Вне зоны доступа

Она вошла в толпу. Тяжелый бас ударил в грудь. Алина закрыла глаза и вскинула руки, отдаваясь ритму. Платье-комбинация при каждом движении опасно скользило по коже, открывая то изгиб бедра, то глубокий вырез на спине с тем самым «автографом» Егора. Она танцевала медленно, тягуче, словно была одна в этом зале. Через минуту она почувствовала, как пространство вокруг неё стало стремительно пустеть. Мужчины, которые уже начали было стягиваться к «зеленому пламени», вдруг резко отступали назад. Алина открыла глаза. Егор стоял прямо перед ней. Он не танцевал. Он просто стоял, расставив ноги, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на неё таким взглядом, от которого у любого другого человека подкосились бы ноги. В этом взгляде было всё: обещание уничтожить, запереть, присвоить. Он выглядел как хищник, который дает своей добыче последние пять минут свободы перед броском. Он медленно подошел вплотную, игнорируя толкающихся людей. Его тело коснулось её, и Алина почувствовала, что он буквально вибрирует от напряжения. — Потанцевала? — выдохнул он ей в самые губы, перекрывая грохот музыки. Он обхватил её за талию так жестко, что у неё перехватило дыхание, и прижал к себе, заставляя почувствовать каждое подтверждение его слов о том, что он «животное». Музыка вокруг орала так, что вибрировали ребра, но она слышала только его тяжелое, рваное дыхание. В его глазах полыхало то самое опасное пламя, которое она так умело раздувала весь вечер. Она медленно закинула руки ему на плечи, обвивая шею, и придвинулась еще ближе, чувствуя каждое движение его мышц. На её губах играла дерзкая, почти издевательская улыбка. — Что такое, Булаткин? — прошептала она, обжигая его губы своим дыханием, пропитанным маракуйей и азартом. — Неужели великий артист переживает, что кто-то из толпы сейчас нас сфоткает и сольет в сеть? Боишься за свой имидж  холостяка? Она вызывающе вскинула бровь, ожидая, что он сейчас начнет злиться еще сильнее или отшутится в своей манере. Но Егор не отвел взгляда. Напротив, он замер, и его лицо на секунду стало пугающе серьезным. Он прижал её к себе еще жестче, так что между ними не осталось даже миллиметра воздуха. — Переживаю, — глухо отозвался он, перекрывая гул басов своим низким голосом. Алина уже открыла рот, чтобы вставить очередную колкость, но он не дал ей вставить ни слова. — Но не за себя, Алин. Мне плевать на заголовки и на то, что завтра напишут в пабликах. Я переживаю за тебя. Его рука скользнула с талии ниже, бесцеремонно сминая изумрудный шелк на её бедре и заставляя Алину судорожно выдохнуть. Вся её напускная смелость на мгновение испарилась, сменившись первобытным, чистым желанием. Он не блефовал. В его взгляде было столько темной, неконтролируемой страсти, что она поняла: игра в кошки-мышки закончена. Наступило время охоты. — Поехали отсюда, — выдохнула она, теряя голос. Егор не просто вел её — он практически тащил её за собой, игнорируя вспышки неоновых огней и любопытные взгляды. В его походке была та самая первобытная решимость, которая не терпит возражений. Они миновали лобби, ворвались в лифт, где тишина кабины после грохота клуба казалась оглушительной и давящей. Егор тяжело дышал, не отрывая взгляда от её губ, а Алина чувствовала, как внутри всё плавится от предвкушения. Двери открылись на нужном этаже, и они буквально вывалились в его номер. Замок щелкнул, отсекая остальной мир, и в ту же секунду Егор припечатал её к двери, впиваясь в её губы так, будто хотел выпить её до самого дна. Рубашка полетела куда-то на пол, изумрудный шелк платья соскользнул с плеч, обнажая её кожу. Егор опустился на колени, его руки собственнически скользили по её бедрам, а губы оставляли обжигающие следы на животе, поднимаясь выше к ребрам. Алина запрокинула голову, вплетая пальцы в его волосы, и из её груди вырвался судорожный вздох. В голове всё еще немного шумело от коктейлей, но этот туман мешал ей полностью раствориться в ощущениях. — Егор... — едва слышно прошептала она, когда его губы коснулись её ключицы. — Я... я бросаю пить. С сегодняшнего вечера. Егор замер на секунду, отстранившись и глядя на неё снизу вверх. Его глаза потемнели от страсти, а на лбу выступила испарина. Он приподнял бровь, тяжело дыша. — Почему это? — хрипло спросил он, его голос вибрировал в самой глубине груди. — Тебе не понравился вечер? Алина потянулась к нему, обхватывая его лицо ладонями и заставляя смотреть себе прямо в глаза. В её взгляде не было больше ни капли насмешки или провокации — только голая, обезоруживающая честность. — Потому что я не хочу чувствовать тебя через призму алкоголя, — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Я хочу ощущать каждое твоё прикосновение на трезвую голову. Каждое движение, каждый вдох... Я хочу, чтобы это было по-настоящему, чтобы я запоминала каждую секунду такой, какая она есть. Без тумана. Только ты и я. Егор замер, впитывая её слова. Эта правда ударила по нему сильнее, чем любая её провокация в клубе. Он поднялся, подхватывая её под бедра и прижимая к себе так крепко, что их сердца забились в едином, бешеном ритме. — Ты сведешь меня с ума, — прошептал он, накрывая её губы своими.  Шум ночного Дубая за панорамным окном превратился в едва слышный гул, а в номере воцарилась та особенная, тяжелая тишина, которая бывает только после эмоционального взрыва. Алина спала, уткнувшись носом в его плечо, её дыхание было ровным и глубоким. Тонкая простыня едва прикрывала её наготу, и в слабом свете уличных огней она казалась Егору чем-то нереальным, почти призрачным. Он лежал, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть этот момент. Его рука по-хозяйски, но в то же время очень бережно обнимала её за талию, притягивая ближе. Тело еще хранило жар их страсти, но мысли Егора были уже далеко от секса. Он вспомнил прошлую ночь. Тот момент, когда барьеры рухнули, и он, не в силах больше сдерживать то, что копилось последние годы, выдохнул ей в губы: «Я люблю тебя». Это было признание, которое он годами прятал за масками цинизма, пафоса и бесконечных вечеринок и пошлых разговоров по видеосвязи. Но Алина промолчала. Она принимала его ласки, она сгорала в его руках, она шептала его имя, но те самые заветные слова в ответ так и не прозвучали. —Люблю... Сказал и будто голым под пули встал. А в ответ — тишина. С одной стороны, чего я ждал? Я ведь сам годами бегал от серьезности, играл в недоступного, исчезал и появлялся, когда вздумается. А она жила свою жизнь.  Он перевел взгляд на её лицо, на растрепанные волосы и припухшие от поцелуев губы. —Но ведь я чувствую, что она горит. Она здесь, со мной, она отдала мне всю себя этой ночью. Почему тогда молчит? Боится?Или ничего не чувствует? Или она просто наказывает меня за все те разы, когда я заставлял её ждать? Егор осторожно коснулся губами её макушки, вдыхая запах её шампуня, смешанный с его собственным парфюмом. Внутри него боролись два чувства: привычная мужская гордость, требующая немедленной взаимности, и новое, более зрелое понимание того, что доверие Алины ему придется восстанавливать по кирпичику. — Ничего, мамасита... — едва слышно прошептал он в темноту, крепче сжимая её в объятиях. — Я подожду. Столько, сколько нужно. Теперь я тебя никуда не отпущу, даже если мне придется стереть всех мужиков этого мира из твоей памяти. Егор прикрыл глаза, и в голове вихрем закрутились мысли, от которых становилось тесно в груди. Для него отношения всегда были чем-то пограничным — либо апогей страсти и сокровенной близости, либо выжженная земля, после которой он месяцами, а то и годами собирал себя по кускам. Алина знала об этом всё. Она видела его в моменты триумфа и в моменты самого глубокого эмоционального дна. Ему было чертовски страшно признаться самому себе, что то, что он чувствует сейчас — это не просто восьмилетняя привычка, не спортивный интерес и не эхо старых обид. Это было реально. До боли, до дрожи в руках. Ему, привыкшему к свету софитов и фальшивым улыбкам, уже давно, до одури хотелось простоты: настоящей любви, тихой ласки, тепла её тела рядом. Он вспомнил тот месяц в Москве. Время, когда Алина была полностью его. Он невольно поморщился, чувствуя, как внутри скребет отвратительное осознание — боже, каким же он был полным мудаком. Самовлюбленным, уверенным в своей безнаказанности идолом. Он ведь на полном серьезе считал, что она — его константа. Что, сколько бы он ни косячил, она никуда не денется, всегда будет на расстоянии вытянутой руки, преданно заглядывая в глаза. А она взяла и свалила. Просто исчезла из его Москвы, из его графиков, из его жизни. Улетела в свою Барселону, оборвав все нити так резко, что он почти услышал этот звонкий щелчок. Егор сглотнул, вспоминая те ночи после её отъезда. Пьяный угар, бесконечные клубы и те мерзкие, ядовитые слова, которые он строчил ей в сообщениях и выкрикивал в трубку, когда она еще брала её. Он бил по самому больному, мстил за свою задетую гордость, пытаясь уничтожить в ней остатки любви, лишь бы не признавать, как сильно ему сорвало крышу от её ухода. Он был уверен, что после всей той грязи, которую он на неё вылил, Алина не подпустит его и на пушечный выстрел. Что он навсегда стал для неё тем самым токсичным прошлым, которое хочется забыть как страшный сон. И вот она здесь. Спит на его плече в Дубае. Егор коснулся губами её виска, чувствуя, как в горле встает ком. Он понимал: то, что она дала ему этот шанс — это не его заслуга. Это её милосердие. И если он сейчас снова всё испортит, второго раза Вселенная ему точно не подарит. Солнечный луч настойчиво пробивался сквозь щель в тяжелых шторах, разрезая полумрак номера золотистой линией. Алина зашевелилась, чувствуя кожей прохладу шелковых простыней и обжигающее тепло тела Егора. Он не спал. Он лежал, подперев голову рукой, и наблюдал за тем, как она открывает глаза. В этом утреннем свете его взгляд был непривычно мягким, лишенным вчерашнего хищного блеска. — Доброе утро, — хрипло произнес он, запуская пальцы в её растрепанные волосы. Алина потянулась, чувствуя приятную ломоту во всем теле — напоминание о том, как активно он «стирал из её памяти других мужиков». Она улыбнулась, прижимаясь к его щеке. —Доброе утро. Он притянул её к себе, вдыхая запах её кожи. — Ты как долго планируешь здесь пробыть? — До конца месяца, — спокойно ответила Алина. — Хочу немного выдохнуть перед возвращением к работе в Барселону. А что? Егор заметно расстроился. Он резко выдохнул, откинувшись на подушки. — Черт. У меня всего три дня. Он замолчал, рассматривая свои татуировки, а потом как бы невзначай, слишком ровным голосом спросил: — А после Дубая... какие планы? Куда ветер подует? В свою тихую Испанию? Алина почувствовала, как внутри всё сжалось. Она понимала, к чему он клонит, но после всего, что было в Москве, после тех слов, которые он выплескивал на неё в пьяном угаре, она не собиралась облегчать ему задачу. Ей нужно было услышать это от него. Четко. Громко. Без намеков. Она села, обхватив колени руками, и посмотрела на него с легким прищуром. — Ну, в Москву меня точно никто не звал, — бросила она, и в её голосе проскользнула тонкая, как лезвие, ирония. — Никаких предложений, никаких приглашений. А в Барселоне у меня дом, работа и спокойствие. Зачем мне ехать туда, где меня, судя по всему, не очень-то и ждут? Она замолчала, выжидающе глядя на него. Она буквально видела, как в его голове идет борьба: гордость против страха потерять её снова. Егор сжал челюсти, его взгляд метался по её лицу. Он понял посыл. Она дала ему пас, и теперь всё зависело от того, найдет ли он в себе силы признать, что его жизнь без неё в Москве — это просто бег по кругу. — А если я скажу, что в Москве есть одно очень конкретное место, где тебя ждут 24 на 7? — тихо спросил он, подаваясь к ней. — И это не отель. Алина медленно потянулась, словно кошка, выходящая из долгой спячки. Изумрудное платье, брошенное вчера на кресло, напоминало о вчерашнем триумфе, но сейчас на ней была только мужская рубашка Егора, которую она накинула, едва встав с постели. Она обернулась к нему, облокотившись о край массивного комода, и посмотрела на него тем самым взглядом — с легким прищуром и едва заметной полуулыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание. — Место в квартире, Егор? — она приподняла бровь, и в её голосе зазвучали те самые игривые нотки, которые действовали на него как красная тряпка на быка. — Ты серьезно? Ты думаешь, я брошу свою размеренную жизнь в Барселоне, свой вид на Саграда Фамилия и утренние круассаны ради... квадратных метров в Москве? Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как в его глазах вспыхивают искры раздражения вперемешку с диким желанием. Алина медленно провела пальцем по краю столешницы, сокращая расстояние между ними, но не давая ему прикоснуться к себе. — Этого мало, Егор. Совсем мало. Место в квартире — это не значит место в жизни. Ты ведь мастер «помечать территорию» на одну ночь, мы это вчера выяснили. Но я не мебель, которую можно завезти в апартаменты и вспоминать о ней между съемками и гастролями. Егор рванулся к ней, перехватывая её за талию и вжимая в комод. Его дыхание стало тяжелым, а пальцы до боли сжались на её бедрах. Он чувствовал, как она играет с ним, как она специально натягивает эту невидимую леску до предела, и это заводило его с полупинка. Эта её дерзость, эта независимость, которую он когда-то пытался сломать, теперь была самым сильным афродизиаком. — Ты издеваешься надо мной, — прорычал он ей в самые губы, обжигая их своим жаром. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. — А ты скажи это, Булаткин, — прошептала она, запуская руку в его волосы и слегка оттягивая их назад, заставляя его смотреть ей прямо в глаза. — Скажи это так, чтобы я поверила, что в Москве меня ждет что-то большее, чем твои пьяные сообщения в три часа ночи. Докажи мне, что я для тебя — не просто восьмилетняя привычка, от которой ты не можешь избавиться. Егор замер, глядя на её вызывающе прикушенную губу. Он понимал: она не отступит. Она будет выжимать из него каждое признание, каждую каплю искренности, пока он не вывернет душу наизнанку. И самое страшное — ему хотелось это сделать. Егор молчал несколько секунд, глядя, как она дерзко вскидывает подбородок. В этой комнате, залитой утренним дубайским солнцем, между ними снова натянулась та самая невидимая струна, которая звенела последние восемь лет. Он видел, как она играет, как наслаждается своей властью, и это заводило его сильнее, чем любая провокация в клубе. Он не стал отвечать словами сразу. Вместо этого Егор резко, но осторожно перехватил её за талию и развернул спиной к себе. Он подтолкнул её к огромному ростовому зеркалу в золоченой раме, стоявшему в углу номера. Алина не сопротивлялась — она лишь затаила дыхание, чувствуя его горячее тело за своей спиной. Егор прижал её к себе, положив руки ей на плечи, и заставил смотреть в отражение. Его взгляд в зеркале был тяжелым, пронзительным, лишенным всяких фильтров. Он поймал её глаза своими и не давал отвести в сторону. — Смотри на нас, Алин, — хрипло произнес он, и его голос вибрировал у неё в затылке. — Видишь? Ты можешь убегать в свою Барселону, можешь строить из себя независимую королеву и выставлять мне счета за прошлые обиды. Но ты посмотри, как ты на меня смотришь. И как я смотрю на тебя. Он медленно опустил руки ниже, обхватывая её за талию и прижимаясь щекой к её виску. Алина видела в зеркале, как его пальцы слегка подрагивают на её коже. — Ты хочешь признаний? Хочешь, чтобы я вывернул душу? — он сделал паузу, и его дыхание опалило её ухо. — Прошлой ночью я это уже сделал. И сейчас повторю, глядя тебе в глаза, чтобы ты не смогла сказать, что тебе послышалось в темноте. Егор чуть сильнее сжал её в объятиях, заставляя её почувствовать каждое биение его сердца. — Я люблю тебя, Алина. По-настоящему. Со всеми твоими капризами, побегами и этой чертовой Барселоной. Он замолчал, продолжая сверлить её взглядом через зеркало, и в его голосе проскользнула та самая беззащитность, которую он так боялся показывать все эти годы. — Тебе этого мало? — тихо, почти шепотом спросил он. — Скажи мне прямо сейчас, глядя в это зеркало: этого действительно мало, чтобы ты наконец перестала бежать и вернулась домой, ко мне? Алина смотрела на их отражение, и её маска игривой мамаситы медленно осыпалась. Она видела в зеркале не звезду и не того Егора,который любил пускать в её сторону пошлые шуточки, а мужчину, который сейчас поставил на кон всё свою гордость ради неё одной. Алина замерла, глядя на их отражение. В этом огромном зеркале в золоченой раме она видела не просто двух красивых людей в лучах дубайского солнца. Она видела восемь лет боли, ожиданий, сожженных мостов и бесконечной, изматывающей тяги друг к другу. Его руки на её талии были горячими, его взгляд в зеркале — обезоруживающе честным, лишенным всякого пафоса.  Она медленно выдохнула, чувствуя, как по телу разливается странное, непривычное спокойствие. Ей больше не хотелось бежать. Не хотелось колоть его шпильками про Барселону или припоминать старые пьяные сообщения. Алина медленно развернулась в его руках, не разрывая объятий. Она положила ладони ему на грудь, чувствуя под пальцами бешеное, неровное сердцебиение — такое же, как у неё самой. Она подняла голову, вглядываясь в его лицо, в каждую знакомую черточку, в эти глаза, которые сейчас смотрели на неё с надеждой и страхом одновременно. — Нет, Егор, — прошептала она, и её голос наконец перестал дрожать. — Этого не мало. Это… это всё, что мне было нужно услышать. Она замялась на секунду, ее зрачки расширились. Она видела, как он затаил дыхание, боясь пошевелиться. — Я тоже тебя люблю, — выдохнула она, и эти слова, сорвавшись с губ, принесли невероятное облегчение. — Люблю так сильно, что ненавижу себя за это каждый раз, когда покупаю билет в один конец. Я убегала не от тебя, Егор. Я убегала от того, как сильно ты мне нужен. Егор издал звук, похожий на стон облегчения, и с силой зажмурился, прижимаясь своим лбом к её. Он обхватил её лицо ладонями, почти до боли впиваясь пальцами в её скулы, словно проверяя, не сон ли это. — Повтори, — хрипло потребовал он. — Я люблю тебя, — повторила она уже громче, с вызовом и нежностью. — Слышишь? Люблю. И плевать на Москву, плевать на Барселону. Где бы ты ни был — я хочу быть там. Алина прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как бешено колотится его сердце под её ладонями. Воздух в номере казался наэлектризованным от их признаний, но сквозь пелену нежности и эйфории в ней снова проснулась та самая раненая девочка из прошлого. Она чуть отстранилась, не выпуская его шею из кольца своих рук, и посмотрела ему прямо в глаза — на этот раз без вызова, а с какой-то пронзительной, почти детской мольбой. — Только пообещай мне одну вещь, Егор, — её голос дрогнул, став тихим и серьезным. — Пообещай, что ты больше не забьешь на меня хер, как это было в Москве. Что я снова не стану для тебя «удобным вариантом», который всегда ждет дома, пока ты развлекаешься, гастролируешь или просто забываешь о моем существовании. Я не переживу этого еще раз, слышишь? Если ты снова начнешь играть в своего недосягаемого короля,я исчезну так, что ты не найдешь меня даже через Интерпол. Егор замер, и на его лице на мгновение отразилась та самая тень вины, которую он так тщательно прятал. Он видел в её глазах не просто любовь, а страх — страх снова оказаться на обочине его яркой жизни. Он осторожно взял её лицо в свои ладони, большими пальцами поглаживая скулы, и заставил её смотреть на себя, не мигая. — Послушай меня внимательно, — его голос стал непривычно низким и твердым. — Тот мудак из Москвы тоже получил свой урок. Когда я просыпался в пустой квартире и понимал, что тебя нет ни на кухне, ни в телефоне, ни в моей жизни вообще — это было паршивее любого проваленного концерта. Я клянусь тебе, что всё будет по-другому. Я больше не допущу, чтобы ты чувствовала себя лишней в моей жизни. Он притянул её к себе, вжимаясь губами в её макушку и вдыхая её запах так жадно, будто боялся, что она растворится. Алина наконец-то почувствовала, как ледяной ком внутри неё, живший там последние годы, окончательно растаял. Она верила ему. На этот раз — по-настоящему. — Поняла, — выдохнула она в его грудь, чувствуя, как его руки крепко, до хруста ребер, сжимают её в объятиях.