Золотая искра Египтуса: Возвращение Сокола

      Золотой чертог Ра, парящий в самом сердце предвечного света, был местом, где тишина имела вес и плотность. После великого сражения и своего долгого уединения в высших сферах, Творец, Верховный Фараон Богов, решил вернуться в Египтус. Его возвращение не было торжественным маршем с трубами; это было нисхождение самого солнца, медленное, величественное и полное невысказанной усталости.       Ра не знал. Скрытый за завесой божественного созерцания, он пропустил момент, когда Око Ра выбрало преемника, и когда это Око вернуло домой душу, которую он оплакивал шестьсот лет. Для него Амон — его любимый внук, его «солнечный лучик», как он называл его в тени древних пирамид — был лишь горьким воспоминанием, пеплом, развеянным по ветру времени.       Когда сияющая барка Ра коснулась золотых причалов дворца, город замер. Кефер, облаченный в свои самые величественные доспехи, стоял во главе встречающих. Сердце Золотого Фараона колотилось так сильно, что, казалось, оно проломит нагрудник. Рядом с ним, чуть позади, стоял Амон. Юноша был непривычно тих. Он чувствовал мощь, исходящую от приближающегося деда — мощь, которая была родственной его собственной, но бесконечно более древней и обжигающей.       Сходни опустились, и Ра сошел на землю. Его облик был ослепителен: кожа из чистого золота, глаза, в которых вращались галактики, и посох Уас, навершие которого пульсировало первозданной энергией. Но под этой божественной оболочкой Кефер видел ссутуленные плечи старика, который слишком долго нес на себе бремя мира. — Кефер, мой сын, — голос Бога прозвучал как раскат грома, смягченный вечерним бризом. Он подошел к Фараону и положил руку ему на плечо. — Город сияет. Я чувствую, что тьма Эксатона отступила. Ты хорошо справился.       Золотой фараон склонил голову, его голос дрогнул: — Отец, город сияет не только из-за моих усилий. Египтус обрел то, что считал утраченным навсегда.       Ра печально улыбнулся, его взгляд скользнул по рядам воинов, по Гору, Осирису и Нейт. — Потерянное не всегда можно вернуть, Кефер. Мы оба знаем, какую цену мы заплатили за этот мир. Некоторые раны не заживают даже у богов.       В этот момент Амон сделал шаг вперед. Он вышел из тени колонны, и солнечный свет Ра упал прямо на его лицо. Юноша не пал ниц. Он смотрел на деда с той самой смесью благоговения и озорства, которую Ра помнил лучше своего собственного имени.       Бог замер. Его рука, лежавшая на плече Кефера, задрожала. Величественный Бог-Солнце, создатель всего сущего, вдруг стал просто дедом, который увидел призрак. — Это… это невозможно, — прошептал Ра. Его голос, только что сотрясавший стены, превратился в надломленный выдох. — Кефер, какую магию ты призвал? Какую иллюзию ты сотворил, чтобы поиздеваться над моей тоской? — Это не иллюзия, отец, — сделал шаг в сторону, давая Наследнику пространство. — Око Ра нашло его. Оно вернуло его из мира теней, из самой дали человеческих земель.       Амон медленно подошел к Ра. Он чувствовал, как от деда исходит жар, способный испепелить всё живое, но для него этот жар был ласковым, как материнское объятие. — Дедушка, — прошептал он. — Ты обещал, что когда я вырасту, ты научишь меня управлять не только песком, но и светом звезд. Кажется, я немного задержался по дороге к твоему уроку.       Творец выронил посох. Золотой артефакт с глухим звоном упал на плиты, но никто не шелохнулся. Верховный Бог протянул дрожащую руку, его пальцы коснулись щеки внука. Он чувствовал тепло живой кожи, пульсацию крови, которая была его кровью, и ту самую искру Ока Ра, которая теперь горела в груди внука ярче, чем когда-либо. — Амон… — Ра издал звук, похожий на стон, и притянул юношу к себе.       Это не было формальное объятие богов. Ра обхватил внука так, словно боялся, что если он ослабит хватку хоть на мгновение, его сокровище снова рассыплется золотой пылью. Его огромные ладони прижимали голову юноши к его сияющей груди. Бог Солнца плакал. Золотые слезы Творца падали на плечи Амона, превращаясь в драгоценные камни, но никто не смел их поднять. — Мой мальчик… мой маленький сокол, — всхлипывал, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я искал твою искру в Дуате, я звал тебя в пустоте между мирами… Почему я не чувствовал тебя? — Я был далеко, дедушка, — Парень ластился к нему, закрыв глаза. Он чувствовал, как мощь Ра вливается в него, укрепляя его новую, бессмертную суть. — Там не было магии. Там был только холод. Но я всегда видел солнце. Даже сквозь серые тучи того мира я чувствовал твой взгляд.       Кефер подошел к ним, и Ра, не выпуская Амона, протянул свободную руку, притягивая и сына к этому объятию. Три поколения Фараонов стояли в центре дворца, соединенные не только силой Ока, но и любовью, которая оказалась сильнее законов жизни и смерти.       — Ты закончил Академию? — спросил Верховный, отстранившись и с любовью оглядывая внука, поправляя его доспехи своими сияющими пальцами. — С отличием! — гордо ответил и его глаза заблестели. — И я перепрыгнул через три курса. А еще я превратил Хапу во фламинго.       Ра на мгновение замер, а затем разразился таким громоподобным, искренним хохотом, что птицы в садах дворца взлетели в небо золотым облаком. — Во фламинго? Хапу?! О, я пропустил самое интересное! Кефер, почему ты не вызвал меня немедленно? — Я боялся, что твое возвращение сожжет этот город от радости, отец, — улыбнулся Правитель, вытирая слезы.       Вечер в честь возвращения Ра и воскрешения Амона был самым грандиозным в истории Египтуса. Но самое важное происходило не на пиру.       Позже, когда звезды высыпали на бархатное небо, Ра и Амон сидели на самой высокой башне дворца. Вокруг них не было стражи, только прохладный ветер и бесконечный свет, исходящий от самого Ра, который теперь отказывался уменьшать свое сияние, желая, чтобы Амон всегда был в тепле. — Расскажи мне о том мире, Амон, — попросил Ра, глядя в сторону горизонта, где затаилась Темная Пирамида Эксатона. — Расскажи о Лео Уолкере.       Юноша вздохнул, его взгляд стал задумчивым. — Там было трудно, дедушка. Люди там… они забыли магию. Они живут в коробках из камня и ездят в железных повозках. Они боятся того, чего не понимают. И я был для них «неправильным». Меня пытались сломать, заставить забыть, кто я.       Ра сжал кулаки, и искры гнева пробежали по его коже. — Они смели причинять тебе боль? Моему наследнику? — Они не знали, дедушка, — Амон положил руку на предплечье Ра, успокаивая его. — Но именно там я научился ценить то, что у меня есть здесь. Твою любовь. Преданность отца. Этот песок. Знаешь, на Земле песок — это просто грязь. А здесь… здесь он поет мне.       Верховный обнял внука за плечи, притягивая к себе. — Эксатон заплатит за то, что отправил тебя туда. Я лично превращу его Пирамиду в стеклянную пыль. — Нет, дедушка, — хитро улыбнулся. — Эксатон уже проиграл. Он думал, что лишил тебя и отца наследника. А вместо этого он создал воина, который знает оба мира. И когда придет время, я не просто сражусь с ним. Я покажу ему, что свет Ра нельзя потушить, даже если отправить его в самую глубокую тень.       Ра посмотрел на внука с новым уважением. Он видел в нем не только ребенка, который любил играть с солнечными зайчиками, но и Фараона, чья мудрость была закалена в горниле одиночества. — Ты стал великим, Амон, — прошептал Ра. — Твое возвращение — это не просто радость для семьи. Это возрождение надежды для всего мира. Пока ты рядом, мое солнце никогда не зайдет.       Прошли дни. Творец не отпускал Наследника от себя ни на шаг. Он лично взялся за его обучение высшей магии света. Это были уроки, от которых содрогались горы. — Смотри, Амон, — говорил Ра, стоя на вершине великого Сфинкса. — Свет — это не только разрушение. Это созидание. Попробуй поймать луч и сплести его с песком.       Юноша сконцентрировался. Его пальцы танцевали в воздухе. Золотая пыль начала соединяться с фотонами чистого света. Вскоре перед ними возникла фигура — прозрачный, сияющий сокол, который ожил и с криком взмыл в небо, оставляя за собой шлейф из искр. — Прекрасно! — воскликнул Бог. — Твоя интуиция выше всех похвал.       В этот момент к ним подошел Кефер. Он выглядел немного обеспокоенным. — Отец, Амон, Совет ворчит. Они говорят, что вы двое слишком много времени проводите в «играх с энергией» и совсем забросили государственные дела.       Ра обернулся к сыну, и его глаза вспыхнули лукавством. — Совет? Те самые люди, которые превратились в панд на прошлой неделе? Передай им, Кефер, что Верховный Фараон занят воспитанием будущего Египтуса. И если они будут слишком громко ворчать… Амон, что мы сделаем?       Парень переглянулся с дедом, и на их лицах расцвели абсолютно одинаковые, озорные улыбки. — Я думаю, папа, что Совету очень подошли бы прозрачные доспехи, которые поют серенады при каждом шаге.       Золотой фараон только вздохнул, но в его сердце царил абсолютный мир. Видеть отца и сына вместе, видеть, как Ра снова обрел смысл жизни, а Амон — свою истинную семью, было высшим благом. — Вы оба невыносимы, — сказал Кефер, но тут же подошел и обнял их обоих. — И я не променял бы это ни на что на свете.       На стенах дворца, под знаменем сокола, стояли трое: Ра — мощь прошлого и вечности. Кефер — сила настоящего и щит народа. Амон — свет будущего и искра жизни.       Юный Наследник стоял на краю парапета, чувствуя на своих плечах руки отца и деда. Он смотрел на пустыню, и песок шептал ему его имя. Он больше не был Лео Уолкером, ненужным сиротой. Он был Амоном, Принцем Египтуса, любимым внуком Солнца. И его история только начиналась.       В ту ночь Ра подарил внуку особый амулет — маленькое солнце, заключенное в кристалл Ока. — Пусть оно светит тебе даже в самых темных глубинах твоего сознания, — сказал Творец. — Помни, Амон: ты никогда больше не будешь один. Весь свет этого мира принадлежит тебе.       Парень прижал амулет к сердцу и ластился к деду, чувствуя, как внутри него разливается покой. Египтус был в безопасности. Семья была вместе. И солнце Ра сияло ярче, чем когда-либо прежде, согревая своим теплом тех, кто вернулся домой из самой долгой ночи.