Pax Solaris

Интерлюдия: «Хироптерра» «Они думают, что Найтмер Мун — это просто безумная принцесса, захватившая власть. Они не знают, что она — богиня. Настоящая. Та, кто помнит нас. Та, кто зовёт. Тысячу лет мы ждали в пустыне, строили заводы, копили сталь. Тысячу лет мы верили, что она вернётся. И вот — она вернулась. Не та фальшивка, что бродит по Мейнхеттену. Настоящая. И она зовёт нас домой». — Из проповеди Жреца-Легионера в храме Нового Аякачтли --- Хироптерра. Столица Новый Аякачтли. Рассвет. Здесь, на северо-западе Зебрики, рассвет был не золотым. Солнце поднималось над Зебрикой, но его лучи гасли в густом смоге, который день и ночь выбрасывали трубы заводов. Небо над столицей Хироптерры всегда было серым — серым от стали, от угля, от молитв. Новый Аякачтли не был похож на города Эквестрии. Здесь не было уютных улочек, цветочных клумб и кафе с открытыми террасами. Город был вырублен в скальном основании древнего плато — лабиринт туннелей, залов, арсеналов, уходящий вглубь на десятки этажей. Над землёй виднелись только шпили храмов и башни заводов, соединённые мостами из чёрного металла. Всё остальное — под землёй. В безопасности. В ожидании. Главный храм Нового Аякачтли стоял в центре города, на самой высокой точке плато. Его стены были сложены из чёрного камня, привезённого из Эквестрии тысячу лет назад — в те времена, когда беженцы Найтмер Мун бежали из королевства, спасая свою веру. Внутри храма не было статуй. Не было алтарей в привычном смысле. Только огромное зеркало из полированной обсидиановой стали, в которое смотрели легионеры, когда молились. В зеркале отражалась не их столица. В зеркале отражалась луна. Кошмарная луна. --- Новый Аякачтли. Зал Легионерского Совета. Легионерский Совет собирался редко. Только когда вопрос требовал единогласного решения. Сегодня был именно такой день. Шесть членов Совета сидели за чёрным обсидиановым столом, на котором лежала карта. Не Зебрики. Эквестрии. Восточная её часть была отмечена алым — там, где правит Найтмер Мун. Та, которую они ждали тысячу лет. Или не она? Первым говорил Отэм Бриз. Фестрал, чьи спокойные глаза скрывали ум стратега, отточенный десятилетиями планирования. — Сигнал подтверждён, — произнёс он, и голос его эхом разнёсся под сводами. — Найтмер Мун вернулась. Кровавая луна над Мейнхеттеном. Наши агенты подтверждают: она реально вернулась. — Это она? — спросила Эмеральд Лайт. — Та, кого мы ждали? Или фальшивка? Лунар Хэйл закрыла глаза. Когда она заговорила, голос её звучал иначе — глубже, древнее. — Она говорит с нами во сне. Она требует. Она зовёт. Это она. Настоящая. — Но она же захватила власть, — заметил Лайтнинг Чарм. — Она правит Мейнхеттеном. Почему она не пришла к нам? — Потому что она проверяет, — ответил Этёрнал Эклипс, фестрал с холодными глазами. — Тысячу лет мы ждали. Тысячу лет она ждала. Она хочет убедиться, что мы достойны. — Как она убедится? — спросил Стоун Пэлисейд. — Она послала нам знак, — тихо сказал Лунар Хэйл. — Её войска сражаются на востоке Эквестрии. Армия Селестии давит на них. Если мы поможем — она примет нас. Если нет... Она не закончила. — Значит, будем помогать, — жёстко сказала Эмеральд Лайт. — Сколько мы можем перебросить? Отэм Бриз развернул карту, ткнул копытом в Эквестрию. — Три легиона. Двадцать тысяч бойцов. Вооружение, боеприпасы, провиант. Этого хватит, чтобы переломить ситуацию на фронте. — А флот? — Четыре транспорта. Маршрут через южные моря, мимо Ацтлана. Кабалерон нас не тронет — он нейтрален. — Когда? — Через неделю. Если начнём подготовку сегодня. Совет молчал. Шесть пар глаз смотрели на карту, где алым горела восточная Эквестрия. — Голосуем, — сказала Эмеральд Лайт. Шесть копыт поднялись одновременно. — Принято единогласно. --- Новый Аякачтли. Военный порт. Три дня спустя. Порт Нового Аякачтли был вырублен прямо в скале, с выходом в узкую бухту, скрытую от чужих глаз высокими утёсами. Здесь стояли военные корабли — серые, угловатые, с высокими трубами, из которых валил чёрный дым. Их строили годами, втайне, на деньги, которые копили десятилетиями. Теперь они выходили в море. Погрузка шла круглосуточно. Легионеры — в серой форме, с алыми нашивками на воротниках — грузили ящики с оружием, боеприпасами, провиантом. Никто не суетился, никто не кричал. Тысяча лет ожидания научила их терпению. — Сколько идти? — спросил молодой легионер у своего командира. — Две недели, — ответил тот. — Если погода не подведёт. — А потом? — А потом — война. Настоящая. Та, ради которой мы готовились. Молодой легионер кивнул. В глазах его горел холодный огонь — тот самый, который зажигается в глазах тех, кто готов умереть за веру. В порт въехала процессия. В центре — платформа, на которой стояла Лунар Хэйл. Она была в боевом облачении — чёрная броня, алая накидка, на груди — символ кровавой луны. Легионеры замерли, приветствуя. — Братья! — крикнула она, и голос её разнёсся над бухтой. — Сегодня великий день! Тысячу лет мы ждали! Тысячу лет готовились! И вот — она вернулась! Найтмер Мун зовёт нас! — СЛАВА! — заревела толпа. — Мы идём не за добычей! Мы идём не за славой! Мы идём, чтобы служить! Чтобы доказать, что мы достойны! Чтобы показать всем, кто сомневался — вера наша истинна! Найтмер Мун — наша богиня! И она ждёт нас! — НАЙТМЕР МУН! НАЙТМЕР МУН! — ревели тысячи глоток. Лунар Хэйл подняла копыто, и шум стих. — Легионы! На корабли! Мы выступаем! Легионеры двинулись к трапам — ровными рядами, как на параде, но без парадной спеси. Они шли на войну. Они шли к своей богине. Четыре корабля отошли от причалов на рассвете следующего дня. На палубах стояли легионеры, смотрели на серое небо над Новой Аякачтли и чувствовали, как внутри поднимается что-то, что они считали потерянным. Надежду. Или то, что они называли надеждой. Они не знали, что ждёт их в Эквестрии. Не знали, примет ли их Найтмер Мун. Не знали, вернутся ли они когда-нибудь. Но они шли. Потому что вера не спрашивает «зачем». Вера говорит «надо». --- Мейнхеттен. Швейная мастерская Рарити. Тот же день. Война ещё не пришла в Мейнхеттен. Город жил своей новой, лунной жизнью. Патрули ходили по улицам, но они не мешали торговле. Лавки работали, кафе были открыты, пони ходили по своим делам. Конечно, было холоднее, чем раньше — луна не давала столько тепла, сколько солнце. Но люди привыкали. У них не было выбора. Рарити сидела за швейной машинкой и шила офицерский мундир. Серебряное шитьё на воротнике, алые вставки, чёрная ткань. Она делала это так часто, что руки двигались сами. Строчка ложилась ровно, нить не путалась, ткань не морщилась. — Хорошая работа, — сказала надзирательница, проходя мимо. — Полковник будет доволен. Рарити кивнула, не поднимая головы. Она не знала, что где-то на юге, в порту Нового Аякачтли, грузят на корабли ящики с оружием. Не знала, что эти ящики отправятся в Мейнхеттен, чтобы её работа стала ещё нужнее. Не знала, что война, которая казалась далёкой, скоро придёт и сюда. Она просто шила. Потому что шитьё было единственным, что она умела. --- Новый Аякачтли. Храм. Ночь после отплытия. Лунар Хэйл стояла перед обсидиановым зеркалом одна. В зеркале отражалась кровавая луна. Огромная, алая, пульсирующая, как сердце. — Мы сделали, как ты велела, — прошептала она. — Легионы ушли. Они придут к тебе. Они будут сражаться за тебя. Они умрут за тебя. Зеркало молчало. — Ты примешь нас? — голос её дрогнул. — Ты примешь меня? В зеркале что-то изменилось. Луна стала ярче. И в её свете проступило лицо. Не то, что в Мейнхеттене. Другое. Более древнее. Более страшное. Более... настоящее. — Я всегда ждала вас, — прошелестел голос. — Я всегда верила. А теперь — идите. Придите ко мне. Покажите всем, что значит служить истинной ночи. Лунар Хэйл упала на колени. — Мы придём, госпожа. Мы обязательно придём. Свет погас. В зеркале снова отражалась только луна. Старая фестралка поднялась, вытерла слёзы. На её лице застыло выражение — не надежды. Уверенности. Она знала: они не зря ждали тысячу лет. --- Мейнхеттен. Улицы. Та же ночь. Над Мейнхеттеном висела кровавая луна. Пони шли по улицам, закутавшись в тёплые плащи. Где-то играла музыка, где-то смеялись дети, где-то спорили торговцы. Город жил своей жизнью, не подозревая, что на юге, в порту далёкой страны, уже подняты паруса. Офицер, тот самый, чей мундир шила Рарити, стоял на балконе своей квартиры и смотрел на луну. Он думал о том, что война идёт хорошо. Что скоро они возьмут Кантерлот. Что после победы он вернётся домой, к семье, которую не видел месяцами. Он не знал, что на его мундире, который только что закончила шить Рарити, уже завтра будет красоваться новая нашивка. Не знал, что эта нашивка означает переброску на другой фронт. Не знал, что там, на юге, уже плывут корабли с легионерами, которые пришли служить его королеве. Он просто смотрел на луну и мечтал о мире. --- Море. Борт транспорта «Верная Ночь». Неделю спустя. Корабли шли вдоль побережья, держась вдали от чужих портов. Молодой легионер стоял на палубе и смотрел на горизонт. Там, за водой, за землёй, за горами — была Эквестрия. Та, о которой он слышал только в проповедях. Та, которую он должен был завоевать во имя богини. — Страшно? — спросил его товарищ, подходя к борту. — Нет, — ответил молодой. — Я ждал этого всю жизнь. — Я тоже. — Товарищ помолчал. — А ты веришь, что она примет нас? — Должна. Мы же шли к ней тысячу лет. Они замолчали. Ветер трепал гривы, солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в алый цвет. Не такой, как луна — другой. Но тоже красивый. — Скоро, — сказал молодой. — Скоро, — ответил товарищ. Корабли шли на север. К войне. К богине. К судьбе, которую они выбрали сами. --- Мейнхеттен. Швейная мастерская Рарити. Утро. Рарити закончила мундир. Она расправила его на манекене, отступила на шаг. Серебряное шитьё сияло, алые вставки переливались, чёрная ткань лежала идеальными складками. Красиво. Очень красиво. — Хорошо, — сказала надзирательница. — Полковник заберёт сегодня. Рарити кивнула. Она уже не плакала, заканчивая работу. Не могла. Слёзы кончились. Она села за машинку, чтобы начать следующий мундир. Руки двигались сами. Строчка ложилась ровно. Нити не путались. В мастерскую вошёл офицер. Не тот, для кого она шила — другой, с усталыми глазами и нашивками, которых она не видела раньше. — Это для меня? — спросил он, кивая на мундир. — Для полковника, — ответила надзирательница. — Полковник переведён. Я теперь здесь. — Он подошёл к манекену, провёл копытом по рукаву. — Хорошая работа. Кто шил? — Она, — надзирательница кивнула на Рарити. Офицер посмотрел на неё. В глазах его не было злобы. Только усталость. — Как вас зовут? — Рарити. — Рарити, — повторил он. — Вы хорошо шьёте. Мне нужны будут ещё два мундира. Моим офицерам. — Сделаю, — ответила она. Он кивнул и вышел, забрав мундир. Рарити снова склонилась над машинкой. Строчка была ровной. Она даже не заметила, как начала работать. --- Четыре корабля Хироптерры шли к берегам Эквестрии. На их бортах — двадцать тысяч легионеров, готовых умереть за свою богиню. В Мейнхеттене, столице Лунной Империи, пони жили своей жизнью, не зная, что скоро их город станет ареной новой битвы. А Рарити шила. Шила мундиры для тех, кто будет сражаться. Для тех, кто будет умирать. Для тех, кто, возможно, уже завтра наденет её работу и пойдёт в бой. Она не знала, что эти мундиры будут сражаться не только с армией Селестии. Что скоро на фронт прибудут новые войска. Что война, которая казалась далёкой, становится ближе с каждым днём. Она просто шила. Потому что это единственное, что она умела. Потому что если строчка ровная — значит, она ещё жива. --- Конец интерлюдии