Сказка о драконьей жадности

      Жар бил в лицо даже сквозь зачарованное забрало. Каждый вдох обжигал горло, а едкий дым лез в щели, чтобы осесть на языке. Роберт перекатился, но походило это уже на падение набок. Очередная струя пламени ударила в пол ровно там, где он лежал мгновение назад. Камни мостовой лопнули от жара, выплюнув раскалённую крошку. Осколки забарабанили по нагруднику.       Доспех раскалился. Поддоспешник давно пропитался по́том насквозь, но сам металл держался: не плавился, не деформировался, даже не жёг кожу сквозь ткань. Три поколения королевской семьи надевали эти латы. Три поколения они выдерживали то, от чего обычная сталь давно бы потекла. Мерцание тончайшей гравировки вдоль кромки наручей тонуло в отблесках пламени. Роберт уже не видел её, просто знал, что лишь благодаря ей ещё жив. Сапфиры нагрудника потемнели от копоти, серебряная чеканка на наплечниках покрылась жирным налётом сажи. Вся роскошь доспеха сейчас выглядела примерно так же, как чувствовал себя его владелец. Потрёпанно.       Радовало лишь одно — он ещё мог встать.       Меч в руке казался вдвое тяжелее, чем в начале, а щит Роберт потерял ещё при первом ударе хвоста, отбросившем его к дальней стене. Левое плечо ныло так, будто из него выдернули кость и неправильно вставили обратно.       Когти легко, почти небрежно проскребли борозды в брусчатке. От зверя несло жаром, как от распахнутого горна, и этот жар нарастал с каждым выдохом. Воздух между ними дрожал и плавился. Горящие жёлтые глаза дракона нашли его.       Двое стражников с копьями метнулись на помощь. Храбрые, отчаянные, бесполезные. Хвост дракона у основания был толщиной в доброе бревно, так что он прошёлся по ним, как метла по сору. Крик одного оборвался ударом о стену. Второй отлетел к распахнутым дверям, и Роберт заставил себя не думать о том, поднимется ли из них хоть кто-то.       Сейчас нельзя думать ни о чём, кроме следующего шага. Потом ещё одного. Вперёд, к зверю, потому что расстояние — это не спасение, а простор для пламени.       Вблизи получилось разглядеть кольцо.       Оно проступало на пальце правой лапы. Тяжёлое, золотое, наполовину утонувшее в чешуе. Единственная деталь, которая напоминала о том, что перед ними перевёртыш, а не дикое животное. Единственная деталь, которая могла их спасти.       Дракон набрал воздух. Роберт успел запомнить этот звук. Низкий, утробный гул, от которого вибрировали рёбра. Через секунду будет огонь. Принц не стал уклоняться. Он рванулся вперёд.       Пламя прошло над головой. Роберт почувствовал, как жар лизнул спину и затылок. Зашипели и свернулись остатки плюмажа на шлеме. Мостовая обожгла даже сквозь наколенники. Не останавливаться. Дальше, ближе, под брюхо, где жар слабее, а чешуя тоньше.       Правая лапа была прямо перед ним. Огромная, с пальцами толщиной в предплечье, вдавленная в пол под весом тела. Кольцо тускло поблёскивало.       Роберт замахнулся.       Меч — единственное, что не подводило его сегодня, — вошёл в чешую, плоть и кость с таким сопротивлением, что руки загудели до самых плеч. Клинок лёг чуть ниже второго сустава. Роберт дорубил рывком, вложив в удар весь оставшийся вес.       Два пальца отделились от лапы. Тяжело, мокро, с хрустом, который принц будет слышать ещё не одну ночь.       Рёв ударил по ушам. Роберт отшатнулся, инстинктивно прижав ладони к шлему в бесполезном жесте, а лапа дёрнулась вверх, едва не снеся ему голову. Горячая кровь, густая и тёмная, как дёготь, брызнула на нагрудник и забрало, залив обзор.       А потом он услышал треск. Не камня. Не дерева. Чего-то живого.       Кольцо звякнуло о камень и откатилось в сторону, принимая истинный размер. Золото потускнело мгновенно, будто в нём задули огонь.       Дракон рассыпался. Другого слова Роберт подобрать не смог. Чешуя пошла трещинами, как пересохшая глина, и отпала пластами, открыв под собой кожу. Обычную, человеческую. Крылья сложились с мокрым хрустом, просто втянулись в лопатки. Тело сжималось, кости щёлкали, позвонки хрустели, перестраиваясь, и каждое движение сопровождалось скрежетом, от которого сводило зубы. Рёв превратился в крик. Потом — в хрип. Затем — в тяжёлое, рваное дыхание.       Среди обломков упал на колени мужчина. Высокий, плечистый, но всё же не зверь. Правую руку он прижал к груди.       На ней не хватало двух пальцев.

* * *

      Чейз молчал ровно столько, чтобы Роберт успел пожалеть о сказанном, но недостаточно, чтобы передумать.       — Полоумный мальчишка, — наконец резюмировал он и начал массировать виски, видно, чтоб всё-таки не браниться на своего будущего правителя. По крайней мере сейчас.       В кабинете главного советника пахло чернилами, тёплым деревом и остывающим воском. На столе между ними громоздились стопки судебных протоколов, накопившихся за полгода разбирательств. Шесть месяцев допросов и заседаний, которые ровным счётом ни к чему не привели. Подсудимый не назвал своего имени. Не раскрыл происхождения. Не выказал ни раскаяния, ни страха перед приговором, который с каждым днём становился всё более очевидным.       «Людишкам всё равно не под силу драконье наречие», — вот и весь ответ, который они получили после третьей попытки установить личность обвиняемого. Сказано это было с таким великодушным снисхождением, будто дракон не в кандалах сидел, а оказывал им честь своим присутствием.       Имя ему дали без его на то согласия. Один из тюремных стражников однажды заметил, что заключённый первые дни ещё пытался выдуть из себя пару искр, чтоб разогреть еду, и слово Фламбе прилипло мгновенно. К удивлению всех, дракон не оскорбился. Может, не понял. Может, понял и счёл ниже своего достоинства реагировать. А может, ему просто понравилось, как звучит. С ним никогда не угадаешь.       — Я понимаю, как это звучит, — спокойно возразил Роберт, хоть это стоило ему некоторых усилий. — Но это хоть какой-то план.       — План, — повторил Чейз, скривившись так, как мало кто себе позволял в разговоре с наследником. — Помиловать дракона, который разнёс несколько конвоев с налогами граждан…       — Три.       — …убил двух стражников, покалечил пятерых…       — Четверых. Один симулировал ради компенсации.       — …и чуть не прикончил тебя самого! — не унимался Чейз.       Роберт подавил желание поморщиться. Не потому что он был неправ, а потому что контраргументов у самого Роберта было слишком мало. Точнее, всего один — пустая оружейная стойка в восточном крыле. Место, где четыре месяца назад ещё стоял доспех.       Под веками тут же возник образ, от которого до сих пор сжималось горло: распахнутая витрина, выбитый замок, пустота на бархатной подставке — и в этой пустоте отпечаток, повторяющий контуры нагрудника. Идеальный, аккуратный, как след на свежем снегу. Кто бы ни украл доспех, он знал, что берёт, и знал, как это сделать тихо.       Два месяца Роберт искал сам. Легально, через коронные розыскные грамоты и гарнизонные рейды. Обыскали каждого скупщика краденого от столицы до побережья, перетрясли три ярмарки, допросили две гильдии. Ничего. Доспех будто растворился.       Тогда принц сделал то, за что Чейз отчитывал его первый раз. Нанял людей с другой стороны закона. Бывших — формально бывших — разбойников и контрабандистов. Ведь кто поймёт вора лучше вора? На практике это означало, что наследный принц платил людям, которых по идее должен был вешать, и молился, чтобы об этом не узнал совет.       Они-то и принесли единственную зацепку: доспех, скорее всего, в Проклятом лесу. Или его провезли через лес. Или кто-то видел нечто похожее в лунную ночь, но этот «кто-то» с тех пор сошёл с ума, так что показания вызывали вопросы. С другой стороны — помутнение рассудка было явно магической природы, так что, может, бедолагу пытались заткнуть.       Проклятый лес раскинулся на сотни акров и имел репутацию места, откуда либо не возвращались, либо возвращались другими. Прочёсывать его людьми означало отправить их на медленную, страшную и совершенно бессмысленную гибель. Нужен был кто-то, кого лес не сможет убить так легко. Нужен был кто-то, кто хотел бы найти украшенный сапфирами и серебром нагрудник, серебрённые наручи и шлем с чеканкой тоньше паутины. Кто-то, чьё нутро загорелось бы от одной мысли о подобных сокровищах.       Кто-то, кто сейчас сидел в подземелье и ждал смертного приговора.       — Риск есть, и я это понимаю, но… — Роберт тяжело вздохнул и перестал держать голос идеально бесстрастным. — Доспех — это всё, что у меня осталось.       Он не стал добавлять от кого. Не пришлось. Чейз знал его отца. Чейз нянчился с Робертом те долгие зимы, что его не было рядом. Чейз нёс гроб.       Повисшая тишина была тяжёлой. Советник не отвёл взгляда, но в его лице что-то дрогнуло. Он наконец расслабился и опустил плечи.       — Я понимаю, — произнёс он тише. — Но закон не знает слова «понимаю». Он знает слово «основание». Их три, — он загнул мизинец. — Беременность.       — Исключено по очевидным причинам, — Роберт позволил себе мрачную полуулыбку, которая тут же исчезла.       — «За особые заслуги перед короной с присвоением титула и земель…»       — Слишком расточительно. Земли потом не отобрать, а титул рыцаря сделает его равным многим при дворе. Мне не нужен вассал, мне нужна ищейка.       — Тогда остаётся только… — Чейз запнулся, словно слова застряли у него в горле.       — Брак с членом правящей династии, — закончил за него Роберт. Спокойно, чего не ждёшь от единственного прямого наследника, а значит, и кандидатуры на роль супруга дракона. — Брак расторгнуть проще, чем отобрать поместье. Пара подписей, одна-две крупные ссоры с клириками и признание союза недействительным после того, как доспех вернётся на место.       — Если доспех вернётся на место, — с нажимом влез Чейз.       — Когда, — ещё более жёстко ответил Роберт.       В комнате повисла тяжёлая пауза. Слышно было, как за окном шумит ветер. Долгие взгляды пересекали комнату, было ясно, что просто так никто из них не собирался уступать. В итоге Чейз попросту рухнул в своё кресло и пригладил седые волосы.       — Драконы — не люди, мой мальчик, — тихо, почти шёпотом произнёс он. В его голосе зазвучали нотки наставника, который когда-то учил Роберта держать меч. — Они моногамны до фанатизма. Ты слышал легенды об истинных парах?       Роберт раздражённо дёрнул плечом.       — Сказки для детей.       — Не сказки. Их пламя не обжигает тех, с кем они связаны, и я сам это видел.       — Ему грозит плаха, — напомнил Роберт. — К тому же я не жду верности. Пусть найдёт доспех и летит на все четыре стороны искать себе пару.       Чейз замолчал. Роберт видел, как он перебирает документы. Это была уже маленькая победа, но принц знал, что радоваться рано.       — Допустим, — скрипуче прозвучала капитуляция. — Допустим, дракон согласится, хотя я в этом сомневаюсь. Лорды…       — Будут только рады.       Ответом на перебивание было раздражённое зырканье. И всё же Чейз с интересом приподнял брови, как бы разрешая обосновать мысль.       — У меня нет наследника, — продолжил Роберт, и голос его стал ровным и деловым, будто он зачитывал торговый договор. — Если я заключу брак, который заведомо не даст потомства, корона после моей смерти перейдёт к одному из лордов. Уверен, они будут надеяться на то, что свадьба состоится.       Тишина длилась несколько ударов сердца — Роберт их считал, потому что от напряжения пульс ощущался везде, от висков до кончиков пальцев. Чейз стоял у стола, упираясь в столешницу костяшками, и смотрел на принца так, как иногда смотрят на чужих детей, узнавая в них знакомые черты. Роберт видел этот взгляд и раньше. Каждый раз, когда советник обнаруживал в нём отца, а за следующим поворотом — пугающее отцовское упрямство.       — Твой отец, — начал Чейз и тут же остановился, будто наткнувшись на что-то острое. Помолчал. Перестроил фразу. — Он никогда не шёл через дыры в законах.       — У моего отца никогда не крали доспех, — ответил Роберт.       Его деда называли Робертом Мудрым. Нельзя сказать, что это прозвище ему не подходило. Он привёл страну к десятилетию небывалого достатка, сам спроектировал свои латы и женился на непревзойдённой колдунье, их зачаровавшей. Отца ещё при жизни нарекли Робертом Великим. Теперь же над принцем нависла угроза стать Робертом Голым или получить другой нелестный эпитет.       Но этого не будет. Роберт уже решил, что он вернёт себе доспех, и не важно, что ради этого придётся сделать: выйти за дракона или спалить весь Проклятый лес.

* * *

      Камера была просторнее, чем полагалось обычному заключённому. Не из милосердия — из необходимости: обычная оказалась слишком мала. Когда Фламбе впервые попытались втолкнуть в стандартную, он ударился головой о притолоку, и трое конвойных потом неделю ходили с синяками. Не потому что дракон сопротивлялся: просто инстинктивно дёрнулся, а в тесноте этого хватило.       Сейчас он сидел у дальней стены, привалившись к ней спиной. План Роберта Фламбе выслушал без интереса и с полузакрытыми глазами. Роберт позволил себе несколько секунд, чтобы по-настоящему разглядеть его, без дыма и пламени между ними.       Фламбе был огромен. Даже сидя на полу, подтянув одно колено к груди, он создавал впечатление, будто камера была выстроена вокруг него, а не он помещён сюда насильно. Широкие плечи, тяжёлые руки… Полгода в цепях и на тюремной похлёбке должны были хоть как-то отразиться на теле. Должны были, но не отразились. Дракон выглядел так, словно его тут кормили на убой, хотя Роберт лично видел рацион, и на нём исхудала бы и дворовая кошка.       Чёрные волосы, давно немытые, падали на лицо и плечи спутанными прядями. Борода делала лицо старше и одновременно скрывала черты. Роберт всё же помнил Фламбе без неё.       Зато глаза остались теми же. Янтарные, тёплые по оттенку и абсолютно холодные по выражению. Они светились. Не метафорически, не «блестели в свете факела» — именно светились, слабо и ровно, как угли, в которых ещё теплится жар. Зрачки были чуть у́же человеческих. Вертикальные. Это замечали не сразу, но стоило заметить, и уже невозможно было перестать видеть.       Левая рука Фламбе лежала на колене, правая — на полу рядом с бедром. Кандалы соединяли запястья тяжёлой цепью. На правой руке мизинец и безымянный обрывались после первой фаланги. Культи давно зажили, затянулись гладкой, чуть более тёмной кожей. Это единственное, что напоминало об их первой встрече. Единственное видимое.       Роберт устал от тишины, и потому качнулся на трёхногом табурете и, не говоря ни слова, достал из поясного кошеля кольцо. То самое. Золото тускло блеснуло в полумраке.       Реакция была мгновенной, хоть Фламбе и попытался её скрыть. Зрачки расширились, пальцы левой руки дрогнули и тут же сжались в кулак. Мышца на челюсти обозначилась и пропала.       Кольцо легло на ладонь принца, и он начал нарочито неспешно перекатывать его между пальцами.       — Красивая вещь, — заметил Роберт. — Как ты зачаровал его так, чтоб оно росло и уменьшалось с тобой во время смены формы?       — Не твоё ползучее дело, — оскалился Фламбе.       Вот и первый ответ за минут пятнадцать переговоров. Роберт знал, куда бить. Жадность драконов не совсем беспочвенна: золото, серебро и драгоценные камни были для них проводниками магии. Естественно, попытка дразнить заключённого ключом от его свободы вызвала реакцию.       Голос Фламбе был низким, с хрипотцой — не от болезни, а от устройства горла, не вполне приспособленного для человеческой речи. Слова выходили медленно, с ощутимым усилием. Согласные звучали твёрже, чем нужно, гласные тянулись дольше положенного, а ударения падали туда, куда драконье наречие их ставило, а не туда, куда их ждал общий язык. Полгода в человеческом окружении почти не сгладили акцент.       — А ты так и не ответил на мой вопрос, — напомнил Роберт.       Фламбе откинул голову назад. Закрыл глаза. Пару секунд Роберту казалось, что дракон просто заснул, но потом тот тихо, с ленцой заговорил:       — Что помешает мне просто скинуть тебя со спины над Проклятым лесом?       Роберт открыл рот, чтобы ответить.       Не успел.       Воздух слева от них лопнул. Каменная стена за ним никуда не делась, она просто перестала быть преградой. Из неё показался кончик меча, по ширине превосходившего многие тесаки. Клинок прошёлся вниз без усилий, оставляя за собой поток света, а также запах гари и серы. Из портала шагнула женщина.       «Шагнула», впрочем, слово неточное. Она заявилась в камеру так, как проходят в собственную гостиную: не глядя под ноги, не пригибая голову, с абсолютной, непоколебимой уверенностью. Портал схлопнулся за её спиной с тихим вздохом.       Роберт привстал с табурета. Фламбе впервые за весь визит подобрался и выпрямил спину. Цепи звякнули.       Она была выше дракона. Это стало очевидно не сразу, потому что голову вошедшей венчали закрученные спиралью рога. Но нет. Даже если вычесть рога, она всё равно смотрела на Фламбе сверху вниз. И он это заметил. И ему это не понравилось.       Кожа у и без того незаурядной женщины была красной. Не розоватой, не румяной, а красной. Насыщенного, глубокого, ровного тона, как хорошо обожжённая глина.       — Малевола, — представилась она и подмигнула Роберту. — Я полагаю, мы как раз подошли к моей части.       — Точно вовремя, — с облегчением кивнул тот в ответ.       Фламбе перевёл взгляд с демоницы на принца. Обратно на демоницу. Снова на принца. Янтарные глаза потемнели.       — Зачем ты привёл демона? — произнёс он, и раскатистый голос всё больше напоминал рычание.       — Чтобы мы оба могли быть уверены, — как можно ровнее сказал Роберт. — Сделки демонов нерушимы. Если мы заключим договор при ней, ни одна сторона не сможет его нарушить. Я не смогу обмануть тебя. Ты не сможешь сбросить меня с высоты.       Зубы, которые у драконов даже в человеческой форме были чуть острее и чуть длиннее положенного, обнажились сильнее. Фламбе подался вперёд и натянул цепи. Малевола, не обращая на это ни малейшего внимания, опустилась на корточки рядом с ними. Движение при её росте выглядело одновременно плавным и слегка нелепым.       — Условия, — произнесла она, доставая из воздуха свиток чёрного пергамента и перо, мокрое от чернил без чернильницы. — Я слушаю.       Фламбе смотрел на свиток. На перо. На свои руки в кандалах и на кошель у пояса Роберта. Каждый взгляд был молчаливым «за» или «против». Дракон думал. Дракон решал. Тишина в камере воцарилась на достаточно долгое время. Факелы потрескивали. Цепь покачивалась.       — Мне возвращают кольцо, — наконец сказал Фламбе.       — После того как найдёшь доспех и вернёшь его, — уточнил Роберт.       Пауза.       — Даже после завершения сделки ты не можешь возобновить суд против меня. Я буду считаться полностью свободным.       — Очевидно.       — Не очевидно, — огрызнулся Фламбе. — Мне нужны гарантии.       Роберт прищурился и едва проглотил слова о том, что как-то поздно он вспомнил о порядочности. Фламбе выдержал взгляд, не мигая.       Малевола записывала. Перо двигалось по чёрному пергаменту, оставляя строки, мерцавшие тусклым золотом, — единственное золото в этой комнате, на которое Фламбе не смотрел.       Условия выстраивались одно за другим: кольцо возвращается после выполнения задания, Роберт сопровождает дракона лично, брак заключается как основание для помилования и не может быть использовано во вред ни одному из супругов, ни одна сторона не причиняет другой вреда на время действия договора. Каждый пункт Малевола зачитывала вслух, и каждый раз оба либо кивали, либо торговались за формулировки с упрямством, достойным рыночных торговок.       — Если доспех не найдётся? — спросил Фламбе, когда условия, казалось, были исчерпаны.       — Найдётся.       — Если нет?       Роберт сжал челюсть. Потом разжал.       — Если нет — брак расторгается, ты получаешь кольцо и свободу. Но не раньше, чем через три полные луны поисков.       Фламбе хмыкнул. Звук получился утробным, вибрирующим, и Роберт почувствовал его рёбрами прежде, чем ушами.       — Три луны в браке, — протянул дракон, и в его голосе впервые за весь разговор послышалось нечто, отдалённо напоминающее мрачное веселье. — С принцем, который отрубил мне пальцы. Ваши барды будут в восторге.       — Наши барды будут петь то, что им скажут.       Малевола выпрямилась, подняв свиток на уровень глаз обоих. Золотые строки мерцали мягко и ровно, как светлячки над ночным полем. Текст договора был завершён.       — Подписи, — сказала она, протягивая перо.       Роберт расписался первым. За последний год он подписал столько документов, что рука работала на одной мышечной памяти.       Перо перешло к Фламбе. Дракон взял его несколько неловко, слишком крупные пальцы обхватили тонкий стержень. Он замер над свитком. Роберт видел, как горят янтарные глаза, пробегая строку за строкой, и видел, как Фламбе поставил подпись. Какой-то острый и угловатый знак, похожий на руну или на след когтя.       Пергамент вспыхнул по краям — не огнём, а тем же тусклым золотом — и свернулся сам, исчезнув в ладони Малеволы. Демоница поднялась, расправив плечи, и камера стала ощутимо теснее.       — Договор заключён, — произнесла она, и слова прозвучали не как констатация, а как гвоздь, вбитый в крышку. — Нарушение невозможно.       Она обвела обоих неспешным, оценивающим взглядом, — и в её тёмных глазах промелькнуло что-то, что Роберт не сразу опознал. Это было любопытство.       Фламбе же снова встал в защитную позу, как только чёрный свиток исчез. Читалась в этом какая-то обычная для драконов брезгливость. Практически любой из них считал себя выше дел с «ползучими», уж тем более нерушимых контрактов.       — Всё ещё не верю, что ты водишь дружбу с демонами, — пророкотал он. — Я думал, корона предпочитает более… светлые методы.       — Не только с демонами. — Малевола хитро улыбнулась, обнажив ряд слишком идеальных зубов. Она подмигнула Роберту и выжидающе уставилась на него.       Вздохнуть пришлось глубоко. От самой диафрагмы. Потом Роберт полез в карман.       Связка ключей звякнула в тишине камеры неожиданно громко. Фламбе уставился на неё. Роберт видел, как дракон напрягся всем телом. Ждёт подвоха. Проблема была в том, что подвоха заготовлено не было.       Роберт вставил ключ в замок левого браслета. Металл щёлкнул. Кандал раскрылся и упал на пол с глухим стуком. Запястье под ним стало темнее и грубее остальной кожи от постоянного трения.       — Всё-таки, ты мне теперь почти муж, — сказал Роберт, берясь за второй замок. — Можешь познакомиться с остальными.       Фламбе не ответил. Он смотрел на свои руки. Левую сжал в кулак, разжал, снова сжал. Медленно, словно проверяя, что пальцы всё ещё слушаются. Правую просто опустил вдоль тела. Обрубки чуть дрогнули.       Камера, которая секунду назад была просторнее обычной, немедленно стала тесной. Стоя в полный рост, дракон возвышался над принцем на добрых полголовы. К тому же осанка у Фламбе, несмотря на полгода каменного пола вместо постели, оставалась такой, будто его с рождения учили бальным танцам. Скорее всего, так и было.       Малевола, единственная, кому рост дракона не доставлял неудобств, взмахнула клинком. Воздух послушно раскололся, впустив в камеру свет, шум и запах, не имевший ничего общего с тюремной сыростью. Пахло потом, кожей и маслом для клинков.       — Прошу, — она указала на портал мечом, отчего приглашение напоминало скорее угрозу.

* * *

      Тренировочный зал располагался под западным крылом дворца, в подвале, о котором помнило человек десять от силы. И это если считать Малеволу за человека, а она предпочитала, чтобы так не делали. Когда-то здесь хранили вино. В углу до сих пор стояла бочка, в которой мог встать в полный рост взрослый мужчина. Но место оказалось неудачным. То ли недостаточно глубокий погреб, то ли ещё что, но сусло тут кисло. И вот спустя пятнадцать лет простоя здесь обитали люди, которым Роберт платил за то, что в приличном обществе квалифицировалось как уголовщина.       Зал был длинным, с низкими каменными сводами и колоннами, между которыми кто-то натянул верёвки для сушки белья. Вдоль дальней стены стояли стойки с оружием — не парадным, а рабочим, с потёртыми рукоятями и зазубринами на лезвиях. Земляной пол был утоптан до каменной твёрдости, а в нескольких местах подозрительно прожжён.       Фламбе переступил порог и замер.       — Добро пожаловать, — вполголоса сказал Роберт, — в то, за что Чейз однажды меня повесит.       Первым их встретил звук. Ритмичный, тяжёлый, как удары кузнечного молота, но без железного звона. Мешок с песком в дальнем углу зала раскачивался с амплитудой, неуместной для чего-то такого размера. Перед ним стоял гном. Коренастый, широкий в плечах настолько, что казался квадратным, он вколачивал в мешок удары с методичностью, говорившей не о злости, а о привычке. Костяшки его кулаков были обмотаны полосками ткани, пропитанными чем-то тёмным: то ли мазью, то ли застарелой кровью. Скорее всего, и тем, и другим.       — Кольм, — представил Роберт, хотя гном даже не обернулся. — Хотя если назовёшь его так в лицо, второй раз уже не захочешь.       — Панч Ап! — гаркнул гном, не прерывая ударов. Мешок жалобно крякнул. — Что ещё за туша? Новенький?       — Почти, — уклончиво ответил Роберт.       Панч Ап наконец соизволил обернуться. Смерил Фламбе взглядом снизу вверх. Учитывая разницу в росте, это заняло больше времени, чем обычно. Хмыкнул. Вернулся к мешку.       — Жених, значит, — догадался он по тюремным лохмотьям.       — Помилованный, — поправил Роберт.       Пауза длилась ровно один удар.       — Помилованный жених.       Фламбе посмотрел на гнома с выражением, которое Роберт затруднился бы описать. Не обида. Не гнев. Скорее озадаченное уважение к существу, которое не теряло бесстрашия несмотря на свой нелепый рост.       Второго члена команды Роберт заметил по звуку. Точнее — по его почти полному отсутствию: нож вошёл в мишень на дальней стене максимально тихо, с точностью, от которой холодело между лопаток.       Фигура в капюшоне стояла в двадцати шагах от стены. Невысокая, тонкая, собранная. Капюшон скрывал лицо, но не скрывал рук — а руки двигались быстро. Нож. Бросок. Нож. Бросок. Без замаха, без усилия, почти лениво. Мишенью служил плакат, прибитый к стене поверх половины щита. Казённая бумага, жирная надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» и имя Джанелль под весьма приблизительным портретом. Приблизительным, потому что ни один художник не видел Джанелль достаточно долго, чтобы запомнить как следует. Ножи торчали из портрета густо, как иголки в подушечке для шитья.       — Куп, — сухо представилась девушка.       Вопросов никто не задавал, потому что лишние расспросы бывшего ассасина — вещь глубоко неблагодарная и опасная. Куп отбросила капюшон. Молодое, острое лицо с тенями под глазами, которые не списать на недосып. Тёмная кожа, карие глаза. Первым делом окинула дракона взглядом. Без интереса. Без страха. Как только она решила, что Фламбе опасен, но не для неё, Куп достала из-под одежды ещё нож и всадила прямо промеж двух предыдущих.       — Что она такое? — спросил Фламбе Роберта вполголоса.       — Специалист, — ответил Роберт, что было чистой правдой.       Третью обитательницу комнаты не нужно было искать. Она нашла их сама:       — Стоп-стоп-стоп! Что тут у нас?       Голос обрушился на них сверху. Призма сидела на балке под потолком и скалилась. Белые зубы на фоне её кожи бросались в глаза особенно ярко.       Приземлилась она подозрительно тихо для человека с лютней за спиной и оказалась перед Фламбе раньше, чем Роберт успел закончить вдох.       Первое, что приковывало внимание — костюм. Разделённый ровно по вертикальной линии на две половины: левая — розово-фиолетовая, правая — голубая. Так и не скажешь, бардом она была или Арлекино.       — Призма, — представилась она, протянув руку так стремительно, что Фламбе инстинктивно отшатнулся. — Ты, значит, и есть наш жених?       От неё разило магией. Не как от Малеволы, жуткой аурой. Иначе. Как от миража или марева раскалённым летом: воздух вокруг Призмы слегка подрагивал, цвета иногда плыли, и если смотреть на неё краем глаза, контуры фигуры двоились. Иллюзии. Мощные, небрежные, просачивающиеся сквозь неё, как пар сквозь крышку котла.       — Я не… — начал Фламбе.       — Босс, — Призма развернулась к Роберту с восторгом, который не предвещал ничего хорошего, — ты не сказал, что он такой здоровый. Мне пересочинять балладу?       — Балладу? — переспросил Фламбе.       — Не обращай внимания, — посоветовал Роберт, потирая переносицу. — Она у нас поёт.       — Обращай! — не согласилась Призма. — Я уже придумала припев. «Огнём и клятвой связаны, в кольце одном…»       — Призма.       — Что? Это рабочий вариант.       За полгода в тюрьме Фламбе привык к тому, что его боялись даже за решёткой. Он отвык даже от обычных разговоров дольше пары фраз. Слов, чтоб описать наглость Призмы же, кажется, и вовсе не существовало ни на одном из известных ему наречий. Роберт его понимал.       — Это все? — наконец спросил дракон, обведя зал взглядом.       — Нет, ещё двое. Сонар и… — Роберт открыл рот и закрыл. Что-то вспомнил и начал заново. — Стоп, где Сонар?       Начался гомон. Малевола и Призма пытались одновременно что-то объяснить про вечернюю охоту. Перебивали друг друга, путались в показаниях.       Вот только Фламбе больше не смотрел ни на кого из них. Янтарные глаза остановились на дальнем углу зала. Пустом. Совершенно, безнадёжно пустом: каменная стена, голый пол, ни мебели, ни стоек, ни верёвок с бельём. Угол, на который ни один человек в здравом уме не обратил бы внимания.       Фламбе двинулся туда.       Не быстро. Не агрессивно. Медленно, как ходят во сне или как идут на запах звери. Там что-то есть. И он знал это, даже если его глаза — нет. Потому что пустой угол не может звучать, как золото.       — Эй, — позвал Роберт. — Что ты…       Дракон не ответил.       — Фламбе.       Ничего.       Панч Ап перестал бить мешок. Куп опустила нож. Призма, впервые за всё знакомство, замолчала, Малевола тоже. Пять пар глаз следили за тем, как дракон пересёк зал и остановился в полушаге от стены, уставившись на пустой пол с голодным вниманием. Вот он почти сделал ещё один шаг и…       Пустота взвизгнула.       Из ниоткуда выкатился клубок конечностей, ткани и возмущения. Плащ-невидимка сполз, как линяющая шкура, и на каменном полу тренировочного зала оказалась эльфийка.       Худущая даже по эльфийским меркам. Остроухая даже по эльфийским меркам. Яростная — тут уж безо всяких мерок. Она вскочила на ноги, прижимая к бедру увесистый кошель, который звякнул так характерно, что сомнений в содержимом не оставалось, и ткнула пальцем Фламбе в грудь.       — Жуткий! — выпалила она. — Кто так подкрадывается?! Я тут с плащом-невидимкой, тебя не должно было… как ты вообще… — она задохнулась от возмущения и перевела взгляд на Роберта. — Босс, он жуткий!       Роберт не ответил. Лишь смотрел на Фламбе. Точнее, на то, как Фламбе смотрел на кошель тем самым голодным, поплывшим взглядом, каким смотрел на собственное кольцо в камере.       — Как? — спросил Роберт, и в его голосе прозвучало восхищение, которое он даже не попытался скрыть.       Фламбе пожал плечами.       — Золото звучит, — сказал он, будто это всё объясняло.       Роберт мысленно пересмотрел весь план. Теперь всё точно получится. Драгоценностей на его доспехе ещё больше, чем магии, значит, дракона они должны чуть ли не звать по имени.       — Кортни, — представил Роберт эльфийку, которая всё ещё пыталась одновременно спрятать кошель и показать Фламбе неприличный жест. — Наш специалист по…       — Невидива! — перебила та. — Меня зовут Невидива! Кортни — это для… для налоговых документов.       — У тебя нет налоговых документов, — заметил Роберт.       — Именно!       Фламбе промолчал, но что-то в его лице на мгновение стало похоже на усмешку. Или на оскал. У драконов граница между этими двумя выражениями была прискорбно тонкой.       Спокойно стоять ему никто не дал. Призма уже отмерла после демонстрации драконьих способностей и кружила вокруг Фламбе, как стервятник. Наконец она остановилась перед ним, скрестила руки и склонила голову набок. Вроде ласково и даже с профессиональным азартом, а не по себе всё равно становилось.       — Нет, — сказала она.       — Нет — что? — спросил Фламбе с подозрением, которое было вполне оправданным.       — Нет, вот так — нельзя. — Она обвела его фигуру жестом, вмещавшим всё: немытые волосы, тюремную рубаху, полугодовую бороду. — У нас Большой День на носу, а ты выглядишь как… — она помахала рукой, подбирая слово, — …как содержимое водосточного жёлоба. С обидой на мир.       — Я шесть месяцев в камере сидел, — сказал Фламбе, и в его тоне ясно слышалось: этот аргумент должен был закрыть любую дискуссию.       — Но теперь ты же не там, — парировала Призма. — Босс, я его забираю.       Роберт посмотрел на Фламбе. Фламбе посмотрел на Роберта. Во взгляде дракона читалась безмолвная просьба о помощи — первая за всё время их знакомства, включая бой.       С одной стороны, отдавать заключённого дракона на попечение женщины, от которой рябит воздух и которая рифмует на ходу, — идея сомнительная. С другой — Фламбе действительно пах так, что к нему было тяжело стоять ближе двух шагов, а свадьба, пусть и фиктивная, требовала хотя бы видимости приличий.       — Ванная этажом выше в конце коридора, — сказал он. — Направо за колонной.       Призма просияла. Фламбе оскалился. Теперь уж наверняка.

* * *

      Свидетелей было четверо, если считать Малеволу. Чейз настоял на том, чтобы не считать, но она всё равно пришла.       Зал выбрали малый — тот, что использовался для второстепенных приёмов и третьестепенных послов. Без витражей, без хоров, без трёхсот пар глаз и шепотков за веерами. Длинный стол у стены задвинули гобеленом. Стулья составили к стене. Клирик, которого подняли засветло и которому заплатили достаточно, чтобы он не задавал вопросов, стоял у импровизированного алтаря и старательно не смотрел на женихов.       Роберт надел тёмный дублет без гербов и без украшений. Намеренно. Чем меньше это походило на королевскую свадьбу, тем проще будет делать вид, что её не было.       Фламбе стоял рядом. Призма совершила невозможное. Волосы вымыты, расчёсаны и собраны в низкий узел на затылке. Борода исчезла, обнажив скулы и челюсть, которые, к молчаливому раздражению Роберта, оказались безупречными. Дракону подобрали камзол из тёмно-серого сукна с высоким воротом — достаточно строгий, чтобы не выглядеть нелепо, и достаточно широкий в плечах, чтобы вместить то, что нужно было вместить. На ногах сапоги, которые, судя по виду, ещё вчера принадлежали кому-то из дворцовой стражи.       Выглядел Фламбе так, что любая придворная дама немедленно лишилась бы веера, и Роберт нашёл это глубоко несправедливым.       Дракону, впрочем, было плевать.       Он не замечал камзола. Не замечал Чейза, стоявшего у двери с видом человека, наблюдающего за кораблекрушением в реальном времени. Не замечал Призму, которая тихо гордилась собою в углу. Не замечал клирика, чьи руки подрагивали над раскрытой книгой.       Фламбе смотрел на кольцо.       Оно лежало на алтаре, на бархатной подушечке. Золото, тусклоe без пальца хозяина, поглощало свет, вместо того чтобы его отражать. Рядом, на второй подушечке, лежало кольцо Роберта: абсолютно непохожее, фамильное, из белого золота с одинокой полосой гравировки. Наследство, которое принц извлёк со дна шкатулки, потому что надевать его всё равно было некому, кроме него.       Янтарные глаза не мигали. Зрачки были расширены. Пальцы левой руки сжимались и разжимались у бедра с ритмичностью, которая выдавала не нервозность, а усилие: дракон удерживал себя на месте. Его кольцо лежало в пяти шагах, и эти пять шагов, судя по всему, причиняли Фламбе настоящую боль.       Клирик откашлялся. Раскрыл книгу. Начал читать.       Текст клятвы был древним, цветистым и невыносимо длинным. Роберт знал его наизусть — каждый наследник заучивал слова задолго до того, как они ему понадобятся. «В свете дня и во мраке ночи, пред ликом Небес и памятью предков, двое вступают в союз нерушимый, дабы…»       Фламбе дышал через рот. Медленно, с контролем, который давался ему всё тяжелее. Из горла шёл жар — не пламя, просто горячий воздух, от которого по ближайшей стороне лица Роберта прокатилась волна сухого тепла. Ноздри раздувались. Свет в глазах пульсировал.       «…клянётся хранить верность и честь, быть опорой в горе и радости, делить хлеб и кров…»       — Дальше, — процедил Фламбе.       Клирик запнулся.       — Я… простите?       — Дальше, — повторил дракон, и голос его опустился на регистр, в котором согласные перестали быть человеческими. Стены отозвались мелкой вибрацией. Подушечка на алтаре сдвинулась.       Клирик посмотрел на Роберта. Роберт кивнул. Клирик перелистнул страницу. Потом ещё одну. Потом ещё три.       — …Согласен ли ты принять этот союз? — выпалил он, пропустив две трети ритуала.       — Да, — ответил Роберт. Ровно. Спокойно. Он даже почти не слышал собственного пульса.       — Согласен ли ты принять этот союз?       Фламбе ответил звуком, который начинался как слово, а заканчивался как рык, продравшийся сквозь горло:       — Да.       Стены загудели. Пламя в канделябрах дёрнулось и выросло вдвое, на миг окрасив зал рыжим. Клирик отступил на шаг. Чейз не шевельнулся, но костяшки его пальцев побелели на скрещённых руках.       — Обменяйтесь кольцами, — пискнул клирик.       Фламбе двинулся к алтарю. Роберт — тоже, но дракон оказался там первым. Левая рука метнулась к подушечке, схватила кольцо Роберта и повернулась к принцу с такой скоростью, что тот едва успел подставить руку.       Кольцо село на палец. Фламбе не смотрел, куда надевал. Движение было быстрым, почти грубым, лишённым какой-либо нежности или торжественности. Он выполнял условие. Ставил подпись. Разменивал формальность на то, чего жаждал, как воздуха.       Роберт взял кольцо дракона. Оно грело само по себе, как маленький уголёк. Кольцо ощутимо гудело в пальцах.       Фламбе протянул правую руку. Обрубки мизинца и безымянного не позволяли надеть кольцо на привычное место, и на мгновение Роберт замер, не зная, как выйти из ситуации. Средний палец? Указательный?       Фламбе сам направил его руку. Средний палец. Уже без разницы.       Золото коснулось кожи, и дракон перестал дышать. Не метафорически. Просто замер всем телом. Пальцы сомкнулись вокруг кольца, и Роберт отчётливо увидел, как золото ожило: потеплело, засветилось, налилось глубоким сиянием, которое он помнил по первой встрече.       Секунду дракон стоял неподвижно, глядя на свою руку. Потом поднял голову и посмотрел мимо Роберта. Мимо клирика. Мимо всех. На окно. Высокое, стрельчатое, с мутноватым стеклом в свинцовом переплёте. За ним ведь небо.       Роберт ждал этого с самого начала церемонии.       Трансформация была быстрой, и Роберт поблагодарил небо за то, что на этот раз наблюдал, а не уворачивался. Кожа пошла рябью. Из-под неё проступила чешуя — тёмная, с маслянистым отливом, твёрдая и гладкая, как речной камень. Тело росло, ширилось, и зал, минуту назад казавшийся достаточно просторным, стал катастрофически мал. Хребет выгнулся, позвонки прорезали спину гребнем костяных пластин. Крылья развернулись с мокрым, тяжёлым хлопком, задев колонну, и в этом звуке Роберт расслышал нечто, чего не ожидал.       Облегчение.       Полгода без крыльев. Полгода в теле, которое было клеткой внутри клетки. Фламбе расправил их медленно, до конца, до последнего перепончатого дюйма и замер, дрожа, как конь после долгого стойла. Из горла вырвался звук, тихий и низкий, больше похожий на стон, чем на рёв.       Клирик лежал в обмороке за алтарём. Чейз стоял у двери и с каменным лицом переживал третий за последний год приступ глубокого разочарования в Роберте. Призма прижала руки к щекам, разрываясь между ужасом и восхищением. Панч Ап не сдвинулся с места. Куп исчезла за колонной. Малевола улыбалась, барабаня по полу стреловидным наконечником хвоста.       Роберт не стал ждать.       Он забрался на спину дракона. Фламбе дёрнулся от прикосновения, но не сбросил. Чешуя под руками была горячей и вибрировала. Роберт перекинул ногу, вжался коленями в основание шеи и вцепился в пластину на холке. Хватка была далека от изящной. Поза — от достойной. Но держался крепко, а это сейчас было важнее.       Хвост дракона смёл алтарь. Подушечки, книга и остатки камзола разлетелись по залу. Задние лапы оттолкнулись от пола с такой силой, что в камне остались борозды. Крылья ударили вниз, и дракон взмыл над полом, целясь в окно.       Стекло не выдержало. Свинцовый переплёт — тоже. Фламбе прошёл сквозь окно, как таран сквозь ворота, в облаке осколков и каменной крошки. Холодный воздух ударил Роберту в лицо, мгновенно выбив из лёгких всё тепло зала. Принц пригнулся, вжавшись в шею дракона, и успел подумать: «Чейз меня убьёт».       Крылья расправились в полную ширь. Тень от них легла на внутренний двор, накрыв караульных, которые ещё две секунды назад несли обычную вахту, а теперь задирали головы с выражениями, которые Роберт предпочёл не разглядывать.

* * *

      Первые минуты Роберт не думал ни о чём, кроме хватки. Каждый взмах крыльев отдавался в бёдрах тупой, тянущей болью. Мышцы, привыкшие к седлу, отказывались понимать, почему седло вдруг стало живым, горячим и летит. Ветер рвал дублет и забивал рот, так что дышать получалось только вполоборота, уткнувшись щекой в гребень на шее дракона. Глаза слезились. Пальцы немели. Колени разъезжались без стремени.       Фламбе, к его чести, не пытался сбросить. Контракт, конечно, не позволил бы, но Роберт подозревал, что дело не только в контракте. Дракон просто не замечал его. Он был занят.       Крылья ударили, и земля провалилась ещё ниже. Столица осталась где-то сзади и внизу: шпили, стены, дым из труб, крошечные точки людей на улицах. Облака вдруг оказались рядом и промелькнули мимо, как занавес, отдёрнутый рукой великана.       Роберт выдохнул. Потом посмотрел вниз.       Мир был огромным. Не в том книжном смысле, в каком говорят об этом поэты и картографы. Огромным физически, осязаемо, невыносимо. Леса лежали зелёными пятнами, реки блестели, как трещины в зеркале, а горизонт… Горизонт казался не линией, а дугой. Роберт никогда не видел, чтобы горизонт изгибался. Он знал, конечно, что мир круглый, но одно дело знать, и совсем другое — видеть это собственными глазами.       — Ох.       Восхищённый вздох вырвался из груди сам собой. Тихий, едва различимый, но ветер на этой высоте утих, и дракон услышал. Голова на длинной шее чуть повернулась. Один янтарный глаз, огромный, с вертикальным зрачком, скосился на всадника. Роберт мог поклясться, что в этом глазу мелькнуло что-то вроде самодовольства.       Фламбе заложил вираж.       Мир накренился. Роберт вцепился в гребень и проглотил звук, который ни при каких обстоятельствах не мог быть визгом, потому что наследные принцы не визжат. Горизонт встал вертикально, потом опрокинулся, потом вернулся на место. Желудок Роберта остался где-то за третьим облаком справа.       Дракон выровнялся. Глаз снова скосился назад.       Роберт, выждав мгновение, пока внутренности вернулись на законные места, облизнул обветренные губы.       — Ещё раз, — сказал он.       Пауза. Короткая. Удивлённая.       Фламбе сложил крылья, и они упали. Не полетели вниз, не спикировали, а именно упали камнем. Воздух взревел. Дублет Роберта затрещал и рванулся вверх, пытаясь содрать ткань с тела. Ветер вышиб слёзы и заставил прищуриться, но принц не закрыл глаза. Мир нёсся навстречу с такой скоростью, что моргнуть означало пропустить половину.       Земля росла. Леса из пятен становились деревьями, река из трещины — потоком. Роберт видел, как по дороге внизу ползёт повозка, видел, земля была уже здесь, прямо здесь, в считанных десятках футов, и…       Крылья раскрылись.       Удар воздуха был таким, что у Роберта лязгнули зубы. Падение превратилось в полёт за одно невозможное мгновение, и дракон пронёсся над дорогой так низко, что повозку шатнуло от ветра, а лошадь шарахнулась в канаву. Роберт только успел увидеть лицо возницы — белое, круглое, с раскрытым ртом — и вот они уже были далеко. Деревья смазались в зелёную полосу, и дракон снова набирал высоту, ввинчиваясь в небо, как стрела.       Роберт засмеялся. Открыто, громко, так, как не смеялся, наверное, с тех пор, как был мальчишкой. Ветер подхватил смех и унёс, но Роберт знал, что дракон слышал. Потому что Фламбе ответил. Низкий, раскатистый рёв прокатился по небу и в нём не было ни злости, ни угрозы. В нём было торжество.       Дракон закрутил бочку. Роберт повис на гребне вниз головой, мир перевернулся, вернулся, перевернулся снова. Принц хохотал, вцепившись в чешую побелевшими пальцами, потому что это было безумием, чистейшим, незамутнённым безумием, и оно было прекрасно.       Фламбе нырнул в облако. Влага ударила в лицо, мир исчез в молочной белизне, а через секунду они вырвались с другой стороны — мокрые, в ореоле водяной пыли, и солнце ударило в чешую так, что дракон вспыхнул, как чёрный алмаз.       Ещё один вираж. Ещё один рёв. Дракон нёсся над долиной, едва не касаясь крыльями верхушек деревьев, и листья срывались вихрем, и птицы разлетались прочь, и всё это было показухой. Откровенной, бессовестной, великолепной показухой. Фламбе не просто летал. Он демонстрировал.       Потом, когда трюки иссякли, а Фламбе убедился, что произвёл достаточное впечатление, полёт стал другим.       Крылья перестали бить. Они раскрылись в полную ширь и замерли, ловя восходящий поток, и дракон заскользил по воздуху так, как скользит лодка по штилевому озеру. Без усилия. Без звука. Только ветер, тихий и ровный, и далёкая земля внизу, и солнце, уже перевалившее за полдень.       Фламбе закрыл глаза.       Роберт понял это не сразу, ведь он сидел на спине, а голова дракона была далеко впереди. Но дыхание изменилось. Стало глубже, медленнее, ровнее. Чешуя под ладонями слегка остыла. Гребень на шее опустился. Крылья покачивались в потоке, и дракон плыл в тишине с закрытыми глазами и выражением на морде, которое Роберт не мог описать иначе как покой.       Принц выпрямился. Размял затёкшие пальцы. Посмотрел вниз — далеко, мирно, не страшно. Вперёд — облака, горизонт, бесконечность. Взглянул на свою руку, на кольцо из белого золота, которое ему надели сегодня утром. Потом на чешуйчатую шею, на которой сидел.       Муж.       Технически.       Роберт закрыл глаза и позволил ветру выдуть из головы всё лишнее. После нескольких минут покоя он похлопал Фламбе по шее и напомнил, что так-то у них есть дело и надо вернуться в замок за снаряжением. Дракон повернул к столице.

* * *

      Проклятый лес не начинался постепенно. Не было ни редеющих полян, ни переходных рощ, ни предупредительных знаков. Последние, вероятно, никто не удосужился поставить, потому что все, кто мог бы, давно передумали сюда возвращаться.       Лес с самого своего начала стоял стеной. Деревья росли так плотно, что просветы между стволами казались слишком узкими для человека, да и, впрочем, всего, что было больше зайца или тощей лисицы. Кроны смыкались на высоте, куда не доставал взгляд. Солнечный свет обрывался на границе, как отрезанный ножом. Внутри стоял полумрак, который не зависел от времени суток.       Малевола снабдила Роберта артефактом накануне. Небольшой диск из чёрного камня, тёплый на ощупь, с выгравированной на поверхности руной, которая менялась каждый раз, когда Роберт на неё смотрел. Инструкция была проста: положить диск на предмет, произнести слово-ключ, и предмет переместится в тренировочный зал, где Панч Ап, Куп и Невидива будут ждать. Одно использование. Одно слово. Без права на ошибку. Диск лежал в нагрудном кармане, и Роберт чувствовал его тепло сквозь поддоспешник. Как второе сердце.       Когда примерный сектор нахождения доспеха стал ясен, они спешились. Фламбе вёл. Роберт шёл следом, стараясь ступать в его следы, потому что дракон даже в человеческом теле обходил корни и низкие ветви с точностью, на которую способно только звериное чутьё.       Деревья становились старше. Стволы — толще. Мох на коре — гуще, темнее, кое-где он выглядел подозрительно подвижным. Роберт старался не касаться его.       Тропы не было. Не было и следов: ни человеческих, ни звериных. Лес выглядел нетронутым, первозданным, и от этого становилось хуже, а не лучше. Отсутствие животных в таких местах ни о чём хорошем не говорило.       Фламбе остановился и поднял руку.       — Близко, — сказал он. — Ниже.       — Ниже?       Дракон опустился на одно колено и приложил ладонь к земле. Закрыл глаза. Пальцы вжались в мох.       — Под нами, — сказал Фламбе. — Серебро. Много. И сапфиры. — Он открыл глаза. — Твои камни я узнаю. Они фонят чарами.       — Насколько глубоко?       — Не очень. Но там люди. — Пауза. — Много.       Они нашли вход через полчаса. Узкий лаз между корнями вывороченного дуба, прикрытый дёрном так аккуратно, что Роберт прошёл бы мимо трижды. Под маскировкой пряталась железная решётка и вход в то, что сначала показалось неглубокой землянкой.       Тоннели множились и ветвились. Земляные стены, укреплённые досками и кое-где грубой каменной кладкой. Факелы в ржавых скобах, через один потухшие. Запах сырости, дыма и чего-то алхимически-кислого, от чего щипало ноздри.       Так пахло в лабораториях придворных магов, когда они пытались разложить зачарованные предметы на составляющие. Расщепить чары. Снять гравировку. Выпить магию.       Роберт сжал челюсть так, что заныли зубы.       Лаборатория располагалась в самом сердце подземелья — круглая комната с каменными стенами и потолком, испещрённым рунами, которые Роберт не узнал, но от которых зудела кожа. В центре стоял стол. На столе лежал разобранный доспех.       Нагрудник. Наручи. Поножи. Наплечники. Шлем. Всё на месте, всё целое — но разъединённое, развинченное, разложенное на компоненты, как тело на анатомическом столе. Сапфиры вынуты из гнёзд и лежали отдельно, в стеклянных плошках с жидкостью, мерцавшей зеленоватым светом. Серебряная чеканка на одном из наплечников была наполовину соскоблена, и тончайшая стружка лежала рядом на промасленной бумаге. Рядом лежали инструменты: резцы, тигли, щипцы, и стопки записей, покрытые мелким почерком, где формулы перемежались схемами.       Роберт стоял и смотрел. Горло сжалось. Руки впились в рукоять оружия.       Фламбе, стоявший позади, не сказал ни слова. Но сделал нечто, чего Роберт не ожидал. Он положил руку принцу на плечо и сжал. Коротко. Один раз. Потом убрал. Роберт выдохнул. Шагнул к столу. Руки двигались быстро, но не торопливо: нагрудник — в центр, наручи — рядом, наплечники, поножи, шлем. Сапфиры он ссыпал в кошель, который подвязал к нагруднику. Стружку серебра, записи — всё сгрёб в одну кучу на столе.       Роберт достал диск Малеволы.       Чёрный камень лёг поверх нагрудника. Руна на поверхности остановилась — впервые за всё время — и замерла, отчётливая и острая, как выжженное клеймо.       — Ваэлл, — произнёс Роберт.       Диск вспыхнул. Не светом — чернотой, глубокой и абсолютной, поглотившей блеск сапфиров и сияние серебра. На мгновение доспех превратился в силуэт, вырезанный из реальности. Потом — в ничто. Стол был пуст. Записи, инструменты, стеклянные плошки — всё осталось. Доспех исчез.       Роберт позволил себе закрыть глаза на две секунды. Ровно две. Потом открыл.       — Готово, — сказал он. — Уходим.       Они не успели.       Звук пришёл отовсюду разом. Не шаги, а шорох, множественный, ритмичный. Руны на потолке вспыхнули грязно-красным. Воздух загустел. Входной проём, через который они попали в лабораторию, заполнился телами.       Не наёмники. Не охранники. Люди в одинаковых серых балахонах, с капюшонами, скрывавшими лица, но не скрывавшими руки. Руки светились. Тусклым, тревожным, красным. Их было много, и каждый носил кольцо с чем-то, напоминающим рубин.       — Культ, — прошипел Фламбе.       Первый удар был магическим. Искрящийся бордовый луч ударил в стену рядом с головой Роберта, и камень зашипел, покрывшись чёрными прожилками. Не огонь. Не лёд. Разложение: материя просто переставала быть собой. Роберт видел подобное однажды, в отчётах придворных магов, и знал, что живая плоть реагирует хуже камня.       — Назад! — рявкнул Фламбе уже не совсем человеческим голосом.       Дракон обернулся в тесноте и тесноты не стало. Стены лаборатории, рассчитанные на людей, лопнули от напора растущего тела. Камень и земля посыпались с потолка, руны погасли, и в облаке пыли развернулись крылья, которым некуда было развернуться, но которые развернулись всё равно, проломив свод и впустив внутрь серый лесной свет.       Пламя ударило в тоннель. Балахоны вспыхнули. Крики заполнили тоннель, и зелёные огни на руках культистов замерцали и погасли, как свечи в ливень.       Но не все.       Из глубины тоннеля, через дым и пламя, шёл человек. Один. Без балахона — в тяжёлой мантии тёмно-багрового цвета, расшитой символами, от которых рябило в глазах. Невысокий, немолодой, лысый, с лицом, которое было бы незапоминающимся, если бы не глаза: пустые, белые, без зрачков, без радужки, без ничего. Бельма, которые видели лучше любых глаз.       Маг поднял руки. Воздух между ладонями сгустился в сферу, пульсирующую, как сердце. Она росла. Быстро. Фламбе ударил пламенем. Струя обрушилась на мага и разбилась. Как волна о скалу, разлетевшись брызгами огня по стенам. Маг стоял в центре, нетронутый, и сфера в его руках росла.       Дракон ударил снова. И снова. Стены тоннеля плавились, камень тёк, земля спекалась в стекло, но маг стоял, и с каждым ударом Фламбе сфера в его руках становилась больше, жирнее, темнее, будто она питалась пламенем. Впитывала его.       Фламбе захрипел. Пламя иссякло, истончилось, побледнело. Дракон мотнул головой и ударил лапой. Тоннель был слишком узок для размаха, и когти лишь скребнули стену, выбив сноп искр. Маг отступил на шаг и поднял сферу над головой.       Из-за его спины лезли новые культисты. Через боковые проходы, из щелей в стенах, из-под обломков, как крысы из нор. Алые огни плясали на их руках, и каждый удар попадал в чешую. Не прожигал, нет. Но Роберт видел, как Фламбе вздрагивает, как чешуя на боку теряет блеск, как движения замедляются. Магия, которая не убивала сразу, а разъедала. Медленно. Неотвратимо.       Дракон был зажат. Слишком велик для тоннеля, слишком скован для манёвра. Крылья, бесполезные здесь, волочились по обломкам. Хвост бил вслепую, сшибая культистов, но на место каждого упавшего вставали двое. Пламя слабело. Доламывать потолок, чтобы улететь, было некогда. Маг стоял.       Доспех был в безопасности. Где-то за десятки миль отсюда Панч Ап, наверное, уже приводил его в порядок. Договор выполнен. Контракт не обязывал Роберта оставаться. Контракт не обязывал его рисковать жизнью.       Пролом, который Фламбе вскрыл трансформацией, был прямо за спиной Роберта, и человек, в отличие от дракона, в него вполне пролезал. Вверх по корням, наружу, а там уж как-то выберется. Лес не убивал сразу, а значит, оставлял шанс.       Роберт посмотрел на пролом. Потом — на дракона.       Фламбе горел. Не пламенем — собой. Чешуя на левом боку, куда попало больше всего заклинаний, шла трещинами, обнажая тёмную плоть под ней. Дракон бил хвостом, скрёб когтями, хрипел, и хрип звучал всё тише, и пламя из пасти было уже не белым, а жёлтым, а потом — рыжим, всё менее горячим. Маг поднял сферу выше. Она пульсировала, готовая обрушиться.       Думать было уже некогда. Роберт перехватил меч и двинулся к выходу. Взбежал по осыпающемуся краю трещины и оказался в уже знакомой неприветливой чаще. Земля дрожала от происходящего в тоннелях. Но принц не собирался сбегать, нет. Он лишь пробежался до следующего разлома, чтобы приземлиться у мага за спиной. Магия, может, и поглощала драконье пламя, но не меч, прошедший меж рёбер.

* * *

      Трактир «Рыжий кот» стоял на самой кромке леса, и, судя по застоявшемуся запаху прогорклого жира и кислого эля, лучшие его годы прошли ещё до рождения деда Роберта. Но после трёх дней пути по бурелому это место казалось идеальным.       — Ещё по одной, — Роберт стукнул пустой кружкой о столешницу, оставляя мокрый след.       Фламбе, сидевший напротив, лишь хмыкнул и пододвинул к себе кувшин. В человеческом обличье он выглядел помятым: рукав на левой руке был закатан, открывая грязную повязку. Повреждённая перепонка крыла в этой форме отозвалась глубоким порезом на предплечье и ноющей болью в лопатке, которая не давала лететь дольше десяти минут. Последние мили они преодолевали короткими, нелепыми перелётами-прыжками, больше похожими на скачки гигантской жабы, над чем оба ржали последние полчаса.       — А помнишь того лучника? — Роберт откинулся на спинку лавки, расслабленно вытянув ноги. — У которого штаны свалились, когда ты рявкнул?       — Я не рявкал, — лениво отозвался Фламбе, опрокидывая в себя содержимое кружки одним глотком. — Я вежливо кашлянул. Если бы я рявкнул, с него бы слетела кожа, а не портки.       — Ну конечно, Ваше Огнедышащее Величество.       Они рассмеялись. Смех был хриплым, пьяным и удивительно лёгким. Вражда, которая казалась вечной, притупилась. Они выжили, вернули доспех и победили. Роберт посмотрел на дракона сквозь мутное стекло своей кружки.       — Знаешь, а ты не так уж плох, — признал он заплетающимся языком. — Для ящерицы-переростка.       — А ты сносный. Для мешка с костями, — парировал Фламбе, но без злобы.       Роберт подался вперёд, понизив голос, хотя в общем гуле трактира их никто не услышал бы и так.       — Слушай план. Завтра доберёмся до заставы, возьмём коней. Во дворце я сразу иду к Чейзу. Оформляем развод.       — Основание? — Фламбе прищурился.       — Покушение на корону, — буднично сообщил Роберт. — Скажу, что ты обезумел от ран, магии леса или просто от своей драконьей дури. Напал на меня. Пытался сжечь. Брак с предателем недействителен, ты лишаешься титула консорта, но сохраняешь голову за прошлые заслуги. И мы расходимся. Ты в небо, я — на трон.       Фламбе задумчиво почесал щетину на подбородке.       — Звучит… правдоподобно. Люди любят истории про злых драконов.       — Именно. Но нужно доказательство. Словам поверят, но шрам убедит лучше.       Роберт положил левую руку на стол, тыльной стороной вверх. Кожа была бледной, чистой, лишь пара царапин от веток.       — Давай.       — Что «давай»? — не понял дракон.       — Дыхни. Чуть-чуть. Оставь ожог. Не до мяса, просто чтобы волдыри пошли. Лекари подтвердят, что это драконье пламя — и дело сделано.       Фламбе уставился на него как на умалишённого.       — Ты просишь меня поджарить тебя? Добровольно?       — Не поджарить, а слегка подпалить, — отмахнулся Роберт, хотя рука его едва заметно дрогнула. — Давай, пока я пьян.       Дракон вздохнул. Идея была дикой, но в логике Роберту не откажешь. Шрам от огня на руке принца развяжет им обоим руки быстрее любых бумаг.       — Я бы с радостью оставил тебя без пальцев в качестве сдачи, но так уж и быть, не дёргайся.       Фламбе наклонился над столом. Его зрачки сузились до вертикальных щелей. В глубине горла зародилось низкое гудение, а затем — оранжевое свечение. Короткий, точный выдох. Тонкая струйка пламени, горячая, как расплавленное золото, лизнула кожу Роберта.       Принц зажмурился и инстинктивно втянул воздух сквозь зубы, готовясь к боли.       Прошла секунда. Две.       Роберт приоткрыл один глаз. Рука лежала на столе. Рукав рубашки почернел и осыпался серым пеплом. Запахло палёной шерстью. Но кожа… Кожа была абсолютно целой. Розовой, здоровой, даже волоски не опалило.       — Промазал, — констатировал Роберт, удивлённо моргая.       — Я никогда не мажу, — нахмурился Фламбе. Хмель мгновенно выветрился из его головы.       Это было невозможно. Даже в человеческой форме его огонь плавил железо.       — Попробуй ещё раз, — потребовал Роберт, тряхнув рукой, стряхивая пепел от рукава. — Посерьёзнее. Не жалей меня.       Фламбе почувствовал, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Холодное, липкое, совершенно неуместное рядом с огнём. Он сосредоточился. В этот раз он вложил в выдох силу. Пламя вырвалось ярче, злее, охватив кисть Роберта огненным шаром.       Роберт с интересом наблюдал, как его рука исчезает в огне. Ему было… щекотно. Тепло, уютно, словно он сунул руку в тёплую воду, а не в костёр.       Огонь погас.       На столе лежала абсолютно невредимая рука. На ней не было даже покраснения. Единственным следом была сажа от сгоревшей манжеты.       — Чертовщина какая-то, — пробормотал Роберт, поворачивая кисть и рассматривая её со всех сторон. — Может, ты всё-таки меня жалеешь?       Роберт смеялся. Он был пьян, доволен, и его голова ещё не сложила два очевидных факта.       А вот Фламбе молчал.       Он смотрел на руку принца, и мир вокруг него стремительно сужался до этой нелепой, чистой кожи. Из всех людей на этом континенте. Из всех рыцарей, принцесс и воров. Судьба, эта злобная сука, связала его с человеком, который отрубил ему пальцы. С мужчиной, которого он собирался бросить завтра на рассвете.       — Эй? — Роберт пощёлкал пальцами перед его носом. — Ты чего? Всё в порядке?       Стул опрокинулся с грохотом, которого не ждёшь от лёгкой мебели.       Роберт даже не успел встать. Фламбе пересёк зал в три шага и вышиб дверь плечом. Петли сдались без боя. Ночной воздух ворвался внутрь, холодный, мокрый, пахнущий хвоей и землёй.       Роберт выбежал следом. Успел увидеть, как силуэт на крыльце потерял очертания, и мир содрогнулся.       Трансформация была быстрой. Грубой. Не та контролируемая метаморфоза, что в свадебном зале, а рваная, судорожная. Крылья развернулись, ударили по крыше трактира, сбив черепицу. Дракон присел на задние лапы, оттолкнулся и прыгнул.       Не полетел. Именно прыгнул: вверх и вперёд, тяжело, косо, как подбитая птица. Крылья ударили раз, два. Повреждённая перепонка не держала набор высоты, и Фламбе не столько летел, сколько падал в нужном направлении. Он врезался в крону ближайшего дуба, проломил её насквозь, оттолкнулся от ствола задними лапами и прыгнул снова. Ещё один дуб. Ещё один треск. Ещё один прыжок.       Роберт стоял на крыльце трактира и смотрел, как цепочка падающих деревьев уходит в темноту, отмечая путь дракона точнее любой карты.

* * *

      Тайник Фламбе располагался в расщелине между двумя скальными выступами, заросшими мхом и ежевикой так густо, что вход был невидим даже вблизи. Дракон нашёл его давно. Задолго до ареста, задолго до кандалов, задолго до принца. В те времена, когда он ещё летал свободно и считал людей досадным, но неизбежным элементом ландшафта.       Фламбе протиснулся в щель — в человеческой форме, потому что драконья не прошла бы, — и оказался в пещере.       Небольшой. Сухой. С низким потолком, который он задевал макушкой, и с полом, покрытым тем, ради чего стоило задевать.       Золото.       Не горы, которые воображение рисует по рассказам бардов, но достаточно: монеты, сложенные аккуратными стопками вдоль стен. Серебряный кубок с аметистовой инкрустацией, украденный из каравана, везшего подарки какому-то графу. Тонкая золотая цепочка с кулоном в виде змеи. Он сам снял её с шеи купца, который имел глупость путешествовать без охраны. Пара серёг. Перстень с треснувшим рубином. Инкрустированная пряжка от пояса. Мелочи, ерунда, грошовые трофеи по меркам настоящего клада, но каждый предмет Фламбе помнил. Каждый когда-то грел ему ладони. Каждый пел на своей частоте.       Он сел на пол среди стопок, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.       Всё драгоценное пело. Тихо, на границе слуха. Каждая монета — отдельная нота, каждый предмет — свой тембр. Серебро звучало выше, холоднее. Аметист в кубке гудел низко, почти неслышно. Золото было тёплым, ровным, убаюкивающим, как пульс.       Дыхание замедлилось. Пальцы наконец расслабились. Обрубки на правой руке перестали подёргиваться. Жар паники в груди начал утихать.       Здесь, среди своего, здесь не нужно думать.       Фламбе открыл глаза и потянулся к ближайшей стопке. Привычный жест, почти ритуал: взять монету, повернуть, почувствовать вес, температуру, историю. Золотая крона. Полновесная, не обрезанная. Он положил её на ладонь, и металл откликнулся мгновенно. Тёплый, живой, правильный.       Перевернул.       На реверсе отпечатан герб. Корона, меч, какая-то геральдическая птица, которую Фламбе никогда не утруждался опознавать. На аверсе — профиль.       Фламбе узнал это лицо. Не это конкретное — монета была старая, профиль принадлежал деду или прадеду, — но линия челюсти была та же. Прямой нос, чуть выступающий подбородок… Всё фамильные черты, переданные из поколения в поколение.       Фламбе взял другую монету. Новее. Профиль чётче — и ближе. Отец. Роберт Великий. Те же скулы, но мягче. Тот же подбородок, но тяжелее.       Третья монета. Самая новая в стопке, отчеканенная года за два до ареста Фламбе. Роберт уже правит и имеет право красоваться на монете, но полноценно коронуют его лишь после свадьбы.       Профиль смотрел влево, как положено на аверсе, с тем выражением стоического достоинства, которое чеканщики придают всем правителям, независимо от характера и нрава. Но даже сквозь условность монетного портрета Фламбе узнавал: шрам засечкой на ухе, линия губ — чуть жёстче, чем у отца, пытливый взгляд.       Монета лежала на ладони и пела.       Тем же голосом, что и остальное золото. Тем же теплом. Но — громче. Ярче. Отчётливее, как солист в хоре.       Фламбе перебрал стопку. Потом — вторую. Третью. Пальцы двигались быстро, почти лихорадочно, отбрасывая чужие монеты и оставляя нужные. Ещё одна новая крона. И ещё. И ещё. Он помнил каждую монету в своём тайнике, помнил, откуда взял, когда, при каких обстоятельствах. Но сейчас, перебирая их заново, он заметил то, на что раньше не обращал внимания. Или обращал, но не позволял себе осознать.       Кроны. Монеты этого королевства. Их было больше, чем остальных. Значительно больше.       Три конвоя, которые он ограбил, — все три везли деньги одной и той же страны. Фламбе никогда не думал об этом, потому что какая разница, чья казна, если золото зовёт его? То, что одна валюта казалась заманчивее, он списывал на вес, пробу, и ни разу — на профиль на аверсе.       Фламбе сидел на полу пещеры, в окружении собственного клада, и держал в руках монету с лицом человека, чью руку не мог обжечь.       Золото этой страны пело громче, потому что оно вело к нему. Не к казне. Не к конвоям. К Роберту.       Фламбе засмеялся.       Смех был тихим, надломленным, с ноткой истерики, которую дракон не мог себе позволить, но всё равно позволил. Он смеялся, сидя среди монет с профилем собственного мужа, и смех отражался от стен пещеры, возвращаясь эхом. Эхо звучало жалко, и от этого становилось ещё смешнее.       Он грабил казну человека, к которому летел. Полгода сидел в его подземелье, не зная, что сидит дома. И в итоге вышел за него раньше, чем понял, во что ввязывается.       Смех стих. Фламбе лёг на бок, прямо на монеты. Они впивались в рёбра, в плечо, в бедро. Тело ныло. Усталость навалилась разом, и золото вокруг пело колыбельную, в которой каждая нота была отчеканена с профилем Роберта. Фламбе решил, что подумает обо всём этом завтра.       Он заснул за четыре вдоха. Монета с профилем принца так и осталась зажатой в левой руке.

* * *

      Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.       — Фламбе! Эй, ящерица! Ты живой?       Фламбе распахнул глаза. Над ним, заслоняя свет, склонился Роберт. Вид у принца был потрёпанный: куртка порвана, на щеке царапина от ветки, сапоги в грязи по самое голенище. Но в глазах не было ни страха, ни злости.       Только тревога.       — Ты вылетел из трактира так, будто за тобой гналась вся королевская гвардия,— Роберт убрал руку, убедившись, что дракон в сознании. — Я думал, рана открылась. Или лесная лихорадка началась. А потом, кажется, понял…       Фламбе сел. Монеты посыпались с груди и плеча, звеня, как мелкий дождь. Та, что была в кулаке, осталась — пальцы не разжались даже во сне. Он медленно моргнул, всё ещё не до конца понимая, сон это или явь.       — Как ты… меня нашёл?       — По следу, — фыркнул Роберт, опускаясь на камни рядом с кучей золота. — Ты ломал верхушки сосен каждые сто метров. Я шёл за тобой почти всю ночь.       Роберт устало потёр лицо и посмотрел на дракона серьёзно, без привычной иронии.       — Ты в порядке? — спросил Роберт.       И это было настолько не тем вопросом, которого Фламбе ожидал, что дракон на секунду растерялся.       — Нет, — сказал он честно.       — Ладно. — Роберт сел напротив. Прямо на монеты, не поморщившись. Меч звякнул о золото. — Я тоже.       Тишина. Привычная. Но другая. С другой плотностью, с другой температурой. Тишина, в которой оба знали то, чего не произносили, и оба знали, что оба знают.       Фламбе смотрел на Роберта и чувствовал, как внутри поднимается жгучая волна. Это не было похоже на нежность из баллад. Это не было похоже на любовь, какой её описывали поэты.       Это была жадность.       Драконья, ненасытная, абсолютная жадность. Такая же, как когда он смотрел на этот курган золота, только в сто раз сильнее.       Роберт сидел здесь. Он шёл за ним через ночной лес. Он волновался. Он хотел помочь. И он был его. По праву магии, по праву огня, по праву кольца на пальце.       — Нам надо поговорить о том, что случилось в трактире, — начал Роберт, заметив странный взгляд дракона. — Я всё ещё не понимаю, почему огонь не жжёт меня. Может, это какое-то побочное действие Тёмного леса? Или…       Фламбе больше не слушал.       Он резко подался вперёд, хватая Роберта за отвороты грязной куртки. Принц осёкся, глаза его расширились от неожиданности, рука инстинктивно дёрнулась к поясу, где висел кинжал, но замерла. Дракон не планировал нападать, просто притянул к себе и накрыл его губы своими.       Поцелуй вышел кусучим, требовательным и совершенно неловким. Фламбе не умел спрашивать разрешения, он умел брать то, что считал своим. Его губы были сухими и горячими, а щетина колола кожу. Губы Роберта были обветренными, сухими, потрескавшимися. Фламбе плевать, потому что они были тёплыми, и они были здесь, и они были его.       Роберт замер на мгновение. Одно-единственное, длиной в удар сердца. Потом его рука поднялась и легла на челюсть дракона. Не притянула. Не оттолкнула. Просто легла. Человек не мог почувствовать веса предначертанного, но он понимал, когда его целует красивый мужчина.       Поцелуй был долгим. Монеты звенели, когда кто-то из них сдвигался, и золото пело, и кольцо на пальце Фламбе горело ровным, мягким светом, и пламя в горле дракона стояло тихо, послушно, потому что ему некого было обжигать. Когда они наконец оторвались друг от друга, Роберт сделал долгий рваный выдох, который, видимо, копился с самого момента входа в пещеру.       — Ну, — маска наследника престола треснула окончательно, и под ней оказался человек, у которого пылали уши и дрожали руки, — развод, видимо, откладывается.       Фламбе фыркнул. Из ноздрей вырвалось облачко дыма и искр. Оно коснулось лица Роберта и не причинило ему ровным счётом ничего.       — Принц, — сказал дракон, — заткнись.       Роберт заткнулся.       На этот раз — потому что его снова целовали.