Тени

      Я вам так скажу: бойтесь не тех тварей, что из леса приходят. Бойтесь тех, что в вас живут. С самого рождения. Под ногами вашими лежат и ждут.       Меня Егором кличут. И история моя не похвальба и не сказка на ночь. Я её кожей помню. И сейчас, когда луна светит, вздрагиваю. Потому что знаю теперь, кто я есть на самом деле.       А началось всё с пустяка.       В том году морозы стояли трескучие. Деревня наша от мира за лесами пряталась, и хорошо пряталась, никто к нам не ходил, мы никуда не совались. Жили себе, хлеб жали, детей рожали, стариков хоронили. Обычное дело.       Первым сбрендил Степан. Вышел на крыльцо, глянул на солнце и давай орать. Орал, орал, а потом как побежит вокруг избы, и всё по кругу, по кругу. Мы смотрим, а тень его от него отдельно бегает. В другую сторону. Степан по солнцу, тень против солнца. Столкнулись они за углом, и Степан упал. Подняли - мёртвый. А тень его, говорят, в лес ушла. Я сам не видел, врать не буду, но старухи божились.       После Степана и пошло.       У меня тень никогда не баловала. Я мужик спокойный, работящий, от сохи да от топора не бегал. Жил один, баба у меня померла годов пять назад, дети в город подались. Ну и ладно. Мне тишина в радость.       В тот вечер я сидел у печи, лапти доплетал. Луна светила, белая, как глаз у покойника. Тихо так, даже сверчок не скрипит. Я глянул на стену, где тень моя лежала, и обмер.       Она на меня смотрела.       Понимаете? Тень она же плоская, у неё лица нет, а смотрит. Не знаю как, но я чувствовал: два глаза из этой черноты на меня уставлены. Я моргнул и она моргнула. Я голову повернул и она повернула.       - Ты чего? - говорю, а сам крест нашариваю.       Она молчит. Только чернота её гуще стала, будто наливается чем-то.       Я крест поднял, к ней протянул. А она как дёрнется! Вся стена ходуном пошла, будто полотно на ветру. И звук, а шелест, словно тысячи ног по сухой листве бегут. Кинулась она на крест, и я увидел: сквозь него проходит. Свободно, как вода сквозь сито.       Тут я, признаться, испугался. По-настоящему, до холодного пота, до дрожи в коленях. Я крест на груди носил, медный, батюшкой свяченый. А эта дрянь сквозь него, как сквозь пустоту.       Я вскочил, кинулся к двери. А она уже там. На двери. Лежит чёрным пятном и ждёт.       - Не выйдешь, - шепчет. Шепчет! Голоса нет, а слова в голове как гвозди.       - Кто ты? - спрашиваю.       - Я - это ты. Только без кожи, без мяса, без костей. Чистый ты. Настоящий.       - Врёшь, - говорю. - Я - это я. А ты тень моя, от света рождённая, со мной умрёшь.       Она смеётся. Беззвучно, но всё нутро мне выворачивает.       - Свет, что ты знаешь о свете? Свет - это ложь. Он показывает только то, что снаружи. А я то, что внутри. Я твоя злость, твоя похоть, твоя жадность. Я всё, что ты в себе прятал, когда при людях был. Я это ты, Егор. Настоящий ты. А тот, кого ты собой считаешь, это просто корка. Тонкая, как береста. Я сейчас выйду, и корка лопнет.       Я закричал. Заорал так, что, наверное, во всей деревне слышно было. Кинулся на неё, кулаками в стену бить. А она сквозь меня, и холод от неё страшный. Не тот холод, что с мороза, а внутренний. Мёртвый.       Бил я, бил, пока руки в кровь не разбил. А потом упал на лавку и смотрю: она на стене, как была. Только теперь не одна. Рядом с ней ещё тени. Степанова, Кузьмихина, Анисьина. И много других. Вся стена чёрная от них. И все на меня смотрят.              - Выходи, иди к нам. Не мучайся.       А я не пошёл. Вцепился в лавку и сидел до рассвета. Как солнце взошло они и пропали. И моя тень на место встала, под ноги, как положено.       Я думал отмучился, ан нет.       С того дня жизнь моя кончилась. Днём я ходил, ещё работал, а каждую ночь она приходила. Садилась напротив и смотрела. Рассказывала мне про меня самого. Такое рассказывала, что я сам про себя не знал. Как я завидовал Степану, когда тот избу новую ставил. Как я на Анисью заглядывался, когда её мужа в лесу задавило. Как я радовался втайне, когда у соседа корова пала. Всё, всё она знала. Всю грязь, что у меня на дне души лежала.       - Это не я, - шептал я. - Не я.       - Ты, -отвечала. - Самый настоящий. А добрый Егор, работящий Егор, Богу молящийся Егор - это маска. Кожа. Пузырь, который сейчас лопнет.       Я пить начал. Не помогло. Она и пьяного меня видела, и валяющегося в грязи, и матерщиной кроющего всё святое. И радовалась. Говорила: «Вот он. Вот он настоящий. Наконец-то наружу вылез».       Я к батюшке пошёл. Упал в ноги, всё рассказал. Батюшка выслушал, помолчал, а потом говорит:       - Нечисть это, Егор. Креста не боится, потому что в тебе самом гнездо свила. Надо постом её морить, молитвой, смирением. Чтоб ты чистым стал, тогда и она сгинет.       Я пост держал. Молился до кровавого пота. В церкви отстаивал службы, пока ноги не подкашивались. Добрые дела делал, последнюю рубаху отдал. А она смеялась.       - Думаешь, Бога обманешь? Бог видит, он знает, что у тебя в душе. А там я. Я там хозяйка. И не выгонишь, потому что я - это ты.       И ведь правда. Чем больше я молился, тем чёрнее она становилась. Чем больше добра делал, тем злее она на стену шипела. Я её питал. Каждой молитвой, каждым поклоном, каждым добрым делом ее толще делал. Потому что внутри у меня, под коркой хорошего Егора, сидел этот гад и жрал. Жрал моё смирение, мою святость, и только сильнее становился.       Я понял это в ночь на Крещение.       Лежу, не сплю. Она на стене, чёрная, огромная, всю стену заняла. И тишина. Даже ветра нет. Вдруг слышу шаги. За окном. Кто-то идёт по снегу, хрустит. Подошёл к избе, остановился. Стук в дверь.       - Егор, открывай.       Голос мой. До последней хрипотцы мой. Я встал, подошёл к двери. Руки трясутся.       - Кто? - спрашиваю.       - Я. Ты. Открывай, чего боишься?       Я открыл. Стоит на пороге - я. В точности. Тулуп мой, шапка моя, борода моя, глаза мои. Только глаза эти на меня смотрят и не мигают.       - Здрав будь, пусти погреться. Дорога дальняя была.       Я посторонился. Он вошёл, шапку снял, повесил на гвоздь. На лавку сел, руками к печи потянулся.       - Хорошо у тебя, тепло. А у нас там холодно. В лесу. Всю зиму мёрзнем.       - Кто? - спрашиваю.       - Тени. Все, кто от людей ушли. Степан, Кузьминиха, Анисья. Много нас теперь. Целая деревня. Живём помаленьку. Только холодно. И тоскливо. Без людей-то.       Он повернулся ко мне. Взял меня за руку. Рука у него тёплая, живая. Только пальцы длиннее, чем у меня, и ногти чёрные.       - А ты чего здесь сидишь? Пойдём с нами. Места хватит. Свои ведь. Родные.       Я глянул на стену. Там, где моя тень была, — пусто. Чистая стена, луна светит. А та, что на лавке сидит, — тени у него нет. Вообще. Сидит человек — а под ним пусто. Как будто он сам тень, а света боится.       - Ты кто?       Он улыбается. Широко так, по-родственному.       — Я - это ты, Егор. Только снаружи. А ты - это я, только внутри. Пора нам местами поменяться. Устал я там, в лесу. Хочу домой, к печке, к горячему хлебу. А ты ступай, погуляй. Лес посмотри. Теней наших посчитай. Авось понравится.       - Не пойду, - говорю. - Я здесь хозяин.       - Хозяин? А ну глянь на руки.       Глянул. Руки мои стали прозрачные. Сквозь пальцы печку видно. И край у пальцев чёрный, будто обгорелый.       - Это что? - кричу.       - А это ты тенью становишься, - говорит он ласково. -Потому что я настоящий. А ты так, морок. Светом наведённый. Сейчас свет уйдет и растаешь. А я останусь.       Я кинулся к двери. Распахнул, а там лес. Чёрный, огромный, до неба. И в лесу — тени. Стоят между сосен, смотрят. Степан, Кузьминиха, Анисья. И много других, незнакомых. Всех, кто когда-то в нашей деревне жил. Всех, кого тени съели.       Я обернулся. Тот, другой, сидел на лавке, спину грел. И на стене за ним моя тень. Моя! Я глянул под ноги а моей тени нет. Ни подо мной, ни около. Пусто.       - Иди, - говорит он. - Иди, не бойся. Привыкнешь. Все привыкли.       Сделал шаг. Потом ещё. Вышел на крыльцо. Холодно, ветер, снег летит. А я почти не чувствую. Потому что тело моё уже не тело, так, дымка над снегом.       Сзади дверь закрылась. Стукнул засов.       Я пошёл к лесу. Тени расступились, приняли в круг. Холодно, темно, тихо. Только где-то далеко, в избе, тепло и свет. И тот, другой, теперь там живёт. С моим именем, с моей жизнью, с моей печкой.       А я здесь.       Смотрю на деревню и жду. Когда новый кто-нибудь выйдет. Когда тень его оторвётся и место займёт. Тогда и я, может, согреюсь. Хоть на миг.       А вы говорите - тени. Тени - это мы. Те, кого вы носите под ногами и не замечаете. А внутри у вас мы и есть. Самые настоящие. Ждём, когда корка лопнет.       Не верите? А вы гляньте на свою тень, когда луна полная. Гляньте и спросите: «Кто ты?»       Только не удивляйтесь, если она ответит.        P.S. Мы всю жизнь боимся темноты снаружи. А надо бояться той, что внутри. Потому что внешняя тьма честная, она сразу убивает или отпускает. А внутренняя - лживая. Она лежит у твоих ног, повторяет каждое твоё движение, а сама ждёт. Ждёт, когда ты устанешь, когда сдашься, когда перестанешь отличать себя от неё.