Имя 505.

***

[Файл 1. Искаженное совершенство.] Все было, как всегда. В старшей школе Кунугигаока царило привычное напряжение. Ученики элитных классов, словно одержимые, готовились к очередному тесту, раздираемые пожизненным соперничеством. Многие были раздражительны и склонны сбрасывать напряжение, унижая слабых. Для этой цели в академии существовала отдельная каста: ученики с самой низкой эффективностью. Те, чьи оценки не соответствовали стандарту, те, кто хоть раз нарушил строжайшие правила. Весь этот «мусор» сгребли в отдельный класс, в самый дальний корпус на холме. В класс «E». Именно в этом классе атмосфера была гуще всего. Их не просто презирали их систематически подавляли. Даже была конкретная фигура, олицетворявшая этот разгром. Менее грубый, чем остальные ученики, но не менее жестокий в своей холодной эффективности. Имя ему — Асано Гакушу, президент студенческого совета и наследник традиций академии. Для класса «дефектных» он был особым кошмаром, живым доказательством их никчемности. Но сегодня не о них. Далеко нет. Асано Гакушу был эталоном. Его боялись, уважали, ненавидели, им восхищались. Но неизменным было одно: он оставался монолитом, недосягаемой фигурой. Даже будучи лидером класса А, он был одинок. Подобраться к нему ближе дистанции «формально уважительного соперничества» было невозможно. Все письма, записки и «валентинки», подсунутые ему то в шкафчик, то в парту, безжалостно утилизировались, будучи не вскрытыми. Не всегда на глазах у всех, конечно. Но достаточно показательно, чтобы ряды желающих приблизиться редели. Гакушу не собирался принимать ни одно, потому что это всего-навсего бездушное обожание. Все просто. Это был культ его результатов, его фасада, отточенного до блеска под руководством отца. Не более того. В один из дней Гакушу снова нашел послание. Не в шкафчике и не на парте. А подсунутое под дверь пустой аудитории, которую он использовал для самостоятельных занятий. Гакушу, несмотря на креативность метода, уже был готов отправить конверт в мусорное ведро, однако его остановила... условность. Обертка из дешевой бумаги, а внутри увесистый груз. На ощупь — стопка фотографий. Такое игнорировать уже было сложно. В мире, где жил Асано это мог быть компромат, шантаж или провокация. Впервые Асано Гакушу нарушил собственное правило и вскрыл конверт. Внутри его действительно ждали фотографии, сделанные на полароид. Однако на них не было ничего криминального: кроны деревьев за окном школы, бродячий кот с территории кампуса, птица, сидящая на ветке, капли дождя на стекле, тень на полу класса. Абсолютно обычные, почти наивные снимки из серии «взгляд на мир под иным углом». На одной из фотографий, с обратной стороны, была надпись ужасно кривым, нечитаемым почерком: «Причина жить.» Он не знал, в чем причина жизни, заключенная в этих снимках. Его мир состоял из целей, рейтингов и победы. Это «послание» было анонимным. Единственными зацепками, которые определил Гакушу: ужасный почерк, наличие полароида, и, судя по сюжетам фото, это кто-то из учеников их школы. Судя по наивности, очень вероятно, из класса Е. Могли бы быть, если бы их пускали в главный корпус по поводу и без.

***

[Файл 2. Наблюдатель из тени.] Сёя наблюдатель. Она могла замереть посреди коридора, увидев, как солнечный луч падает на пыльный глобус, или как птица приземлилась на ветку напротив окна. И с большой вероятностью она делала фото. Она много видела и анализировала, глубже, если этого требовала ситуация. Асано Гакушу не был исключением. Наблюдать за ним она начала, когда впервые увидела, как он работает с классом А не как лидер, а как дирижер, выводящий каждый инструмент на идеальную ноту. Изначально, как и все, она видела лишь отполированную поверхность его холодную эффективность и насмешливую улыбку. Но потом она разглядела нечто большее. Сёя подозревала, что Гакушу отрицает в себе все «человеческое» и «непрактичное», например, спонтанные эмоции. Она читала его, как книгу: по языку тела, по мгновенному зажиму челюсти, когда класс Е делал что-то непредсказуемое, по тому, как он сжимал кулаки до бела, когда план рушился из-за чьего-то «нелогичного» поступка. Сёя хотела показать ему, что за пределами стен этой школы, превращенной в полигон для соревнований, существует другой мир. Яркий, неидеальный и живой. Она не собиралась читать лекции или что-то навязывать. Вместо этого Сёя решила показывать, делиться теми самыми мгновениями тишины и красоты, что ей удавалось запечатлеть. В надежде, что человек, который ей нравился, почувствует разницу между «жить» и «быть в живых», между «хочу» и «надо».

***

[Файл 3. Колючий щит и обещание.] Подобные фотографии Гакушу стал находить регулярно. В одном и том же месте — под дверью своей тайной аудитории. Но теперь, вместо целой стопки, аноним оставлял по одной фотографии в день. Иногда подписывая их, а иногда — нет. С одной стороны, это следовало игнорировать как неэффективную трату времени. С другой... Гакушу был заинтригован замыслом. Это была загадка, которую он не мог решить с помощью своих привычных методов — логики, давления или манипуляции. Он был намерен выяснить, кто стоит за этим, и какую тактику использует этот странный противник. Однажды он нашел очередное фото. На нем был изображен молодой побег остролиста, пробивающийся сквозь грунт, только на территории школы таких растений не водилось. На обороте, тем же корявым почерком, было написано: «Вы похожи. Стойкий, колючий, с ядовитыми для других плодами. Но, на языке цветов можете символизировать защиту, надежду и... обещание счастья.» Гакушу долго смотрел на снимок. «..обещание счастья». Глупые, наивные слова. Но почему-то они засели в сознании, как заноза. Он убрал фотографию во внутренний карман пиджака. Охота начинается.

***

[Файл 4. Птица в руке.] Осень напоминала о себе первым прохладными ветром, дождем и запахом листвы. Небо над академией было стабильно пасмурное, но Сёя все равно поднимала взгляд, в поисках чего-то нового. Именно эта привычка помогла ей засечь нечто. Что-то очень маленькое и легкое упало с ветки дерева у ворот. Сёя подобралась ближе и увидела маленькую синичку с неестественно вывернутым крылом. Она присела рядом на корточки и достала из сумки платок, который было обязательно носить с собой. Сделала подобие гнездышка своими ладонями, а краями ткани прикрыла птичку. Она не могла уйти сейчас. Но забрать было возможно. — Пожалуйста потерпи немного, и я отнесу тебя к доктору. — Прошептала Сёя и унесла синицу с собой в академию. Птица была спокойной и тихой. Сёя постоянно отвлекалась на уроках, проверяя состояние птички. Она переживала, что та не дотянет до конца занятий. На большой перемене Сёя незаметно вышла с ней коридор, туда куда не ходили другие ученики из ее D класса. Она осторожно положила ее на колени, и не сводила глаз, синичка дышала и, кажется, совсем не боялась человека. — Осталось чуть-чуть. — Выдохнула Сёя. Она смотрела на внешне спокойную птичку и в какой-то момент.. — Можно я буду звать тебя «Гаку»? — Сказала Сёя осторожно погладив крыло.

***

[Файл 5. Тени на стекле.] Перемена давно закончилась. Сёя едва успела вернуться в класс до звонка, спрятав птицу в импровизированном гнезде в своей сумке. Учитель что-то говорил о домашнем задании, но слова пролетали мимо. Она думала о синице, дышит ли ровно, не замёрзла ли. В это же время в кабинете студенческого совета Асано Гакушу просматривал отчёты, но взгляд то и дело возвращался к окну. За стеклом моросил дождь, капли стекали по мутной поверхности, искажая очертания спортивной площадки. Он вспомнил одну из первых фотографий: капли на стекле. Тогда это показалось обычным фото воды. Теперь он поймал себя на том, что разглядывает их форму, траектории. Глупость. Он тряхнул головой и вернулся к бумагам. После уроков Сёя осторожно вынесла сумку с птицей за территорию школы. Ближайшая ветеринарная клиника находилась в получасе ходьбы, но она готова была идти сколько угодно. Синица зашевелилась в мягком платке, и сердце Сёи ёкнуло от надежды. Дождь усилился. Сёя подняла ускорила шаг. В какой-то момент ей показалось, что сзади кто-то идёт. Она обернулась — никого, только мокрые кусты и фонарь, зажёгшийся раньше времени из-за серого неба. Померещилось. Но это не было игрой воображения. Асано Гакушу стоял за углом школьной ограды, прислонившись спиной к стене и старательно делая вид, что проверяет территорию. Он сам не мог объяснить, зачем последовал за этой девушкой из класса D. Он просто увидел её в коридоре, когда совет закончился. Она бережно прижимала к груди сумку, и в её лице было столько сосредоточенной нежности, что он, не успев подумать, двинулся следом. «Это просто часть наблюдения», — убеждал он себя. — «Возможно, она связана с анонимом. Многие из класса D носят с собой фотоаппараты?» — Логично. Но тогда почему он спрятался, когда она обернулась? Почему сердце стучало сильнее, чем при разносе класса Е? Он шёл на безопасном расстоянии, прячась за деревьями и углами домов. Дождь промочил его форму, но он не замечал. Он видел, как она остановилась у небольшой клиники, как ждала под козырьком, пока ей откроют, как потом вышла — уже без сумки, с облегчённым лицом, и улыбнулась чему-то своему. Асано никогда не видел такой улыбки у кого-либо. Она была тёплой, как та фотография с котом, греющимся на солнце. Он почувствовал укол в груди — то ли зависть, то ли голод. Сёя пошла обратно, теперь медленнее, позволяя дождю омывать лицо. Асано проводил её взглядом и только тогда развернулся. Вернувшись в свой пустой дом, он сел за стол и достал из внутреннего кармана пиджака ту самую фотографию остролиста. Бумага намокла по краям, но надпись была всё так же чёткой: «Обещание счастья». Он вдруг понял, что ему отчаянно хочется узнать, кого же она сегодня несла в своей сумке. И почему он, Асано Гакушу, будущее японского образования, стоит здесь мокрый и счастливый от того, что просто видел её улыбку. На следующее утро Сёя, как обычно, зашла в тайную аудиторию перед первым уроком. Она надеялась, что сегодня успеет доставить новый снимок. На востоке небо окрасилось в нежно-розовый цвет, и она успела это запечатлеть. Но под дверью её ждал сюрприз. Небольшой конверт из плотной бумаги с гербом академии. С замиранием сердца она вскрыла его. Внутри лежала фотография. На снимке была она сама вчера вечером, под дождём, у ветеринарной клиники. С той самой улыбкой, с которой она вышла от врача. На обратной стороне твёрдым, каллиграфическим почерком было выведено всего одно слово: «Кто?» Сёя прижала фото к груди. Её сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём коридоре. Он видел. Он был там. И он ответил.

***

[Файл 6. Правила игры.] Сёя пропустила первый урок. Впервые в жизни. Она сидела в пустой аудитории, сжимая в руках фотографию, и пыталась успокоить дыхание. Он видел её. Он следил за ней. Эта мысль должна была пугать, любой здравомыслящий человек испугался бы, узнав, что президент студенческого совета выслеживает его. Но Сёя не боялась. Потому что на снимке она улыбалась. И он выбрал именно этот кадр. Он написал всего одно слово, но сколько в нём было всего. Любопытство. Требование. И протянутая рука. Она достала ручку и на обороте его снимка чуть ниже вывела: «Синица. Я назвала её Гаку. Ей уже лучше.» А потом замерла. Написать «Гаку»? Это же почти признание. Она зачеркнула имя и сверху коряво вывела: «Синица». Получилось ещё хуже. Сёя вздохнула и перевернула фотографию. На чистой стороне она оставила короткое: «Сёя. Класс D.» Без фамилии. Без объяснений. Просто имя. Этого достаточно. Асано нашёл конверт на следующее утро. Он специально пришёл на час раньше, чтобы никто не видел, как он заходит в этот коридор. Руки слегка дрожали, когда он вскрывал конверт. Он ненавидел эту дрожь. И одновременно впервые в жизни наслаждался ею. Внутри лежала та же фотография. На обороте — его вопрос и её ответ. И зачёркнутое имя. Он всмотрелся в зачёркнутые иероглифы. «Гаку». Она назвала синицу его сокращенным именем. Почему? Потому что она... думает о нём? Или просто показалось? Он прищурился, пытаясь восстановить зачёркнутое. Определённо «Гаку». Определённо. В груди разлилось странное тепло. Асано никогда не позволял себе домашних животных. Отец считал это пустой тратой времени. Но сейчас он вдруг отчётливо представил, как эта девушка из класса D сидит где-то с синицей на пальце и улыбается той самой тёплой улыбкой. Он поймал себя на том, что сам улыбается. Тут же одёрнул себя, заставил лицо принять обычное надменное выражение. Но улыбка всё равно возвращалась, стоило отвлечься. Он достал ручку. Хотел написать что-то резкое, требовательное, как подобает президенту совета. «Почему вы следили за мной?» или «Ваши действия нарушают правила». Но рука вывела другое: «Зачем вы показываете мне эти фотографии?» Он перечитал. Слишком мягко. Слишком лично. Слишком... по-человечески. Асано скомкал лист, достал новый и написал сухо и официально: «Ваши действия замечены. Я ожидаю объяснений сегодня в 16:00 в кабинете студенческого совета.» Запечатал в конверт и оставил под дверью. И тут же почувствовал пустоту. Это было неправильно. Это было как вернуться в клетку после того, как увидел небо. Он простоял в коридоре пять минут, борясь с собой. Потом вытащил конверт, разорвал его и выбросил в мусорку. Достал телефон, открыл заметки и напечатал новое послание, которое потом аккуратно переписал от руки на листок из блокнота: «Остролист сохраняет свой вид и зимой. Спасибо, что показали. Я никогда не видел. Почему именно я?» Сёя нашла это письмо. Вместо официального вызова — почти робкое «спасибо» и вопрос, от которого сжималось сердце. Она села прямо на пол в пустой аудитории, прислонившись спиной к стене, и долго смотрела в потолок. Потом взяла ручку и написала: «Вы похожи на тот остролист. Все видят только колючки. А я увидела надежду.» Остановилась. Зачеркнула «надежду», написала «обещание». Снова зачеркнула. В итоге оставила просто: «Вы видите мир чёрно-белым. Я хочу показать вам цвета. Это всё.» Она запечатала конверт и положила на место. И только выйдя из школы, поняла, что не спросила самого главного: откуда у него её фотография под дождём? Вопрос повис в воздухе. Но, возможно, ответ был не так важен. Важнее было то, что теперь они оба каждый день возвращались к этой аудитории. Как к месту, где можно быть собой. На в одно утро Асано нашёл не только письмо, но и новую фотографию. На ней была заснеженная ветка остролиста видимо, прошлогодний снимок. Ягоды горели алым на белом фоне, как маленькие сердца. На обороте было написано: «Они держатся всю зиму. Даже в самые холодные дни.» Асано долго смотрел на снимок. Потом аккуратно положил его во внутренний карман пиджака, туда, где уже лежали другие. Коллекция росла. Впервые за долгие годы ему хотелось, чтобы зима никогда не кончалась.

***

[Файл 7. Точка опоры.] Неделя пролетела незаметно. В школе всё шло своим чередом: класс А готовился к очередным тестам, класс Е привычно занимался своими важными делами, учителя монотонно читали лекции. Но для двоих человек мир неузнаваемо изменился. Асано Гакушу, идеальный президент, эталон эффективности, ловил себя на том, что на уроках химии думает не о формулах, а о том, успеет ли заглянуть в пустую аудиторию. Он стал рассеянным самую малость, незаметно для окружающих, но достаточно, чтобы однажды перепутать даты в отчёте и тут же исправить ошибку, замаскировав её под тестовый вариант. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Он приходил на час раньше, сворачивал в дальний коридор, проверял, нет ли кого рядом, и только потом подходил к двери. Конверт всегда лежал на одном и том же месте слева от порога. Он перестал анализировать. Перестал просчитывать стратегии. Каждое новое письмо он читал жадно, а потом убирал во внутренний карман, где уже образовалась небольшая стопка. В один день он нашёл не письмо. Только фотографию. На снимке был закат. Небо над академией горело оранжевым и розовым, и в этом свете школьные корпуса, обычно серые и унылые, казались почти волшебными. На обороте привычный корявый почерк: «Сегодня небо плакало, а потом улыбнулось. Мне показалось, вам нужно это увидеть.» Асано всмотрелся в снимок. Он знал этот ракурс. Фотография была сделана с крыши. Но доступ на крышу был закрыт для учеников, только персонал и члены совета с особым допуском могли туда попасть. Он нахмурился. Сёя из класса D. Как она туда попала? Вопрос царапнул, но тут же стёрся другим чувством, тёплым и щемящим. Она думала о нём. Она специально искала для него красоту. Забиралась на крышу, рискуя нарваться на наказание, чтобы показать ему закат. Асано спрятал фотографию в карман и вдруг понял, что ему больше не хочется просто читать и убирать. Ему захотелось ответить. По-настоящему. Не парой сухих фраз, а чем-то своим. Он достал ручку и долго смотрел на чистый лист. Потом вывел: «Я никогда не был на крыше. Всегда казалось, что это пустая трата времени. Спасибо, что поднялись туда за меня. Где вы берёте плёнку для полароида? Я хочу... попробовать сам.» Он замер, перечитал последнюю фразу. «Я хочу попробовать сам». Это было признание. Признание в том, что её мир затягивает его. Что он больше не хочет быть просто наблюдателем со стороны. Асано запечатал конверт и положил под дверь. А вечером, вернувшись домой, долго сидел в тишине и смотрел на свои руки. Руки президента, руки лидера, руки манипулятора. Способны ли они держать фотоаппарат? Способны ли они увидеть то, что видит она? Сёя нашла письмо на следующее утро. И чуть не выронила от удивления. Он хочет попробовать сам. Она представила Асано с полароидом. Идеально выглаженная форма, прямой взгляд, и в руках эта дурацкая коробочка, которую старшеклассницы обычно таскают на школьные фестивали. Представила и улыбнулась до ушей. А потом задумалась. Где она берёт плёнку? В маленькой лавке, где старик-продавец всегда даёт скидку, потому что она единственная, кто ещё покупает такие древности. Но как объяснить это ему? Пригласить туда? Или просто написать адрес? Она взяла ручку и вывела: «Магазин "Фудзияма-камера" у станции. Спросите старика Танаку, скажите, что вы от Масуямы. Он поймёт. Но если честно... мне кажется, у вас получится увидеть красоту даже без фотоаппарата. Она уже есть в вас. Просто вы её прячете.» Сёя запечатала конверт и улыбнулась. А потом вдруг поймала себя на мысли, что очень хочет увидеть его вживую. Не издалека, не в толпе учеников, а лицом к лицу. Два дня не происходило ничего. Сёя оставляла фотографии: утренний туман над прудом, старого кота, греющегося на трубах котельной, первый жёлтый лист, упавший на подоконник. Асано забирал их и оставлял короткие записки. Но на третий день под дверью лежал конверт непривычного формата. Внутри была фотография. Плохая, надо сказать. Смазанная, с кривым горизонтом, с каким-то дурацким бликом от солнца. Но на ней был виден школьный двор, старая сакура за спортзалом и... скамейка. Та, на которой Сёя иногда сидела в одиночестве, глядя на небо. На обороте идеальным почерком было выведено: «Я пытался. Правда. Но у меня не получается видеть, как вы. Мир в объективе кажется плоским и чужим. Но когда я думаю о вас... я вижу цвета. Может, я просто смотрю не в ту сторону? Ваш первый и, вероятно, последний неудавшийся фотограф.» Сёя прижала снимок к груди и рассмеялась. Сквозь слёзы. Он пытался. Он правда пытался. Идеальный Асано Гакушу, который никогда ничего не делал плохо, впервые в жизни столкнулся с тем, что у него не получается. И не побоялся показать ей эту неудачу. Это было дороже любых идеальных снимков. В тот же вечер она написала ответ и положила под дверь. Коротко и ясно: «Вы смотрите правильно. Давайте я покажу. Завтра, после уроков. Крыша. Я принесу фотоаппарат. Вы принесёте... себя. Не бойтесь. Там правда красиво. P.S. Ваша фотография — самая лучшая в моей коллекции. Потому что она настоящая.» Асано прочитал это письмо пять раз. Потом убрал в карман, туда. Завтра. Крыша. Она. Он посмотрел в окно своей комнаты. За стеклом моросил дождь. Асано улыбнулся — впервые за долгое время не сдерживаясь. Завтра будет дождь. Но на крыше, наверное, всё равно красиво.

***

[Файл 8. Там, где начинается небо.] Дождь барабанил по крыше, создавая ритм, похожий на стук чужого сердца. Сёя пришла первой нарочно, чтобы успеть успокоиться, чтобы встретить его не с дрожащими руками, а той самой спокойной улыбкой, за которой можно спрятать всё что угодно. Она стояла под небольшим козырьком, прижимая к груди старый полароид. Дождь косо залетал под укрытие, но ей было всё равно. Волосы намокли, школьная форма противно липла к телу, но она смотрела на дверь, ведущую на крышу, и ждала. Асано опоздал на семь минут. Для него, привыкшего к секундной точности, это было равносильно признанию в собственной слабости. Он не мог заставить себя подняться сразу после уроков пришлось сделать круг по школе, зайти в пустой кабинет, постоять у окна, убеждая себя, что это просто встреча с тем самым анонимным источником. Часть расследования. Формальность. Но когда он толкнул дверь на крышу и увидел её мокрую, с каплями дождя на ресницах, сжимающую старый фотоаппарат так, будто это сокровище, все формальности рассыпались в пыль. — Вы мокрая. — Сказал он вместо приветствия. Сёя улыбнулась той самой тёплой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Вы тоже. Асано только сейчас заметил, что тоже промок, а чёлка прилипла ко лбу. Он выглядел не как грозный президент совета, а как нашкодивший кот, которого застали под дождём. Это должно было бесить. Но почему-то не бесило. — Зачем вы... — Начал он и осёкся. Он хотел спросить «зачем вы позвали меня сюда», но вдруг понял, что ответ очевиден. Он стоял на крыше, и дождь, и серая пелена, и мокрая девушка напротив — всё это было невероятно, необъяснимо красиво. — Смотрите. — Сёя подняла руку и указала куда-то в сторону. Асано проследил за её жестом. Там, над спортивной площадкой, дождевые тучи расступались, и сквозь них пробивался солнечный луч. Он падал на мокрую траву, превращая её в россыпь бриллиантов, и тянулся всё выше, пока не коснулся края крыши, на которой они стояли. — Радуги не будет. — Тихо сказала Сёя. — Слишком низкое солнце. Но этот свет... он как напоминание. Что дождь когда-нибудь кончается. Асано смотрел на свет и молчал. Он чувствовал себя так, будто впервые в жизни видит солнце. Не источник освещения, не фактор, влияющий на фотосинтез, а что-то живое и тёплое, что касается кожи и проникает внутрь. — Я никогда не стоял под дождём просто так. — Сказал он вдруг. — Если шёл дождь, я брал зонт. Если зонта не было, я бежал. Это всегда было препятствием, которое нужно преодолеть. — А сейчас? Асано повернулся к ней. Мокрая, нелепая, с фотоаппаратом наперевес. — А сейчас я думаю, что зонты — глупое изобретение. Сёя рассмеялась звонко, искренне, заливисто. И в этот момент солнечный луч накрыл их обоих. Она подняла полароид и, не спрашивая разрешения, щёлкнула. Вспышка резанула по глазам обоих, но Асано даже не моргнул. — Зачем? — Спросил он. — Чтобы запомнить. — Сёя поймала выезжающую фотографию и принялась махать ей в воздухе, проявляя. — Первый раз, когда Асано Гакушу сказал что-то нелогичное. Она протянула ему снимок. На нём они стояли вдвоём мокрые, взъерошенные, идиотски счастливые. Он не улыбался, но в его глазах было что-то такое, чего Сёя никогда раньше не видела. — Можно оставлю себе? — Спросила она. Асано кивнул. А потом, собрав всю свою решимость, спросил: — Почему вы начали? Тогда, с фотографиями. Почему именно я? Сёя посмотрела на него долгим взглядом. Дождь почти перестал, только редкие капли падали с неба, теперь уже ясного. — Потому что вы были самым одиноким человеком в этой школе. А одиноких людей нельзя оставлять одних. Это неправильно. Асано хотел возразить. Сказать, что он не одинок, что у него есть цели, амбиции, уважение. Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Всё это время, всю свою жизнь, он был один. И только сейчас, стоя на мокрой крыше он перестал это чувствовать. — Я не знаю, как это называется. — Тихо сказал он. — То, что я чувствую, когда думаю о вас. Когда нахожу ваши фотографии. Когда стою здесь. В моей системе нет названия для этого. Сёя сделала шаг ближе. Теперь между ними было меньше метра. — У всего есть название. Просто не всё нужно сразу называть. — Она протянула ему полароид. — Хотите попробовать ещё раз? У меня осталось два кадра. Асано взял фотоаппарат. Тот был тёплым от её рук. Он поднял его, поймал в видоискатель её лицо мокрое, с блестящими глазами, с улыбкой, от которой хотелось дышать глубже. Щёлк. Фотография выехала. На ней Сёя получилась чуть смазанной, потому что ветер трепал её волосы. Но это было неважно. — Получилось. — Сказал Асано. — На этот раз получилось. — Я знаю. — Ответила Сёя. — Потому что вы смотрели в правильную сторону. Они спустились с крыши, когда уже стемнело. Расстались у ворот, коротко кивнув друг другу. Никаких обещаний, никаких «до завтра». Но оба знали, что завтра обязательно будет. В тот вечер Асано впервые за долгие годы уснул без чувства пустоты в сознании. А Сёя долго смотрела на фотографию ту, что сделала она и улыбалась в темноте. Ту, что сделал Гакушу осталась с ним. На следующий день под дверью пустой аудитории её ждал конверт. Внутри — та самая фотография, где она стояла под солнцем после дождя. И короткая записка идеальным почерком: «Я хочу научиться видеть мир так, как видите вы. Не для себя. Для того, чтобы понимать, что вы видите, когда смотрите на меня. Мы можем встречаться? Не в школьном смысле. Просто... видеться. На крыше. В парке. Где угодно. Я не знаю правил в таких играх. Но я хочу научиться. P.S. Синица поправилась?» Сёя прочитала письмо три раза. Потом четвёртый. Потом прижала к груди и закрыла глаза. Впервые в жизни Асано Гакушу признал, что чего-то не знает. И попросил научить. Это был самый большой подарок, который она могла получить.