Вне зоны доступа

Когда солнце перевалило за зенит, прорезаясь сквозь тяжелые шторы и рисуя на полу золотистые полосы, Алина начала медленно приходить в себя. В комнате стояла та особенная, густая тишина, которая бывает только после эмоционального шторма. Голова уже не раскалывалась так беспощадно, как вчера, но приятная тяжесть во всем теле напоминала о каждом моменте прошедшей ночи. Она почувствовала на своей талии сильную, горячую руку. Егор спал, уткнувшись носом в её лопатку, и его мерное дыхание согревало кожу. В этом пробуждении не было вчерашнего страха или желания сбежать — только глубокое, почти осязаемое чувство защищенности. Утро после такой ночи всегда наступает позже обычного, как будто само время дает влюбленным фору, позволяя тишине долечить то, что не успела страсть. Проснуться около обеда в объятиях человека, с которым еще вчера ты была готова попрощаться навсегда — это своего рода перерождение. Алкогольный туман рассеялся, оставив после себя кристальную ясность: все те слова и жесты не были ошибкой. Это был момент истины, когда два человека наконец-то совпали, как детали одного сложного механизма. Егор заворочался и, не открывая глаз, притянул её еще ближе, по-хозяйски закидывая на неё ногу. — Доброе утро, если оно еще доброе, — прохрипел он ей в шею. Его голос после сна был еще более низким и бархатистым. — Который час? — Около двух, Егор, — тихо ответила Алина, поворачиваясь в его руках и встречаясь с его взглядом. Он открыл глаза — чистые, без вчерашнего лихорадочного блеска, и просто смотрел на неё несколько секунд. В этом взгляде было столько нежности, что Алина невольно улыбнулась. Он осторожно убрал прядь волос с её лица и коснулся губами её лба. — Значит, мы проспали всё на свете, — улыбнулся он. В этом позднем обеденном свете всё казалось другим. Роскошная квартира больше не выглядела клеткой — она стала их общим пространством. Исчезли недомолвки, исчезла дистанция. Теперь, когда они узнали друг друга не через экран смартфона, а через боль, смех и общую страсть, Москва перестала быть чужой. Она стала городом, где им двоим наконец-то хватило места. Алина первой выскользнула из постели, набросив на плечи халат. На кухне, залитой мягким дневным светом, она чувствовала себя на удивление спокойно. Похмелье окончательно отступило, оставив лишь легкую расслабленность в мышцах и небывалую ясность в мыслях. Она принялась за готовку того самого «позднего завтрака», который в Барселоне был её ритуалом, а здесь наконец-то стал их общим. На плите медленно томилась овсянка, наполняя кухню уютным сливочным ароматом. Алина методично промыла ягоды, пересыпав их в изящную пиалочку, и выставила на стол баночку тягучего меда и горсть орехов. Вскоре по квартире поплыл запах поджаренного хлеба. Она сделала аккуратные тосты с творожным сыром и тонкими ломтиками слабосоленой рыбы, украсив их веточкой зелени. Егор вышел на кухню позже, сонный, с растрепанными волосами, в одних домашних штанах. Он замер у входа, наблюдая за этой домашней сценой. Они сели друг напротив друга за высокий мраморный стол. Егор с каким-то детским удовольствием посыпал свою кашу орехами, поливая её медом, а Алина медленно цедила свежесваренный кофе, глядя на него поверх чашки. Есть нечто интимное в том, как двое людей делят завтрак после бурной ночи. В эти минуты, когда на столе соседствуют простые тосты и ягоды, стираются все маски. Разговор лился сам собой — легкий, ни о чем и обо всем сразу. Они обсуждали какие-то глупости: смешную привычку Стаса переспрашивать одно и то же по три раза…и то, что Москве очень не хватает моря, но зато в ней есть этот особенный драйв, который они теперь будут делить на двоих.Они продолжали сидеть так еще долго, обсуждая всё на свете: от её будущих архитектурных заказов до его новых треков, в которых теперь, он был уверен, появится совсем другая глубина. Алина отставила пустую чашку и, опершись подбородком на ладонь, хитро прищурилась. В лучах полуденного солнца, пробивавшихся сквозь панорамные окна, она выглядела такой домашней и одновременно недосягаемо красивой, что Егор на секунду завис, просто любуясь ею. — Ладно,— начала она с улыбкой, — раз уж мы заговорили о делах… Что вы там в итоге решили  насчет дизайна худи для нового дропа? Или ты всё еще думаешь, что тот огромный кислотный принт — это предел мечтаний твоих фанатов? Егор притворно вздохнул и закатил глаза, но по его лицу было видно, что этот вопрос он ждал. Он отодвинул тарелку и подался вперед, положив локти на стол. — Если честно, после того как ты тогда разнесла наши наброски в пух и прах, дизайнер полночи доказывал мне, что у девушки вкус архитектора, прислушайся к ней, идиот, — Егор усмехнулся, вспоминая их ночную переписку. — Мы решили всё переиграть. Я завернул ту партию с кислотой. Слишком дешево, слишком по-детски. Он взял её руку и начал медленно перебирать её пальцы, глядя на то, как гармонично она смотрится в его квартире,на его кухне… — Я хочу минимализм. Тот самый, про который ты говорила.  В этом вопросе не было простого любопытства — это был мостик в их общее будущее. Когда личное переплетается с творчеством, рождается нечто большее, чем просто мерч или одежда. Это признание Егора в том, что её мнение для него теперь — главный ориентир. Обсуждая дизайн худи за завтраком, они незаметно для самих себя строили фундамент, где Алина была не просто «девушкой за кадром», а полноценным соавтором его новой жизни. Алина отставила чашку и как-то загадочно улыбнулась. В ее глазах промелькнул тот самый огонек, который появляется у нее, когда она создает что-то по-настоящему масштабное. — Знаешь, — она чуть замялась, глядя на него,—пока тебя целыми днями не было дома, и я тут… ну, привыкала к этой тишине, я не только в окно смотрела. Егор замер, заинтригованный. Он не сводил с нее глаз, пока она поднималась со стула. — Подожди здесь, — бросила она и быстро ушла в комнату. Через минуту она вернулась, прижимая к груди большой альбом в кожаном переплете. Она положила его на стол прямо между тарелками с остатками завтрака и нерешительно открыла первую страницу. — Я просто для себя рисовала. Ну, чтобы с ума не сойти от скуки. Пыталась представить, как бы выглядел твой бренд, если бы его делал человек, который понимает в пропорциях и архитектуре тела. Егор пододвинул альбом к себе. Его брови поползли вверх. Это не были просто каляки.На плотных листах были детально прорисованы модели: худи с необычным кроем капюшона, который держал форму как воротник дорогого пальто; брюки-карго с идеально выверенными карманами, которые не полнили, а создавали силуэт; и те самые свитшоты с минималистичными вышивками, о которых они только что говорили. Егор поднял на нее взгляд, и в нем была такая смесь гордости и шока, что Алине стало даже неловко. — Ты сидела тут, в этой квартире, и втихую создавала целую империю, пока я носился по съемках? — он покачал головой, закрывая альбом и накрывая его ладонью. — Тебе правда нравится? — она с надеждой заглянула ему в глаза. — Я боялась, что это слишком… просто я подумала,может понемногу начать двигаться в новое русло.Хотяяя…нет.Архитектурой я занимаюсь уже очень много лет,это мне приносит большие доходы,не хочу. Спустя несколько дней квартира снова погрузилась в ту самую звенящую тишину, от которой Алина так пыталась сбежать. Егор улетел в очередной тур — три города подряд, самолеты, чеки, стадионы. Эйфория от их «дизайнерского» прорыва и той сумасшедшей ночи понемногу выветрилась, оставив после себя горьковатый осадок реальности. Вечер. Алина сидела на кухне, поджав под себя ноги. Перед ней стоял бокал просекко, а телефон, прислоненный к запотевшей бутылке, транслировал залитую солнцем террасу в Барселоне. На экране улыбался Маттео — человек, с которым можно было не фильтровать мысли. — Ну что, детка, — Маттео отпил свой кофе, прищурившись от солнца, — судя по твоему лицу, Москва всё-таки не из сахара. Ваши отношения стали лучше? Вы же вроде как вышли из сумрака. Алина сделала большой глоток ледяного просеко, глядя куда-то сквозь экран. — Честно, Маттео... я всё себе по-другому представляла. Совсем не так. Она провела пальцем по краю бокала, собирая капли конденсата. — Мне правда было проще с ним в переписках. Там он был идеальным отражением моих желаний. А здесь... У него очень сложный характер, Маттео. И это не просто «звездная пыль», это чувствуется в каждом его жесте, в том, как он заполняет собой всё пространство, когда он дома. А когда его нет — пространство становится мертвым. — Ты звучишь так, будто ты в ловушке, — Маттео посерьезнел, перестав улыбаться. — Мне всё чаще кажется, что между нами только постель и больше ничего, — Алина горько усмехнулась. — Да, в сексе он невероятный, он отдает всего себя, он делает так, чтобы мне было хорошо... Мы живем в одном доме, спим в одной кровати, но иногда я чувствую себя просто красивым дополнением к его интерьеру. Мы как две параллельные прямые, которые пересекаются только ночью. Маттео вздохнул, сочувственно качая головой. — Алина, ты же взрослая девочка. Почему ты тогда с ним не поговоришь? Почему не скажешь всё это прямо? Ты же знаешь, недосказанность — это яд. — А как с ним говорить? — Алина подняла взгляд на телефон. —Я боюсь, Маттео. Боюсь, что если я начну этот разговор, окажется, что за этой страстью действительно больше ничего нет. Что восемь лет переписок были просто красивой сказкой, которая не выдержала столкновения с бытом. — Детка, — голос Маттео из динамика звучал мягко, но в нем проскальзывали нотки того самого рационализма, которого ей сейчас так не хватало. — Ты сама слышишь, что ты говоришь? Ты архитектор. Ты строишь структуры, которые должны стоять десятилетиями. А сейчас ты пытаешься удержать небо на палках и веревках. Если фундамента нет, проект надо закрывать. Алина сделала еще один глоток просекко. Пузырьки неприятно кололи горло, а холодное вино уже не приносило расслабления — только тупую тяжесть в затылке. — Знаешь, что самое паршивое? — она горько усмехнулась, глядя на пустую гостиную, которая в вечернем свете казалась декорацией к фильму об одиночестве. — Когда он здесь, в этой квартире становится слишком тесно от его эго. А когда он уезжает, я смотрю на эти квадратные метры и понимаю, что я здесь никто. Просто гостья, которой разрешили переставить пару ваз и нарисовать худи. — Ты не гостья, ты его женщина, — попытался возразить Маттео, но Алина перебила его взмахом руки. — Его женщина? Маттео, я его функция. Функция для сна, для вдохновения, для того, чтобы было кому оставить ключи. Я думала, что в Москве я обрету его, а в итоге я потеряла себя. В Барселоне у меня была жизнь, маленькая, но моя. А тут... я просто жду. Жду звонка, жду сообщения, жду, когда у него закончится концерт. Я превратилась в Хатико с дипломом архитектора. Это унизительно. Она замолчала, разглядывая капли вина на дне бокала. В голове навязчиво крутилась мысль, что та страсть, о которой они кричали в темноте пару ночей назад, была всего лишь попыткой заглушить пустоту. Секс как обезболивающее, которое перестает действовать сразу после пробуждения. — В переписках он был душой, — тихо продолжила она. — Мы могли часами обсуждать всякую ерунду или смысл жизни. А в реальности? В реальности он приходит, падает на кровать, и всё, на что его хватает — это притянуть меня к себе и сказать: «Малышка, я так устал, просто побудь рядом». И я  рядом. И молчу. Потому что боюсь разрушить этот хрупкий мир своими претензиями. Но этот мир уже и так трещит по швам. — Тебе нужно уехать, детка, — твердо сказал Маттео. — Хотя бы на время. Ты задыхаешься в его тени. Посмотри на себя: ты пьешь вино и плачешь в телефон другу из прошлой жизни. Это не любовь, это поглощение. Он тебя ест, даже когда его нет рядом. Алина закрыла глаза, и пара слезинок всё-таки сорвались, упав прямо в бокал. Она представила, как сейчас Егор выходит на сцену в другом городе, как тысячи людей кричат его имя, и как мало в этой огромной, шумной жизни места для неё — настоящей, со всеми её страхами и желанием простого человеческого разговора, а не очередного акта «пьяной страсти». Маттео на экране замолчал, внимательно наблюдая за тем, как Алина вытирает щеку тыльной стороной ладони. Он поставил свою чашку и подался вперед, его голос стал непривычно серьезным, лишенным всякого налета иронии. — Слушай меня внимательно, мамасита. Давай сделаем одно упражнение. Прямо сейчас. Закрой глаза, — он подождал, пока она послушно опустит веки. — Дыши. А теперь, не открывая глаз, назови мне все причины быть с ним. Только честно. Первое, что приходит в голову. Алина судорожно вздохнула, чувствуя, как прохладный воздух кухни обжигает легкие. — Причины быть... — она запнулась. — Он единственный, кто знает меня настоящую через те восемь лет писем. Когда он смотрит на меня... когда мы одни, мне кажется, что я — центр его вселенной. Он талантливый, Маттео. До безумия. И когда он пускает меня в свой мир, как с тем альбомом, я чувствую, что мы можем создать что-то великое. И секс... это не просто физика, это как будто мы пытаемся компенсировать всё то время, что были врозь. С ним я чувствую себя живой, яркой, нужной... на пару часов. — Хорошо, — голос Маттео звучал сухо. — А теперь, Алина, назови мне причины, чтобы закончить это всё. Прямо сейчас. Не думай, просто говори. Алина открыла глаза, и в них уже не было слез — только холодная, режущая ясность. — Причины уйти? Их больше, Маттео. Я не хочу быть тенью. Я не хочу ждать его между турами, как верная собака. Его характер... он как каток. Он не спрашивает, чего хочу я, он просто вписывает меня в свою жизнь, если я подхожу по формату. Мне страшно, что я превращаюсь в приложение к «звезде». Я архитектор, я привыкла проектировать пространство, а не подстраиваться под чужие стены. Мне не хватает слов, Маттео. Простого «как ты?» без подтекста и без желания затащить меня в постель через пять минут. Я чувствую себя одинокой в этой огромной квартире даже больше, чем когда я была одна в Барселоне. Там я была свободна, а здесь я — в золотой клетке, где дверца открывается только тогда, когда ему скучно. Она замолчала, глядя на бутылку просекко. Весь список «за» казался ярким, но коротким эпизодом, а список «против» — бесконечной серой дорогой. — Ты сама всё слышишь, — тихо сказал Маттео. — Твои причины «быть» — это чувства и химия. Твои причины «уйти» — это твоя личность. Детка, любовь не должна стирать человека. Если цена за то, чтобы быть с ним — это потеря себя, то это слишком дорогой проект. Ты не потянешь смету. Алина опустила голову на руки, чувствуя, как внутри что-то окончательно надломилось. Она поняла, что Маттео прав: она пытается построить замок на песке, который Егор постоянно размывает приливами своего эго и своей карьеры. Алина медленно перевела взгляд на панорамное окно, где Москва переливалась миллионами огней. Из этой квартиры город казался игрушечным, а жизнь в нем — безупречной картинкой из дорогого клипа. — Знаешь, Маттео, — она горько усмехнулась, — миллионы девчонок сейчас смотрят на его сторис и мечтают оказаться на моем месте. Они видят обложки, его взгляд, от которого плавится экран. Они думают, что быть с суперзвездой — это бесконечный праздник, где ты всегда на пьедестале,это куча бабла… Она сделала еще один глоток, но вкус вина уже казался бумажным. — Никто из них не задумывается, что на самом деле ты делишь своего мужчину со всем миром. Тебе достаются только остатки. Ошметки его энергии после концертов, его плохое настроение, его выгорание и вечная усталость. Все хотят «принца из телевизора», но никто не хочет сидеть в пустой квартире неделями, понимая, что его расписание важнее твоего существования. Алина встала и подошла к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Быть с кем-то вроде Егора — это значит добровольно согласиться на роль второго плана в собственном фильме. Твои проблемы кажутся мелкими на фоне его проблем. Люди думают, что это блеск, а на самом деле это огромная тень, в которой ты постепенно исчезаешь. Тебя не видят — видят только «девушку Егора». Твое имя стирается, твой характер нивелируется. Ты должна быть удобной, понимающей, тихой и всегда готовой к той самой страсти, когда он соизволит вернуться. Она замолчала, и в отражении стекла увидела свое бледное лицо. — Это ловушка, Маттео. Очень красивая, дорогая ловушка с видом на Москву-реку. Все стремятся сюда, не понимая, что за право быть рядом с кумиром миллионов ты платишь своей личностью. Я больше не его мамасита. Я — функция для снятия стресса после стадиона. И самое страшное, что он этого даже не замечает. Он искренне верит, что дает мне всё, просто потому что он… это он. Маттео на экране долго молчал. — Цена популярности всегда ложится на плечи близких, — наконец произнес он. — Он платит одиночеством в толпе, а ты — одиночеством в его доме. Вопрос только в том, Алина, согласна ли ты и дальше работать буфером для его сложного характера за возможность иногда касаться этого блеска? Алина посмотрела на свой альбом с эскизами, лежащий на столе. Творчество, которое она хотела разделить с ним, теперь казалось ей лишь очередным способом удержать его внимание, очередной попыткой вписаться в его огромную, шумную жизнь. — Я не хочу быть частью его бренда, Маттео, — прошептала она. — Я хочу быть частью чьей-то жизни. Настоящей. Где завтрак — это не перерыв между самолетами, а разговор — это не прелюдия к сексу. Алина резко оборвала звонок. Лицо Маттео на экране исчезло, оставив её один на один с тишиной, которая теперь казалась не уютной, а удушающей. Она не стала убирать телефон — так и оставила его стоять у бутылки, как немого свидетеля её поражения. Она ждала. Не того нежного Егора из переписки, а того реального мужчину, чей характер в последние дни вскрывался перед ней, как нарыв. После разговора с Маттео Алина будто выключилась. Все последующие звонки от Егора были короткими, сухими и какими-то «стерильными». Она больше не смеялась над его шутками про закулисную жизнь, не расспрашивала о деталях шоу. На каждое его «скучаю» она отвечала коротким «я тоже», и в этом звуке было больше пустоты, чем нежности. Егор, привыкший считывать настроения толпы по малейшему движению, чувствовал эту перемену кожей. Сидя в гримерке очередного города, глядя на свое отражение в зеркале, обклеенном лампочками, он крутил в руках телефон. —Она отдаляется. Я слышу это в каждом её вдохе через динамик. Раньше наши переписки были как ток — искрило так, что пальцы жгло. А сейчас... сейчас я будто пытаюсь докричаться до неё через толщу воды. И самое паршивое, что я её понимаю. Я сам чувствую, как эта реальность нас перемалывает. В Барселоне, в тексте, она была моей мечтой, идеальным кадром. А здесь она — живая, колючая, настоящая. И я, кажется, не вывожу эту настоящую жизнь. Я привык к обожанию, к тому, что все подстраиваются, а она не хочет. Она требует места, которого у меня в графике просто нет. Мы оба понимаем, что летим в стену, но я продолжаю жать на газ, потому что не знаю, как затормозить, не разбившись… Каждый их разговор по видеосвязи становился пыткой. Он видел её на фоне своей же кухни, в своей худи, но взгляд её был направлен не на него, а куда-то вглубь себя. Она была там, в его квартире, но её сердце уже собирало чемоданы. —В переписке всё было проще. Там я мог быть тем парнем, которого она заслуживает. А тут... тут я — Егор, за которым стоит штат в сотни человек и контракты на года вперед. Я вижу, как ей тесно. Вижу, как она гаснет. И вместо того чтобы спасти её, я просто злюсь. Злюсь на неё за то, что она не может просто "быть рядом", и на себя — за то, что я такой эгоистичный ублюдок. Мы оба это чувствуем. Это как похмелье после самого крутого праздника в жизни. Праздник кончился, свет включили, и оказалось, что мы друг другу почти чужие… Он понимал, что этот тур — не просто работа, это его побег от необходимости признать: они не справляются. И когда он возвращался в Москву на день раньше, в его голове уже зрел финал. Он готовился к удару. Он знал, что в этой тишине квартиры его ждет не объятие, а приговор. Егор вошел в квартиру, когда стрелки часов уже перевалили за два ночи. Тишина в прихожей была такой плотной, что ее, казалось, можно было потрогать руками. Он не стал включать свет — только бросил сумку на пол, и этот глухой звук эхом отозвался в пустых коридорах. Он чувствовал себя выпотрошенным. Тур оставил после себя звон в ушах и стойкое ощущение, что он прожил эти дни на автопилоте. Но тяжелее всего было осознание того, что он заходит не в «свой замок», а на минное поле. Те холодные, рваные звонки последних дней не давали ему покоя. Он прошел на кухню, ориентируясь по слабому свету вытяжки над плитой. Алина сидела за столом. Она даже не обернулась на звук его шагов, продолжая рисовать что-то в планшете. — Я дома, — тихо сказал Егор, останавливаясь в паре метров от нее. Он ждал чего угодно: криков, слез, холодного безразличия. Но Алина лишь медленно кивнула, не меняя позы. — Я знаю. Я слышала, как открылась дверь. Егор подошел ближе, положил руки ей на плечи, пытаясь нащупать ту прежнюю связь, ту искру, которая заставляла их забывать обо всем. Но ее плечи под его ладонями были каменными. Он наклонился, вдохнул запах ее волос — малина и что-то горькое, тревожное — и прошептал: — Алин, не говори ничего. Пожалуйста. Я знаю, что я вел себя как последний придурок. Я знаю, что эти звонки были ужасными. Он развернул ее стул к себе и опустился перед ней на одно колено, прямо как тогда, когда просил ее остаться, но сейчас в этом жесте было больше отчаяния, чем власти. — Послушай, — он поймал ее холодные руки в свои. — Давай просто всё это сотрем. Тур закончился. Завтра я отключу все телефоны. Мы просто уедем. Только ты и я. Куда угодно, хоть в Подмосковье, хоть на край света, где нет связи. Я хочу снова найти ту девушку из моих писем, которую я так ждал восемь лет. Алина наконец посмотрела на него. В ее глазах не было злости. Там была только бесконечная усталость человека, который слишком долго пытался собрать разбитую вазу. — Егор, — ее голос дрогнул, — ты не понимаешь. Мы не можем уехать от самих себя. Ты пытаешься спасти нас отпуском, а я пытаюсь спасти себя от твоего мира. Твоя мамасита из писем — это была иллюзия. А я здесь, я настоящая. И мне больно. — Я исправлю это, — быстро проговорил он, сжимая ее пальцы сильнее. — К черту всех… Давай просто побудем в тишине. Дай мне один шанс показать тебе, что я могу быть не только Кридом,но и твоим мужчиной. Без камер, без фанатов, без этого пафоса. Только ты и я. Пожалуйста, Алин... не уходи в эту тишину. Он уткнулся лбом в ее колени, и Алина почувствовала, как его плечи мелко дрогнули. Это был первый раз за всё время, когда суперзвезда Егор исчез, оставив на его месте простого, смертельно уставшего и запутавшегося парня, который до смерти боялся потерять то единственное, что было в его жизни по-настоящему ценным. Алина смотрела на его склоненную голову, и в груди всё сжималось от невыносимой смеси любви и жалости. Она медленно подняла дрожащие руки и запустила пальцы в его густые волосы. Она начала мягко массировать его кожу, чувствуя, как под её ладонями уходит это бешеное напряжение, в котором он жил неделями. Егор издал тихий, почти детский вздох облегчения, сильнее прижимаясь к её коленям. Но он не видел, что в этот момент по лицу Алины потекли слезы. Она закусила губу, пытаясь сдержать всхлип, но соленая влага всё равно капала ему на плечо, темными пятнами проступая на дорогой ткани футболки. — Егор… — её голос был едва слышным, надтреснутым. — Ты говоришь про отпуск, про тишину… Но ты же сам понимаешь, что это будет просто передышка перед новым прыжком в бездну. Она на мгновение замерла…Она знала, что то, что она скажет сейчас, может стать концом всего. Это была правда, которую нельзя забрать назад. — Я люблю тебя, Егор. Но я ненавижу ту жизнь, которой ты живешь. И самое страшное… я начинаю ненавидеть ту себя, которой я становлюсь рядом с тобой. Я смотрю в зеркало и не узнаю ту девушку, которая смеялась в Барселоне. Я стала твоей тенью. Твоей тишиной. Твоим удобным убежищем. Она заставила его поднять голову и посмотреть ей в глаза — покрасневшие от слез, но пугающе решительные. — Знаешь, о чем я думала всё это время, пока тебя не было? О том, что те восемь лет переписок были ошибкой. Мы влюбились в буквы на экране, в образы, которые сами себе придумали. В тексте ты был моим спасением, а в жизни ты стал моей клеткой. Я больше не хочу быть твоей мамаситой. Я хочу быть просто человеком, чья жизнь имеет значение сама по себе, а не как приложение к твоему графику. Она на секунду замолчала, и в этой тишине было слышно, как бьются их сердца — в разном ритме, будто уже не попадая друг в друга. — Нам не нужно уезжать вместе, Егор. Нам нужно уехать друг от друга. Потому что если мы останемся, мы просто уничтожим то прекрасное, что было между нами в письмах. Я не хочу тебя ненавидеть. Но если я останусь еще на месяц — я начну. Егор смотрел на неё, и его лицо белело с каждым её словом. Эти слова били больнее, чем любой хейт в сети, потому что это была правда, от которой не закроешься контрактом или охраной. Она разрушала всё: их общее прошлое, их хрупкое настоящее и ту иллюзию счастья, которую он пытался выстроить за эти дни. Егор резко отпрянул, сбрасывая её руки со своей головы. Он вскочил на ноги, и его лицо, мгновением ранее полное нежности, исказилось от горькой, ядовитой обиды. Он заметался по кухне, как раненый зверь, не зная, куда деть этот внезапный прилив ярости и боли. — Ошибка?! — он выплюнул это слово, резко развернувшись к ней. — Значит, восемь лет моей жизни, каждый мой чертов трек, который я писал, думая о тебе, — это ошибка? То, что я ждал тебя, как сумасшедший, пока все вокруг менялись, как в калейдоскопе, — это просто буквы на экране? Он ударил кулаком по мраморной столешнице так, что посуда жалобно звякнула. — Да, я сложный! Да, я эгоист! — прокричал он, и его голос сорвался на хрип. — Но ты хоть на секунду задумывалась, как мне во всем этом?! Ты думаешь, мне в кайф этот блеск? Я ненавижу это! Ненавижу то, что из-за этой гребаной популярности я уже который год не могу просто быть человеком! Я не могу найти ту самую, не могу построить нормальную семью, потому что любая, кто приходит в мою жизнь, либо хочет откусить кусок моей славы, либо, как ты, ломается при первом же столкновении с реальностью! Он подошел к ней вплотную, тяжело дыша, и его глаза лихорадочно блестели в полумраке. — Я мечтал, что ты станешь моим якорем. Что ты — та единственная, кто вывезет этот шторм вместе со мной. А ты что? «Я хочу в Барселону, мне тесно в твоем замке»! — он злобно передразнил её тон. — Так уезжай! Возвращайся в свою идеальную, тихую жизнь, если я для тебя слишком масштабный, слишком громкий, слишком «не такой»! Иди и строй свои идеальные здания, раз живой человек оказался тебе не по зубам. Он схватил со стола ту самую бутылку просекко и, не раздумывая, швырнул её в раковину. Звон разбитого стекла заполнил кухню, как финальный аккорд неудавшейся симфонии. — Я годами ждал момента, когда смогу прийти домой к любимой женщине и просто выдохнуть. А прихожу на допрос к прокурору, который выносит мне приговор! — Егор схватил свою куртку с пола. — Хочешь свободы? Получай. Я не буду тебя держать. Но не смей больше говорить, что это я всё разрушил. Ты сдалась первой, Алина. Просто взяла и сдала нас, потому что испугалась, что звезда Егор заслоняет твое драгоценное эго. Он развернулся и направился к выходу, на ходу вырывая телефон из кармана. В этот момент он ненавидел всё: свою музыку, свою известность и, больше всего на свете, — ту пустоту, которая сейчас снова засасывала его, несмотря на все его попытки стать счастливым. Егор уже взялся за ручку входной двери, но слова Алины, брошенные ему вслед, заставили его замереть на месте. — Бороться за нас?! — выкрикнула она, вскакивая со стула. — Ты говоришь о борьбе, Егор? Я боролась восемь лет с расстоянием! Я боролась здесь с каждым днем твоего отсутствия! Но я не могу бороться с человеком, который не видит во мне личность, а видит только удобный ресурс для своей перезагрузки! Егор медленно обернулся. Его рука всё еще сжимала дверную ручку, костяшки пальцев побелели. Ярость в его глазах сменилась чем-то другим — болезненным осознанием того, что правда, которую она выплескивает, режет глубже, чем любые оскорбления хейтеров. — Ресурс? — переспросил он шепотом, и этот шепот был страшнее его крика. — Ты реально думаешь, что я так к тебе отношусь? — А как еще?! — Алина шагнула к нему, не обращая внимания на осколки стекла под ногами. — Ты приходишь сюда, чтобы выдохнуть. Ты используешь мое тело, чтобы забыть о стрессе. Но когда я пытаюсь поговорить о том, что чувствую я... ты просто закрываешься своим «я устал» или «ты знала, на что шла». Ты не ищешь семью, Егор. Ты ищешь гавань, где тебя будут обожать без лишних вопросов. Но я не вентилятор на концерте, я не буду просто хлопать в ладоши, пока ты разрушаешь меня своим безразличием! Егор отпустил дверь и сделал шаг назад вглубь квартиры. Он посмотрел на нее — заплаканную, злую, но такую пугающе честную в этом своем гневе. — Значит, всё, что я делал... все эти попытки прилететь пораньше, завтраки…для тебя это просто использование? — его голос дрогнул. — Алина, я просто не умею по-другому. Меня никто не учил быть нормальным. В моем мире либо ты ешь, либо тебя едят. И я думал... я искренне думал, что если я дам тебе всё это — квартиру, возможности, себя — этого будет достаточно. — Мне не нужно всё это, Егор! — она почти сорвалась на стон. — Мне нужен был ты. Тот парень, который писал мне все эти годы. А встретила я человека, который слишком влюблен в свой статус, чтобы заметить, как его женщина медленно умирает от одиночества в соседней комнате. Они стояли друг напротив друга в длинном, холодном коридоре. Между ними была не просто ссора — между ними была пропасть из восьми лет ожиданий и суровой реальности. — Знаешь, что самое смешное? — Егор горько усмехнулся, глядя в пол. — Я ведь правда хотел детей от тебя. Хотел, чтобы они бегали по этой чертовой квартире. Но ты права... я даже не спросил, хочешь ли ты этого здесь, со мной. Я просто решил за нас двоих. Как и всегда. Алина сделала шаг навстречу, и ее голос внезапно упал до надломленного, почти безжизненного шепота. Гнев ушел, оставив после себя только серую, липкую безнадежность. — Егор... просто остановись и подумай сам. Что нас сейчас связывает, кроме секса? — она посмотрела ему прямо в глаза, и этот взгляд был тяжелее любого крика. — Правда. Мы ведь не говорим. Мы не гуляем, мы не проводим время вместе как нормальные люди. Мы просто спим. Блин, ну извини меня, я не такой жизни для себя хотела. Не такие отношения я себе представляла все эти годы. Она обхватила себя руками за плечи, будто ей резко стало холодно в этой огромной, кондиционированной квартире. — Мне, черт возьми, 26 лет, Егор. У меня нет ни семьи, ни детей... ничего. И я понимаю, что с такими темпами, как у нас, ничего и не будет. Ты завтра уедешь на съемки, потом на премию, потом в новый тур. А я? Я буду сидеть здесь и ждать, когда у тебя встанет член на меня? Между чеком и афтерпати? Егор хотел что-то вставить, но она лишь слабо качнула головой, не давая ему перебить. — Я не хочу быть твоим сексом. Я хочу завтракать в субботу и обсуждать какую-то ерунду.Я хочу чувствовать, что я человек, а не просто способ снять твое напряжение в конце тяжелого дня. Ты говоришь про детей... Но дети не рождаются от графиков, Егор. Они рождаются от жизни, которой у нас с тобой нет. У нас есть только вспышки страсти и долгая, бесконечная пустота между ними. Она замолчала, и в этой тишине отчетливо послышалось, как за окном гудит ночная Москва — город, который никогда не спит и который, кажется, окончательно сожрал их мечту. — Я просто боюсь проснуться в тридцать в этой же самой квартире и понять, что я пропустила свою жизнь, просто глядя в твое расписание. Извини, но я так больше не могу. Это не отношения , Егор. Это... это просто очень дорогое одиночество  вдвоем. Егор стоял неподвижно, и в какой-то момент Алине показалось, что он перестал дышать. Весь его боевой запал, вся ярость и желание защищаться просто рухнули. Он сделал шаг к ней — медленно, неуверенно — и просто обнял её за плечи, утыкаясь лицом в изгиб шеи. В этом объятии не было страсти, только тяжесть человека, который признал свое поражение. — Ты права, — глухо произнес он, и его дыхание обожгло её кожу. — Я смотрю на наши дни и вижу только бесконечный бег. Я не умею по-другому, Алин. Эта работа… этот образ жизни, он пророс в меня. Это и есть я. Вечно куда-то бегущий, вечно недоступный. И если тебе этого мало… если ты задыхаешься… значит, я действительно не тот, кто может дать тебе это нормальное счастье. Я не могу вырезать из себя свою карьеру, а ты не должна вырезать из себя свою жизнь ради меня. Он чуть отстранился, и Алина увидела в его глазах такую неприкрытую безнадежность, что ей захотелось закричать. Но она уже приняла решение. Внутри неё будто сработал предохранитель — больше ни одной искры, только холодный пепел. Она сделала вдох, который стоил ей огромных усилий, и посмотрела на часы на стене. — К вечеру меня не будет в этой квартире, Егор. Я уже забронировала билет. У меня ночью самолет в Барселону. Егор вскинул голову, его зрачки расширились. — Вечером? Вот так просто? После восьми лет писем ты просто улетаешь через пару недель реальности? — Не просто, Егор. Совсем не просто, — Алина горько усмехнулась, вытирая последнюю слезу. — Но я хочу уйти сейчас, пока мы окончательно не возненавидели друг друга. Пока я еще помню того парня из переписки, а не только этого уставшего циника, который стоит передо мной. Просто дай мне уйти спокойно. Егор открыл рот, чтобы что-то возразить, чтобы, возможно, начать торговаться или снова умолять, но посмотрел на её чемоданы, которые уже стояли в углу коридора, и понял: она решила это не сейчас. Она решила это давно, пока он пел для тысяч людей, забыв про ту единственную, которая ждала его в тишине. Егор не стал спорить. Он просто смотрел на неё несколько секунд — долго, тяжело, запоминая каждую черту её лица в этом неярком свете кухни, как будто пытался забрать этот образ с собой в ту пустоту, которая ждала его за дверью. Он медленно взял куртку со стула, ключи со столешницы и, не проронив ни слова, вышел из квартиры. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине, окончательно отсекая их друг от друга. Алина осталась стоять посреди кухни. Глядя на разбитую бутылку в раковине, она почувствовала странную, звенящую легкость. Всё. Больше не нужно было подбирать слова, не нужно было ждать и надеяться. Точка поставлена. Она не дала себе времени на раздумья. Пройдя в спальню, она достала еще один свой чемодан. Движения были механическими, четкими, как у робота. Она начала собирать то, что осталось: ноутбук, графический планшет, ворох проводов и зарядных устройств. Она аккуратно складывала в чехлы объективы своей камеры, на которую еще неделю назад пыталась снимать счастливого Егора в этой самой комнате. Каждая вещь в её руках отдавалась коротким уколом памяти. Вот здесь, на этом столе, они вместе смеялись над эскизами. Вот в этом кресле она сидела, пока он вёл свой стрим. Алина зашла в ванную и начала сгребать свои тюбики и флаконы. Её взгляд упал на его зубную щетку, стоявшую рядом с её. На секунду рука замерла, а в горле встал ком, но она заставила себя отвернуться. —Не оглядывайся, — твердила она себе. — Если оглянешься — не уйдешь. Она вернулась в гостиную, чтобы забрать свой альбом с эскизами. Тот самый, который Егор неделю назад называл будущей империей. Она провела рукой по кожаной обложке. Это было единственное, что она забирала из Москвы по-настоящему ценного — свою мечту, которую она чуть не принесла в жертву чужому успеху. Чемоданы были застегнуты. Квартира выглядела пустой, хотя вся мебель и вещи Егора были на месте. Но жизнь из этих стен ушла вместе с её решением.