heat abnormal

Гениальные идеи обычно преследуют Ксено на постоянной основе, и Стэн сомнениям их старается не подвергать. Но в этот раз дело пахнет керосином. Немного. Или много. — Может, все-таки лучше я? — последняя попытка уломать его упертого на своем бараном гения навряд ли увенчается успехом. Но попытка не пытка. А Ксено упрямый до отсутствии здравого смысла и прямого игнорирования без утайки высказанных ошибок в его обычно логичных умозаключениях. Нет, Стэн прекрасно понимает его стремление к звездам, «per aspera ad astra», или как там. Но силы, а главное, возможности тоже рассчитывать нужно. И без подготовки стрелять из, безусловно, очень качественного и крепкого, но все же самодельного оружия в первый раз не стоит. Все же пушки Ксено собирает отнюдь не детские. У Стэна опыта все же больше. И он не против помочь научиться ему стрелять, как Ксено внезапно и захотел, но на модели полегче и стабильнее, больше новичкам подходящей. Собранный же им пистолет, конечно хорош, но тестировать его самому звучит как сомнительная идея. — Нет. — Ну, на нет и суда нет. Небо им свидетель, Снайдер пытался воззвать к логике и здравому смыслу. От леденца остался только призрак химозного яблока на кончике языка, да пара царапин на нежной слизистой от дешёвой карамельки, что стачивалась при рассасывании до довольно острых краёв. Палочку выбрасывать некуда, а мусорить на собственном же испытательном полигоне немного не комильфо, так что Стэн продолжает вертеть её во рту, периодически покусывая. Параллельно сему простому действию, он поправляет крайне стойку Ксено. Локти повыше. Ноги шире. И дыши размеренно. Отлично. Поправляет шумоподавляющие наушники на седой макушке — было бы обидно травмировать слух. Или словить контузию. Что в большей степени, решать уже не ему. Кивает сам себе, не абсолютно довольный ситуацией, но с большего удовлетворенный стойкой Ксено. Отходит на несколько шагов назад и даёт нему команду стрелять. Ветра нет. Воздух сухой до микротрещин в носу, раскалённый беспощадно палящим техасским солнцем. На небе нет облаков. Погода природная для тестировки оружия. Ксено делает глубокий вдох, отчетливо видно, как расширяется тонкая грудная клетка под широкой футболкой. И на выдохе нажимает на курок. Пуля попадает в самый край самодельной мишени. Почти на грани не попадания, но, в первый раз вполне не плохо. Ксено издает болезненный высокий звук. Роняет пистолет из рук, на корточки резко присаживается, явно травмированную конечность неосознанно к животу прижимает. Это очень плохо. Тело движется к нему само. — Ксено, покажи мне руки, — в ситуации когда один паникует, кто-то должен сохранять трезвую голову. На плотно зажмуренных ресницах выступили росинки слез. Хьюстон бледный, как простынь, сушащаяся под солнцем, дрожащий, как осиновый лист, все же доверчиво протягивает ему руку. Стэн улыбается ему ободряюще, пускай Ксено этого и не видит, бормочет всякие успокаивающие глупости, которые, кажется работают, если судить по начавшему дышать медленнее и глубже Уингфилду. Бережно, но уверенно ощупывает предплечье, ладонь и запястье. При давлении на него Ксено скулит, пытается выдернуть удерживаемую Стэнли конечность. Так. Без резких движений. — Потерпи немного. Кости целые. Обломков костей Стэн не нащупывает. А вот попытки согнуть и разогнуть запястье только снова приводят к бесполезным попыткам Ксено вырвать раненную лапку. Вот теперь Стэн отпускает чужую руку. Хьюстон тот час же прижимает ее к груди. — Растяжение. Не худшее, что могло быть. Хотя, Стэн предпочёл бы полное отсутствие травм. Вот в таких ситуациях, аптечку всегда носят с собой и далеко никогда не убирают. Взять эластичный бинт, вернуться к наблюдающему за ним Ксено. В этот раз он добровольно протягивает руку. Покраснела и припухла. Вероятно, через пару дней будет синяк. Стэн знает. Стэн сам не раз так травмировался. Но ничего. До свадьбы заживёт, как говорит его мама. Зафиксировать бинт первым оборотом вокруг запястья. Протянуть вверх по тыльной стороне тоненькой кисти между большим и указательным. Протянуть через обратно к запястью. Так несколько раз по кругу, пока бинт не закончится. — Спасибо. — Ксено пытается покрутить запястьем, проверить подвижность сустава, но Стэн его одергивает. — Нельзя. Недельку-другую руку не напрягай. Не слишком туго? Я могу перевязать. Ксено хмурится, и качает головой. Смотрит на правую руку так обиженно-возмущенно, что Стэн почти фыркает от смеха. — Нет, нормально. Это моя ведущая рука. Опыты и эксперименты придётся отложить на неопределённый срок. Стэн кусает язык, чтобы не сказать «я же говорил». Если скажет, недовольны будут еще и им. Ой. Куда делась его палочка от карамельки. — Придётся обойтись без резких движений, если не хочешь усугубить растяжение. — Честно, так себе опыт. Стэн не рекомендует. Ксено недовольно поджимает губы. Разрушенные планы это отстой. Собственная ограниченная дееспособность тоже. А Стэн копошится в навесных кармашках. Всегда так — когда хочешь достать что-то нужное, точно знаешь, что положил — оно заваливается в самый низ, и приходится тратить кучу лишнего времени и телодвижений, чтобы… О, нашёл. А Стэн берет за целое запястье Ксено, и в раскрытую ладонь кладёт несколько леденцов с его любимым вкусом. Их недавно убрали из продажи, и Стэн все ближайшие магазины города оббегал, чтобы с прилавков смести остатки. Получилось даже, собрать небольшую нычку, к которой можно прикасаться только в самых чрезвычайных ситуациях. Так что, почти от сердца отрывает. Но ему не жалко. Не Ксено уж точно. А сладкое после чего-то неприятного получить всегда утешительно. Тоже на лично опыте проверено. — Пойдем домой. Нужно еще лед приложить, чтобы спал отёк. Ксено сжимает сладости в кулачок, кивает задумчиво, глядит в пустоту, погруженный в ту глубину мышления, что подобно черной дыре может поглотить галактики рядом. Стэн не совсем понимает эмоцию в его взгляде, но… Ничего. Потом расскажет, если посчитает нужным. А пока, он прячет в карман сладости и смотрит так неуверенно и уязвимо, что у Стэна противно сосёт под ложечкой. Здоровая рука у Ксено немного прохладная и несколько грубоватая, но она так идеально лежит в руке Стэна. Это ведь совершенно нормально, да? Держаться за руки. Все взрослые жмут руки друг другу при встрече, почему же продлению контакта быть неправильным? — Стэн. — Короткая пауза, на собраться с мыслями, хрупкая надломленность в голосе. Стэн делает вид, что не слышит ее. — Спасибо. Странный. Было бы за что.

***

Ксено всегда знал, понимал, чем-то глубинным и не до конца осознаваемым, что он не совсем такой как другие сверстники, взрослые, да без разницы. Как бы он не старался, как бы не пытался себя убедить, лгать себе, другие люди ему были совершенно, абсолютно не интересны. Люди утомляли, и это была не та желанная усталость, когда вкладываешься в приятное, любимое дело по максимуму, нет, из его тела будто высасывает все соки, оставляя лишь трижды перемолотую, необходимыми, кому и зачем, и совершенно навязанными другими людьми правилами, оболочку. Если не поддаваться, не кусать в ответ со всей силы, то можно и остаться при своём мировоззрении, но все равно… Раздражало. До колик в животе. До цветастых пятен под зажмуренными веками. До тонких полумесяцев на почти порванной коже ладоней. Пускай спектр всего того, что он мог почувствовать был не широк, эта одна конкретная эмоция достаточно часто выбивалась на передний план, чтобы Ксено научился ее идентифицировать. Он хотел бы, чтобы те отвлекающие факторы исчезли. Но необъятная, мудрая вселенная глуха к молитвами пускай и выдающихся, но все еще обывателей, что в её пределах не больше чем незначительные пылинки. Он не пятилетний ребёнок, чья задача только играть в игры, заниматься саморазвитием, без конца изучая что-то новое, гораздо более предпочтительный способ рационального использования такого невосполнимого ресурса, как время. Тратить его на жующих собственные сопли идиотов — кощунство. Только его доводы глухо разбивались о недовольно поджатые губы матери и раздражённую нахмуренность бровей отца. «Ты должен завести друзей, Ксено. Быть одному до конца дней — действительно ужасная участь, Ксено». Он не спрашивал совета, спасибо. Сам разберётся чем и как ему заниматься. Советы людей, что бывают в его жизни реже, чем клиннинг в этом доме, ему как мертвому припарка. Но сказанное раздражает. Сказанное навязчивыми мыслями порой накатывает так, что вытурить их не выходит. Это как ходить по кругу, стараясь не думать о слоне — и итоге все равно к нему вернуться. Но не его же ведь вина, что его небольшой мир полон идиотов. Он делает то, что от него зависит. И еще немного сверху. Изменение в устоявшемся жизненном порядке возникло неожиданно. В простом и коротком акте заботы. Отклонение от привычной нормы. Катализатор, ускоряющий реакцию, но реагентами не поглощающийся. Тогда он почувствовал что-то. Что-то, схожее с тем, когда он вкладывает себя, свое время и усилия в науку, и получает отдачу любой полярности. Любой результат важен, и как учёный в пути своего становления он даёт в этом себе отчёт. Но процесс его волнует гораздо больше. Но вопрос, почему тогда физический контакт с другим индивидом, относящемуся к тому же классу, вызвал столь бурную и ценную реакцию остаётся открытым. И требует дополнительного изучения. Но, если говорить на чистоту самому себе… Это было… приятное чувство. Нечто, что хотелось бы испытать снова. Стэнли Снайдер, весело хмыкнув и коротко улыбнувшись, отчего сердце, кажется, на миг встало, предложил встретиться вновь. Так странно, но на руку, что впервые и по собственной инициативе испытала рукопожатие, Ксено рассеянно и неосознанно поглядывал весь вечер, отвлекаясь не совсем желательно от дел и задач насущных. Так странно, но тугая повязка, надежно и отчасти любовно, наложенная другим человеком оказалась сильнейшим раздражителем. Боль и ограниченная подвижность не так раздражали, как воспоминания о бережном тепле и невесомо парящим в беспокойстве над ним Стэном. Это то, как ощущается забота? Нет, безусловно, на себе чувствовать ее приятно. Приятно получать. Но самому отдавать, тратить время и силы на утешение кого-то другого. Он задыхается от одной только мысли о помощи другому человеку. И не то, чтобы он отрицал доказательную природу эмпатии, что индивидам подобным ему в допотопные времена позволил выжить и дожить до дней текущих, но у него не получается сочувствовать. Ни рыдающим на улице сверстникам, что набили шишку на коленке, ни собственной матери, после смерти бабушки. Ничего. Пусто. Оттого, возникшая реакция на Стэнли до невероятного…

***

Как порой говорит Ксено, есть многие вещи, которые не поддаются логике, но зачем-то существуют и научно обоснованы. Страусы, например. Жирафы с их нелепо длинными шеями, при отсутствии подтверждённого существования лошадей с рогом посередине черепа. Камни которые растут в почках и по составу похожи на зубы, и зубы которые сами себя восстановить не могут. Зубы, которые эгоистично растут в другие зубы, потому что так решили. Почему они так решили, они, конечно, не решили. Заболеть посередине июля, когда под солнцем в крытых холодильниках тает мороженное. Асфальт нагревается до той температуры, что резина на подошве обуви плавится, если слишком долго ходить. Остывает до приемлемой температуры только ночью, ближе к утру. Чтобы снова начать перегреваться, когда солнце даже и близко не к зениту. В такую температуру выходить из дома можно только в районе рассвета, когда солнце на короткие несколько часов ночи скрыто, и земля имеет небольшой шанс остыть до температуры ниже пекла. Благо, Стэн умеет рано вставать, нет, он не жаворонок, который по выходным подскакивает в пять утра, чтобы заниматься не пойми чем и лечь спать ближе к восьми вечера. Просто на некоторые мероприятия подъем должен быть ранним. На рыбалку. Или охоту. Так что, с детства ему прививают дисциплину. Насколько успешно, это конечно, другой вопрос. Родители Ксено в отъезде на какой-то научной конференции в другом штате. Смысла заходить в его комнату через окно мало, но это экономит время — пока Стэн откроет входную дверь набором ключей, которые выдал ему Хьюстон, но которым он по назначению пользовался ровно ноль раз, поднимется на второй этаж, дойдёт до нужной комнаты, он уже дважды или даже трижды заберется и обратно спустится по дереву, растущему прямо у нужного ему, приглашающе приоткрытого окна. В комнате Ксено, в отличие от почти стерильной в отсутствии украшений Стэна, царит творческий хаос, в котором ориентируется, пожалуй, только её обладатель. Если неудачно задеть какой-то недостроенный механизм сбоку от окна — повалится, как домино, и повалит в след за собой еще добрую четверть комнаты. На красивые и яркие реактивы, они не бесполезны — они ночью светятся, опасно даже дышать, а вопросом, как Ксено спокойно спит с ними, Стэн периодически задаётся. И конечно, по всему периметру довольно большого помещения есть реконструкции множества памятников — у входной двери, где со стороны коридора висит честно спизженная табличка «Не заходить. Идут опыты», с оборонительной целью выстроена Великая Китайская стена. Из книг. Пирамиды Хеопса служат поддерживающими конструкциями, для тех сооружений, про назначения которых Ксено вроде ему говорил. Тоже из книг. И, конечно, как можно не упомянуть с почти десяток Пизанских Башней, что держатся только на добром слове и отсутствии сквозняка. Стэн любит его комнату. Есть что-то крайне аутентичное, первородное в этом чистом и рукотворном хаосе. Собственно, а где сам… Ворох одеял на полторашечной кровати, которую из-за аврала книг сразу и не заметить в первый раз зашедшему, вдруг закопошился, издавая звуки вымирающего животного. Показалась только одна рука, что попыталась приветственно ему помахать. Но, то ли от собственной слабости из-за болезни, то ли из-за тяжести нескольких одеял, она мягко плюхнулась на подушку и осталась так лежать. Нашёлся. Стэн ставит рюкзак у ножки кровати и садится на краешек, стягивая одеяла, с как ни странно, слабо этому сопротивляющемуся тела. А Ксено почти шипит, локтем глаза, слишком чувствительные к свету, закрывает. В слабых потугах пытается другой рукой вырвать хотя бы одно одеяло из хватки Стэна, чтобы снова укрыться с головой. Это проигрышная схватка, одеяла остаются у Стэнли. — Стэн, верни, — такой непривычно капризный тон. Обычно столь детское поведение Ксено коротко и резко характеризует как неэлегантное, инфантильное. — Холодно. У него действительно зуб на зуб не попадает. Голос, уже несколько месяцев как сломавшийся, крайне хриплых и тихий, и говорить явно получается с трудом. Лицо лихорадочно красное, глаза, которые он все же соизволил открыть нездорово блестят. В белках капилляры полопались. Выглядит паршиво. — Ты температуру мерил? Ксено бормочет себе под нос, головой слабо качает в отрицании. Волосы выбились из обычно аккуратной укладки, слиплись на мокром от холодного пота лбу и непривычно красных щеках. Бедняжка. Стэн наклоняется ближе, прижимается своим лбом к чужому. Горячий. Разница температур значительная. Стэн с собой градусник не прихватил, а поиск его в доме Ксено может занять уйму времени. Ладно. От ибупрофена еще никто не умирал. Наверное. Его вроде нельзя на пустой желудок. А Ксено скулит недовольно, стоит Стэну отстранится. Оно и понятно — в сравнении Стэнли приятно прохладней. — Я принес тебе куриный суп, по секретному семейному рецепту. Поднимает на ноги за пару дней. Ксено шморгает носом. Смотрит недоверчиво. Смотрел бы, если бы взгляд нормально фокусировался. Нет, правда, как он умудрился подхватить простуду в адскую жару? Болеть на каникулах отстойно. А голос у Ксено сиплый, говорить он много, не заходясь в приступе почти туберкулезного кашля, не может. Правда, спорить силы они где-то находит. — Ни один суп не может вылечить простуду так быстро. О, нежное летнее дитя. Ты еще не осознаешь всю глубину степени своих наивных заблуждений. Стэн давит улыбку. — Этот может. Подпереть подушки о изголовье кровати и помочь Ксено полусесть. Это действие даётся ему с большим трудом. Он прикрывает рот ладонью, будто вот-вот стошнит. Только, вероятно, нечем — когда в последний раз он ел, очередной вопрос на который Стэн ответа не получит. — Ложку держать сможешь? Ксено кидает раздраженный взгляд и демонстративно поднимает едва зажившую руку, нужно будет перевязать. Та дрожит, как припадочная Ладно. Резонно. Стэн покормит его сам. Не хотелось бы расплескать все по полу и кровати. Ему же потом придётся убирать. Хотя, наверное, кормить с ложечки своего ровесника немного странно. Есть вещи, которые никому не стоит рассказывать, даже под дулом пистолета. Например, как мягко и несколько пряно дымится свежий суп в термосе. Как Ксено смотрит с живой благодарностью на первую ложку, где аппетитно набраны мелкими кусочками нарезанная курица и овощи. Как медленно, вдумчиво жуёт первую еду за Бог его знает какой промежуток времени. Как после заходится в не красивом приступе кашля. Пошло поехало. — Что это за хуйня?! А вот и голос прорезался. Стэн же сказал — пару дней и Ксено снова будет кошмарить соседей и детей из близлежащих районов. Как это возможно — словами не описать, только прожить, ощутить на собственной шкуре. И вкусовых рецепторах. Если хоть что-то да останется. — Суп, — повторяет Стэнли ранее сказанное. Не смеяться. — По секретному семейному рецепту. Я сам готовил. О, откашлялся. — Из чего он? Стэн помешивает ложкой гущу. Пахнет все-таки очень хорошо. Набирает побольше, стараясь содержимое по пути не расплескать. Ксено уворачивается, как может. Увы, диапазон телодвижений ограничен тяжелым отделом на ногах и стеной подушек под спиной. — Всего по мелочи. Курица, картошка, морковка, лук. Халапеньо. Призрачный чили. Ещё какая-то смесь перцев, которую мама закупает в мексиканский магазинчике. Ксено мученически выкидывает брови к небу. Ну, вернее к потолку. — Это орудие массового убийства всего желудочно-кишечного тракта без шанса на восстановление. Стэн может только согласно кивнуть. Что правда, то правда. Стэн так один раз умер. — Ага. Зато любую заразу из организма выкуривает стопроцентно. Открывай ротик, летит самолётик. А Ксено только упрямей в тонкую линию сжимает рот. Смотрит на бедную ложку, словно она виновата во всех бедах мира. — Если бы ты прямо сказал, что смерти моей хочешь, было бы не так обидно. И больно. А прогресс-то налицо — силы драматизировать появились. — Отвечаю, как лекарство от всех болезней это лучше средство, изобретенное человечеством. Ксено только сардонически улыбается, скорее уже проглатывая не пережевывая следующие ложки. Стэн надеется, что он оценил мелкую нарезку. Все именно с этой целью оная консистенция и была выбрана. — Потому что предпочтительно сразу в рай, чем лечится этим? — Ага. Именно. Ксено морщится, супится недовольно. Но почти добровольно съедает еще ложку, а за ней третью, четвертую, пока не останется меньше половины содержимого. Интересно, на каком моменте у него вкусовые рецепторы атрофировались. Стэна обычно хватает всего на несколько ложек. Дальше — чистая боль. Зато эффективно. Сил, правда, у него хватает только на чуть больше половины. Это лучшее, чем ничего и больше, чем Стэн предполагал, что его хватит. Так что, впечатляет. Вторая волна протеста началась позже, чем Стэн думал. Впечатляет. — Все, Стэн, в меня больше не лезет. Хорошо. После острого за раз полбутылки воды и две маленькие таблеточки Ксено заходят на ура. Он сбивает ногами одеяла на другой конец кровати, сползает по подушкам вниз, обратно в горизонтальное положение с видом абсолютно мученическим. И подставляется под касание, стоит Стэну заправить взмокшие волосы, что ко лбу липнут и в глаза лезут, за уши. Он бормочет, что-то себе под нос, так что Стэн наклоняется чуть ближе, чтобы разобрать слова. — … хочу мороженное. Даже у далеких от человечества гениев бывают моменты простых людских прихотей. Отставь эту непривычную мягкость в груди, Снайдер. В голосе, правда, ее подавить не получается. Ксено внимание не акцентирует. — Боюсь, все растает по пути из магазина. Но мы можем сходить в новую мороженную, как только ты поправишься. А Ксено смотрит так внимательно, так умоляюще, что Стэн почти чувствует себя неловко под этим взглядом. Почему? Стэн всегда держит то слово, которое даёт. А Ксено протягивает ему оттопыренный мизинец, в таком детском порыве потребовать обещание. Нет, правда. Им уже многовато лет для такого. Но, наперекор собственным мыслям Стэн все же неловко сцепляет свой мизинчик с его. Это первый раз, когда он дает кому-то клятву на мизинцах. Ксено улыбается, и звезды взрываются в его глазах. Это единственное важно.

***

Ксено предпочитает не болеть, хотя порой от него это не зависит. Возможно, даже ненавидит. Быть слабым, вялым, потным. Спать целыми днями, потому что кости ломит так сильно, что оторвать тело от постели находится за гранью возможностей. Чувствовать в редкие моменты бодрствования, как болезненно сворачивается пустой желудок, как комната кружится перед глазами вертолётами, но сил, чтобы пойти поесть и восстановить силы, нет. Он не привык иметь кого-то рядом в такие дни. А Стэн спит так беззаботно. Как забавно — они оба предпочитают побег, и задерживаться вне дома допоздна, но по совершенно разным причинам. Стэн умеет выживать в вечно пороховом напряжении настроения его отца. Ксено ненавидит остракизм стерильно чистых стен. И тем не менее, в безопасности стен комнаты Ксено, Стэн чувствует себя достаточно уверенно, чтобы обнажать свежие синяки и старые шрамы. И дело не только в удушающей жаре, что сломала кондиционер в доме. Это то, что зовётся доверием? На что оно похоже? Как ощущается им? Ксено хочет знать ответ. Но это не тот вопрос, на который ему ответят. Тот вопрос, что интуитивно понятен будто бы всем, но не ему. Интересно, забота о больном для него предлог сойти из дома? Или говорить, чем он занимался дни, что он в место проживания ни ногой не ступал, Стэн не намерен? Неправильно. Как можно так безобразно калечить такую совершенную оболочку, которой обладает Стэнли. Раздражение уродливыми острыми когтями шкребло что-то на внутренней стороне рёбер. Иногда монстр — это гуманоидное существо на страницах книги или по ту сторону экрана телевизора. Но чаще — обычный мужчина, чувствующий себя выше чем он есть, когда поднимает руку на того, кто слабее, на того, кто не даст отпор, только из-за собственных принципов. Глубокие гематомы портят любой холст кожи. Конфуцианство тебе не к лицу, Стэн. Не нужно быть настолько почтительным, уважительным сыном в отношении того, кто и мимолетного взгляда на тебя не достоин. Ах, было бы действительно здорово, если этого монстра не стало. В сослагательном наклонении. Цепочка простая, даже дошкольник поймёт. Не станет монстра — у Стэна не будет причины искать убежища у Ксено. Не будет таких чудесных моментов близости, о которой он и не мечтал. И Стэн бы не простил ему смерть отца. Наверное. А Ксено хочет, чтобы Стэн, как сейчас, имел причины быть рядом добровольно. По любому поводу. Ксено сползает на пол, на купленный специально для таких случаев надувной матрас, ложится рядом со спящим человеком. Тут прохладней. Всматривается в черты и детали, вслушивается в такое глубокое дыхание, и, если очень сильно притвориться, в спокойное сердцебиение. Возможно, это его. Но ритм сердца в его груди быстрый, беспокойный, пульсом в висках шумит. Он кладёт руку на середину своей груди. Странно. Почему? Не суть важно. Пальцы неуверенно касаются щеки спящего человека. Тёплый. Стэн морщится во сне, что-то бормочет, но не просыпается. Пускай их неожиданная ночевка, можно ли ее так назвать, если они ничем толком не занимались, почти целый день проспав, совершенно невинна, это не меняет того факта, что Стэн органично смотрится в его маленьком куполе утопии. Плотные шторы свет не пропускают. Минуты сливаются в часы, которые Ксено тоже не считал. Так забавно. Время ценнейший из ограниченных ресурсов, и тратить его так попусту… — Ты всегда можешь остаться здесь, — возможно голос, возможно сокровенные мысли тонут в тишине. Громко говорить не получается, да и не нужно. — Я с радостью стану твоим домом. Даже если значение слова «дом», он понимает только приблизительно. Главное старания, верно?