, слушая старые песни. Я потерял надежду когда-нибудь встретить его, а потом позвонила Ленка. Не та, с которой когда-то пытался построить отношения, а другая, моя подруга юности, в которую был безответно и отчаянно влюблен. Мы не виделись лет сто, и её голос в телефоне прозвучал приветом из другой жизни. — Витек, привет! Слушай, у меня есть знакомая, она тебя мельком видела в том вашем магазине, ещё когда вы торговали дисками. Спрашивала про тебя. Говорит, симпатичный, хотела бы просто пообщаться. Ты как, не против? Понимающе усмехнулся – знаю я это «просто пообщаться»! Когда женщина говорит просто пообщаться с незнакомым мужиком, это всегда значит что-то другое, но возражать не стал. После развода с первой женой у меня не было полноценного секса. Совсем. Дрочить каждый раз, когда накатывало желание, надоело до оскомины. А накатывало часто, и мысли при этом всегда сворачивали куда-то не туда — к черным волосам и красивым губам. Может, думал я, связь с женщиной поможет? Выжжет это наваждение, как каленым железом? Вернет меня в нормальную жизнь, в понятные отношения, где всё просто и правильно? И я согласился. Увидел Ирину в маленьком кафе на набережной. Осень золотила тополя, и я шел туда с чувством, будто иду на экзамен, к которому не готовился. Увидел и опять накатило. Она оказалась другой, не такой, как все, кто крутился вокруг меня раньше. Красивая — это мало сказать. Умная, это чувствовалось во взгляде, в том, как она говорила, как слушала, но главное ударило меня под дых позже, когда я рассмотрел её черты. Черные волосы...Густые, длинные, собранные в небрежный пучок, но я сразу представил, как они рассыпаются по подушке. Утонченное лицо с высокими скулами, почти аристократичное. Полные, чувственные губы, я ловил себя на том, что смотрю только на них. Женщина была того же типа, что и "мой" мальчик, мой Щелкунчик. Только глаза другие, сине-зеленые, цвета морской волны, теплые и живые. Это придавало ей особый шарм, делало не копией, а отдельным человеком. И ей было плевать, беден я или богат. Это выяснилось сразу, в первом же разговоре, я нравился ей как мужчина. С Ирой оказалось легко и интересно. Мы говорили о книгах, о музыке, о жизни, и находилось столько общего, будто мы росли в соседних дворах и знали друг друга всегда. Я забывал о времени, когда был с ней, смеялся, чего не делал уже давно, чувствовал себя живым. Через год мы поженились. Свадьба была скромная, просто расписались в загсе, посидели в маленьком ресторанчике с самыми близкими, и все. Серега пришел, уже повзрослевший, остепенившийся, работал где-то в охране, но всё такой же шебутной и опять врубил какую-то дурацкую музыку, смеша гостей. Ира смеялась, глядя на него, а я смотрел на неё и думал: "Вот оно счастье!" Нормальное, человеческое, правильное счастье. Через год родился Сашка. Сын. Маленький, сморщенный комочек с моими глазами и Ириными губами. Я брал его на руки и чувствовал такое, чего никогда не чувствовал раньше. Любовь, защиту, желание отдать жизнь, только чтобы с ним всё было хорошо! Сын рос, начинал улыбаться, сидеть, потом ходить и говорить. Был живым, ярким мальчиком, с перепадами настроения, то хохочет до истерики, то замыкается в себе на полдня. Мы списывали на возраст, на характер, на то, что просто такой ребёнок. Диагноз поставили, когда Сашка пошел в школу. Биполярное аффективное расстройство. Слова врача упали на на голову, были сравнимы с тяжестью камня. Врачи все объясняли, говорили про терапию, про поддержку, про то, что с этим можно жить. Ира плакала ночами, когда думала, что не слышу, а я сидел на кухне, курил в форточку (хотя бросил уже лет пять назад) и смотрел в темноту. Но я любил Сашку, а как иначе? Он мой ребёнок. Иру любил за то, с каким рвением она боролась за сына, за нас и нашу семью. Жена работала медсестрой в стоматологической клинике, уставала, но никогда не жаловалась. Мы были крепкой семьёй. Неожиданно пришла война. Соседняя страна, с которой жили вроде бы мирно, вдруг перестала быть другом. Они бесцеремонно вторглись на наши земли, отобрали ее часть, установили свои порядки на нашей территории. Я смотрел новости по телевизору и чувствовал, как внутри закипает холодная, тяжелая ярость. Повестка пришла через месяц, и я не собирался прятаться. Дальше военкомат, комиссия, сборы. Ира устроила такую истерику, какой никогда не видел — кричала, что не пустит, что я нужен Сашке, что она без меня не справится.. Я обнимал её, гладил по волосам, целовал мокрые щеки и уговаривал. — Улетайте, — сказал твердо, безапелляционно даже, — в Америку! К твоему другу. Он ведь давно звал тебя! Там безопасно, и Сашке помогут. А я вернусь, обязательно вернусь! Она, конечно же, не хотела, кричала, что никуда не поедет без меня, но я всё же настоял. Знал, что этот друг, с которым Ира когда-то училась, был в неё влюблен, она сама рассказывала, давно еще, в начале наших отношений. Человек надежный, обеспеченный, сможет защитить. А я... я должен был делать то, что должен. Ира с Сашей улетели за две недели до того, как меня забрали в часть. Провожал их в аэропорту, сжимал в объятиях, пока Сашка не захныкал, что больно. Смотрел, как они уходят в стеклянные рукава, как исчезают за поворотом. Ира обернулась в последний раз, глаза сине-зеленые, огромные, полные слез. Я кивнул, мол, всё будет хорошо. И они улетели. Подальше от войны, от хаоса, от смерти, я же пошел воевать. Наступила другая жизнь: окопы, блиндажи, свист пуль, запах пороха и горелого металла. Товарищи, которые становились братьями, потери, которые выжигали душу дотла. Приказы, которые нужно выполнять, и тишина между обстрелами, такая тяжелая, в которой мысли лезут в голову сами собой. И мысли эти, как ни странно, снова привели меня к нему. Щелкунчик. На фронте всё обостряется, чувства, страхи, воспоминания. Там нет места для масок, для игр в «нормальность». Там ты остаешься один на один с собой, и все твои демоны выползают наружу, но мой демон оказался прекрасным. Он приходил ко мне в короткие часы сна, когда удавалось забыться между дежурствами, такой же, как тогда. Не жена, не сын – он. Только теперь я мог не просто смотреть на него, но и касаться, и делать кое-что еще. Просыпался в окопе, под звездным небом, с бешено колотящимся сердцем и стояком, который не спрятать, не скрыть. Лежал, смотрел в небо и думал: почему? Почему он? Почему до сих пор? Прошло столько лет, у меня жена, сын, война, смерть вокруг — а он всё со мной! Перестал бороться. Где-то там, в воронке от снаряда, под свист очередной мины, я наконец признался себе, вслух, одними губами, в темноту: — Я люблю тебя, Щелкунчик.. Это не отменяло любви к Ире, не отменяло отцовства, долга, всего, что было. Это просто было частью меня, раной, которая не зажила за столько лет, тайной, которую я унесу с собой в могилу. Война еще идет, а я жив. Ира пишет письма, шлет фотографии Сашки, сын подрос, чертами все больше напоминает её, только глаза мои. Иногда, в редкие минуты затишья, слушаю песни на смартфоне и вспоминаю наш старый костел, каким я его запомнил: без лавочек, с серыми ступенями и голубями. Его уже, наверное, разбомбили, а может стоит ещё, не знаю. Знаю только одно: где-то там, в этом огромном мире, живет или жил мальчик с черными глазами. Мой некрасивый, как он думал, но по факту прекрасный Щелкунчик с чистой душой. Он, наверное, даже не знает, что сделал для меня, заставляя увидеть себя настоящего. Пусть Щелкунчик он, пусть он некрасив. Но зато чиста душа. Я не дал бы за этот мир гроша. Но за него — отдал бы всё.