Pax Solaris

Интерлюдия: «Старый солдат» «Мы шли на войну как на праздник. Нас провожали цветами, обещали лёгкую победу, говорили, что мы герои. А через месяц мы ползали в грязи, ели крыс и не могли вспомнить, как звали тех, кто погиб рядом в первый день. Я получил медаль. Знаешь, что я чувствовал, когда мне её вручали? Стыд. Потому что жив остался не я — повезло. А те, кто был лучше, кто был смелее, кто был моложе — они там. Им медалей не вручали». — Грайм Стоун, разговор с новобранцами перед отправкой на фронт --- Кантерлот. Призывной пункт. Утро. Грайм Стоун никогда не держал в копытах ничего тяжелее вил. Он работал на хлебозаводе — месил тесто, следил за печами, упаковывал батоны. Работа была тяжёлой, но привычной. Руки привыкли к теплу, к муке, к ритмичным движениям, от которых к вечеру ныли плечи, но не болела душа. Когда повестка пришла, он сначала подумал, что ошибка. Грайм Стоун? Ему двадцать три, он здоров, но он же пекарь, а не солдат. Он перечитал бумагу три раза. Ошибки не было. — Может, отсрочка? — спросила мать, стоя на пороге его комнаты. — Скажешь, что у тебя сердце болит, или... или... — Не болит, — ответил Грайм. — И врать я не умею. Она заплакала. Он обнял её, чувствуя, как дрожат её плечи, и ничего не мог сказать. Утром он пришёл на призывной пункт. Здесь было много таких же, как он. Пекари, сапожники, грузчики, конторские служащие. Все в гражданском, все с одинаковым выражением на мордах — непонимание смешанное со страхом. — Стройся! — крикнул кто-то в форме. — Равняйсь! Смирно! Грайм попытался вытянуться, как учили в школе, но получилось криво. Рядом стоял парень его возраста, кремовый единорог с рыжей гривой, и тоже мучительно пытался понять, куда девать передние ноги. — Ты тоже пекарь? — шепнул Грайм. — Нет. Я на конюшне работал. Грузы таскал. — А я хлеб пёк. — Хлеб — это хорошо, — сказал парень, и они оба неуверенно улыбнулись. Так Грайм познакомился с Барли Хопом. --- Учебный лагерь. Две недели спустя. Учебка была адом. Не потому, что их мучили — нет, инструкторы были суровы, но не жестоки. Просто всё было новым, чужим, непонятным. Винтовка, которую дали Грайму, казалась тяжелее мешка муки. Стрелять он учился долго, первые выстрелы уходили в молоко, отдача била в плечо так, что синяки не проходили. — Целься ниже, — советовал Барли, который схватывал всё быстрее. — И не дёргай. Плавно жми. Грайм целился, жал, промахивался. Потом целился снова. По ночам они лежали на жёстких койках и говорили о доме. — У меня мать одна, — говорил Барли. — Отец умер, когда я маленький был. Она на почте работала. Письма разносила. — А моя дома сидит. Печь уже не ту, старую. Я за ней присматривал. — Вернёшься — присмотришь. — Вернусь, — кивнул Грайм, хотя не был уверен. Иногда, перед отбоем, к ним приходили агитаторы. Молодые пони в серых мундирах, с плакатами, с пафосными речами. — Вы — защитники Эквестрии! — кричали они. — За вами — будущее! Враг будет разбит! Победа будет за нами! Грайм слушал, кивал, но думал о другом. Думал о печи, о запахе свежего хлеба, о матери, которая осталась одна. — Красиво говорят, — сказал он Барли однажды. — Говорят, — согласился тот. — А ты веришь? Грайм помолчал. — Не знаю. А ты? — Я хочу верить, — ответил Барли. — Легче так. На десятый день их построили на плацу. Выдали форму. Серую, новую, пахнущую краской. Грайм надел её, посмотрел на себя в маленькое зеркальце, которое прицепили к стене казармы. Кто-то другой смотрел на него. Не пекарь. Солдат. — Красиво, — сказал Барли, появляясь рядом. — Правда? — Правда, — ответил Грайм. --- Эшелон. Дорога на фронт. Три дня спустя. Поезд шёл на восток. Вагоны были тесными, душными, пахло потом и дешёвым табаком. Солдаты сидели на жёстких скамейках, кто-то спал, кто-то играл в карты, кто-то смотрел в окно на проплывающие мимо поля. Грайм сидел у окна, смотрел, как зелёные луга сменяются серыми равнинами, а те — дымом на горизонте. — Красиво, — сказал Барли, тоже глядя в окно. — Что? — Всё. Поля. Небо. Трава. Мы раньше не замечали, как красиво. Грайм кивнул. В вагоне кто-то запел. Простую песню, которую пели в казарме. О доме, о девушке, о возвращении. — Мы вернёмся, — сказал Барли. — Вернёмся, — ответил Грайм. --- IV. Передовая. Окопы. Первый день. Они прибыли на рассвете. Фронт встретил их тишиной. Странной, неестественной тишиной, когда слышно, как ветер шевелит траву, как где-то далеко кричит птица, как скрипят колёса повозки, везущей снаряды. — Где враг? — спросил кто-то. — Там, — ответил сержант, кивая на восток. — В двух милях. — Почему не стреляют? — Ждут. Грайм смотрел на восток, где за полосой дыма угадывались очертания разрушенного города. Там, в развалинах, прятались те, кого он должен был убить. Он не знал их имён. Не знал, зачем они воюют. Знал только, что если не убьёт их — они убьют его. — Страшно? — спросил Барли, присаживаясь рядом. — Страшно, — честно ответил Грайм. — Мне тоже. Они сидели в окопе, прижавшись спинами к холодной земле, и ждали. Атака началась через час. Грайм не понял, что произошло. Сначала был звук — гул, нарастающий, как приближающийся поезд. Потом земля вздрогнула, и вокруг всё взорвалось. Кто-то кричал, кто-то падал, кто-то пытался стрелять, но было непонятно, куда. — Ложись! — заорал сержант, но его голос утонул в грохоте. Грайм упал на дно окопа, закрыл голову копытами, и молился всем богам, которых знал. Но боги, кажется, были заняты. Когда всё стихло, он поднял голову. Барли стоял рядом. Странно. Нелепо. С винтовкой в копытах, с открытым ртом, с глазами, смотрящими куда-то вверх, в небо, которое стало серым от дыма. — Барли? — позвал Грайм. Барли не ответил. Он медленно, как во сне, опустился на колени, потом упал лицом в грязь. Грайм подполз к нему, перевернул. На груди, там, где была серая ткань мундира, расплывалось тёмное пятно. Большое. Страшное. — Барли! — закричал Грайм, тряся его за плечо. — Барли, вставай! Но Барли не вставал. Глаза его были открыты, но смотрели они в никуда. Грайм сидел рядом с другом, в грязи, под дымным небом, и не мог понять, почему он жив, а Барли — нет. Они же вместе учились стрелять. Вместе надевали серые мундиры. Вместе ехали в поезде и говорили о доме. — Первый бой, — сказал кто-то рядом. Голос был глухим, равнодушным. — Привыкай. Грайм поднял голову. Рядом стоял сержант. Старый, с сединой в гриве, с лицом, которое видело слишком много. — Он был моим другом, — сказал Грайм. — Все они чьи-то друзья, — ответил сержант. — Бери винтовку. Скоро вторая волна. --- Окопы. День пятый. Грайм перестал считать. Дни сливались в один: грязь, стрельба, крики, запах пороха и чего-то сладковатого, от чего тошнило. Он научился стрелять. Научился не думать. Научился есть холодную кашу, спать под обстрелом, не смотреть на тела, которые лежали между окопами, никем не убранные. Винтовка стала продолжением его копыт. Он чистил её, как когда-то чистил печь, и это было единственным, что напоминало о прошлом. Иногда, по ночам, когда стрельба стихала, он слышал голоса. Там, на нейтральной полосе, кто-то кричал. Звал маму. Плакал. Просил воды. Грайм не отвечал. Не мог. Потому что если бы он пошёл туда, его бы убили. А он не хотел умирать. — Слышишь? — спросил сосед по окопу, молодой пегас с перевязанным крылом. — Слышу. — Может, пойти? — Не ходи. Убьют. Пегас помолчал. Потом сказал: — Я бы пошёл. Если бы мог летать. — Не летай. Сиди. Наутро пегаса не было. Грайм видел его тело на нейтральной полосе. Рядом — ещё одно. Тоже серое, тоже чьё-то. Он отвернулся и пошёл чистить винтовку. --- Окопы. День восемнадцатый. Пришло пополнение. Новобранцы были такими же, как они три недели назад. Чистые, испуганные, с горящими глазами. Они смотрели на окопы, на грязь, на воронки от снарядов, и их лица бледнели. — Привыкнут, — сказал сержант, проходя мимо. Грайм смотрел на них и вспоминал себя. Вспоминал, как первый раз взял винтовку. Как первый раз выстрелил. Как первый раз увидел мёртвого. Теперь он не считал убитых. Не потому что их было много — потому что они перестали быть людьми. Враги. Цели. Точки на прицеле. Он нажимал на спуск, видел, как фигура падает, и чувствовал... ничего. Это было страшнее, чем страх. — Как ты? — спросил его новобранец, тот, что стоял рядом. Молодой, с чистой шерстью, с надеждой в глазах. — Нормально, — ответил Грайм. — Привыкнешь. — К чему? — Ко всему. Новобранец хотел спросить ещё, но вдалеке завыла сирена, и Грайм схватил его за плечо, швырнул на дно окопа. — Ложись! Земля вздрогнула. Потом ещё раз. И ещё. Грайм лежал в грязи, прикрывая собой новобранца, и думал о том, что когда-то он пёк хлеб. И это было в другой жизни. --- Полевой госпиталь. День двадцать пятый. Грайм получил ранение не в бою. Он просто поскользнулся на мокрой доске, упал, и что-то хрустнуло в передней ноге. Не смертельно, но ходить было больно. Его отправили в тыл, в палаточный госпиталь, где пахло кровью, йодом и чем-то кислым. — Повезло, — сказал фельдшер, осматривая ногу. — Просто вывих. Через неделю сможешь вернуться. Грайм кивнул. Неделя. Ещё неделя жизни. Он лежал на койке, смотрел в серое небо и думал. Думал о Барли, который не дожил до госпиталя. О пегасе, который хотел помочь раненому. О новобранце, которого он прикрыл собой — тот был жив, его перевели в другую роту. В соседней палатке кто-то кричал. Кричал долго, отчаянно, пока крик не оборвался. Грайм закрыл глаза. — Ты Грайм? — раздался голос рядом. Он открыл глаза. Над ним стоял офицер, молодой, в чистой форме, с папкой в копытах. — Я. — Поздравляю. Вы представлены к награде. За спасение товарища. — Какого товарища? — не понял Грайм. — Новобранца. Тот бой, вы его прикрыли. Он жив, написал рапорт. Грайм смотрел на офицера и не мог поверить. Он просто упал. Просто закрыл собой того, кто был рядом. Это не было подвигом. Это был инстинкт. Или случайность. — Я... не знаю, что сказать, — ответил он. — Ничего не надо. Медаль получите после возвращения. Отдыхайте. Офицер ушёл. Грайм остался лежать, глядя в небо. Он не чувствовал гордости. Не чувствовал радости. Он чувствовал только, что Барли мёртв, а он жив. И что это неправильно. --- Окопы. День тридцатый. Он вернулся в строй через десять дней. Рота, в которой он начинал, была уже не той. Половина — новые лица, которых он не знал. Половина — те, кто остался, но тоже изменились. Глаза у всех были одинаковые — пустые, усталые, ничего не ждущие. — Грайм! — окликнул его сержант. — Ты с нами? — С вами. — Хорошо. Завтра наступление. Говорят, последнее. Прорвём оборону, и всё. Грайм не поверил. Слишком часто он слышал «последнее». Слишком часто оказывалось, что за ним идёт следующее. Но он кивнул. Ночью он сидел в окопе, чистил винтовку и смотрел на звёзды. В Кантерлоте, наверное, сейчас тихо. Мать, наверное, спит. Или не спит, ждёт писем, которых он не писал. — Ты вернёшься, — сказал он себе. — Ты обязательно вернёшься. Но в душе он не был уверен. --- Наступление. Рассвет. Они пошли в атаку на рассвете. Грайм бежал в первой цепи, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рядом падали люди, кричали, звали на помощь. Он не смотрел. Бежал дальше. Стрелял. Перезаряжал. Бежал снова. В какой-то момент он споткнулся о тело. Поднял голову и увидел врага. Тот стоял в двух шагах, смотрел на него, и в глазах его был тот же ужас, что и у Грайма. Молодой. Испуганный. Чей-то сын, брат, отец. Они смотрели друг на друга секунду. Может, две. Потом враг опустил винтовку и побежал. Грайм стоял в грязи, сжимая в копытах оружие, и не мог выстрелить. Не в этого. Не сейчас. Вокруг всё гремело, кричало, умирало. А он стоял и смотрел, как убегает тот, кто мог бы его убить. — Грайм! — заорал сержант откуда-то сбоку. — Вперёд! Не стой! Он очнулся, побежал дальше. Окопы врага были пусты. Они отступили. К вечеру их рота вышла к развалинам деревни, которую никто не мог назвать. Сержант пересчитал бойцов. Половина. Опять половина. — Мы выиграли, — сказал он. — Сегодня мы выиграли. Никто не закричал «ура». Никто не поднял винтовку. Они просто сидели в грязи, смотрели на догорающие развалины и молчали. Грайм сидел отдельно, смотрел на запад, где за горизонтом был Кантерлот. И думал о том, что он жив. И что это — единственная победа, которая имеет значение. --- Штаб дивизии. День сорок пятый. Медаль вручали в штабе. Грайм стоял перед строем, смотрел на серые мундиры, на усталые лица, и чувствовал себя чужим. Он не хотел этой медали. Не заслужил. Он просто упал. Просто закрыл собой того, кто был рядом. — За мужество и отвагу, проявленные в бою, — читал командир, — награждается... Грайм не слушал. Он смотрел на лица солдат, на их пустые глаза, и думал о Барли, о пегасе, о новобранце, который написал рапорт. О тех, кто не вернулся. Когда церемония кончилась, он подошёл к сержанту. — Возьмите, — сказал он, протягивая медаль. — Что? — Возьмите. Я не хочу. Сержант посмотрел на него долгим взглядом. — Не дури, парень. Это твоя награда. — Я не заслужил. — Заслужил. Ты жив. Это уже много. Сержант развернулся и ушёл. Грайм остался один с медалью в копытах. Смотрел на неё и видел не героизм. Видел лицо Барли. Видел пегаса на нейтральной полосе. Видел того молодого врага, который не стал стрелять. Он сунул медаль в карман и пошёл в казарму. --- Кантерлот. После войны. Грайм вернулся домой в сером мундире, с медалью в кармане, с пустыми глазами. Мать встретила его на пороге, плакала, обнимала, не могла нарадоваться. — Ты вернулся, — шептала она. — Ты вернулся. — Вернулся, — ответил он. Он не мог рассказать ей, что видел. Не мог сказать, что стал другим. Что прежний Грайм, пекарь, который месил тесто и думал о завтрашнем дне, остался там, в окопах, вместе с Барли. Через месяц он вышел на работу. Печь была старой, но работала. Тесто пахло так же, как раньше. Хлеб получался такой же, как всегда. Но руки дрожали. И иногда, когда за окном гремела гроза, он падал на пол и закрывал голову копытами, и мать сидела рядом, гладила его по гриве, ничего не понимая. — Всё прошло, — говорила она. — Ты дома. Всё прошло. Грайм кивал, но знал: ничего не прошло. Он принёс войну с собой. Она жила в нём, в его руках, в его глазах, в его тишине. --- Война продолжалась. Новобранцы уходили на фронт, и некоторые из них возвращались. Но никто не возвращался прежним. Грайм Стоун прожил долгую жизнь. Работал на хлебозаводе, женился, вырастил детей. Ходил в церковь по воскресеньям и молился Богине-Императрице. Медаль лежала в шкатулке, и он никогда её не носил. По ночам ему снились окопы, Барли, и тот молодой враг, который не стал стрелять. Он просыпался в холодном поту и долго сидел в темноте, прислушиваясь к дыханию спящей жены. — Всё прошло, — шептал он. — Всё прошло. Но он знал: ничего не проходит. --- Конец интерлюдии