С днём всех влюблённых!

Ужин снова был поздним. Отец недавно нашел какую-то республиканско-христианскую радиопередачу, и теперь всей семьёй они ждали, когда же он наконец её дослушает. Майк, по привычке спустившийся слишком рано, не знал, чем теперь себя занять, и за неимением лучшего прислушался к хрипловатому голосу ведущего. Тот нагнетающе, даже немного торжественно, вещал: —...Итак, сегодня канун четырнадцатого февраля, День всех влюблённых. Для многих людей, в том числе, я уверен, и для наших слушателей, это обычный, возможно даже любимый праздник, но на самом деле его история таит в себе немало интересных деталей, которые наверняка перевернут представление о нём у любого порядочного человека, тем более христианина... Майк зевнул. Его ужасно бесила манера ведущего говорить. Манерная, Калифорнийская интонация, съезжающая вниз, явно давала понять, под кого тот подделывался. Тряхнув головой, Майк встал и подошёл к маме, раскладывающей овощи по тарелкам. — Что-то не так, Майк? — мама поглядела на вялого сына, вопросительно подняв брови. — Да...то есть, нет. Все хорошо. Просто мне интересно, может, тебе как-нибудь помочь?— Майк сонно потёр глаза, склонившись над столешницей. Мама умилённо улыбнулась: — Отнеси это в гостиную, она все равно здесь не нужна, — и кивнула в сторону вазы с сухоцветами. Майк аккуратно взял её и задумчиво прошёл мимо развалившегося в кресле отца. Поставив вазу на холодный камин, он внезапно зацепился слухом за пугающе знакомое слово: —...Проводил тайные обряды венчания для солдат, в том числе заключая содомские союзы. За это Валентин и был казнён. Впоследствии, по незнанию, его биографию смешали с не менее безнравственным языческим праздником... В голове тут же пронеслись воспоминания: Вот он, трехлетний, сидит на скамейке в церкви и клюёт носом, краем уха слушая проповедь. Священник рассказывает про Содом и Гоморру, прямо-таки упиваясь деталями. Майку это неинтересно, мама уже читала ему эту историю в детской Библии, но тут священник начинает рассказывать про какие-то "блудные связи" между мужчинами, углубляясь в подробности. Мама вздрагивает и закрывает ему уши руками, а папа морщится и отводит взгляд от кафедры священника к окну. Майку очень интересно, что так взволновало родителей, и немного стыдно, что он, кажется, услышал то, чего не должен был. Вот ему пять. Мальчик в детском саду впервые называет Уилла "педик". Майк ни разу не слышал это слово, поэтому спрашивает у него, что оно значит. Тот прыскает и уходит. Тогда Майк обращается к Уиллу, который, судя по опущенной голове, очевидно, понял, что мальчишка имел в виду. Уилл отводит взгляд и сдавленно говорит, что это не важно. Тогда Майк понимает, что это слово точно значит что-то плохое. Вот ему впервые снится сон, после которого он просыпается с мокрыми трусами. Он почти ничего оттуда не помнит. Разве что только то, как его плечи сжимали мускулистые руки, такие же, как у Дэниэла из "Каратиста" и как его прижимал к постели крепкий торс в кимоно. Он помнит: старшие мальчишки рассказывали о таком в столовой. Правда, говорили они о девушках: о старшеклассницах, о горячих моделях с плакатов, молодых учительницах, черлидершах, одноклассницах и ни разу — о парнях из новинок кино. Тогда Майк решает не задумываться, почему никто из девушек ему так и не приснился. Вот он находит в школьной библиотеке огромный, старый, явно попавший сюда случайно справочник по психиатрии, и бегло пробегая взглядом по содержанию, замечает в разделе про сексуальные девиации название главы: "Гомосексуализм и трансвестизм. Методики коррекции". Всю следующую ночь он.под одеялом читает, как правильно беседовать с "больным", чтобы убедить его начать "лечение", и через какой промежуток после демонстрации гомосексуальной порнографии надо колоть рвотное, чтобы сформировать между этими двумя вещами крепкую связь. Следующие несколько дней Майк ходит задумчивый. Майк тихонько обернулся, вглядываясь в лицо отца. Тот искривил рот в своей обычной гримасе недовольства, не выражая даже удивления от подобной новости, как будто всегда это знал, но совсем не был рад вспомнить. Выкрутив звук у приёмника на минимум, он поднялся с кресла и пошёл за стол, а Майк так и остался стоять на месте. Он думал. На кухню потихоньку собиралась вся семья. Холли закончила рисовать и спустилась с очередным "шедевром" в руке. Нэнси уже высушила волосы после душа и сидела за столом в пижаме. Майк вдруг словно впервые посмотрел на них. Обычная, даже образцовая семья, "уютный" интерьер, как из рекламы, и, словно по сценарию, рутинные диалоги. Ничего не выбивается из идиллии. Ничего, кроме... В середине ужина отец вдруг решил вспомнить о том, что услышал в передаче: — Вы отмечаете в школе четырнадцатое февраля? — неожиданно спросил он у Холли. — Конечно! В прошлом году я работала купидоном! — с улыбкой поделилась она, очевидно, предвкушая завтрашний праздник. — А что на этот раз? — отец говорил тем самым притворно расслабленным тоном. Майк напрягся. — Купидонами работают только третьеклашки. — ответил он за Холли, не поднимая взгляда от тарелки. — Это хорошо... — задумчиво протянул отец и, как бы невзначай, пробормотал: — Иначе я бы не пустил тебя в школу... Холли прекрасно всё расслышала и поражённо подняла голову: — Что? Почему?! — в её голосе послышалось лёгкое возмущение. Казалось, она не могла поверить в его слова. — Это безнравственный праздник. Если бы ты знала историю его происхождения, ты бы меня поняла. — отец говорил это надменно, даже как будто торжественно, словно он обладает каким-то тайным знанием, недоступным простым смертным. — Тед, что ты имеешь в виду? — аккуратно спросила Карен, удивлённо глядя на мужа. — Сегодня на "WXIR" всё подробно рассказывали. Например, вы знаете, что "святой" — он показал кавычки, — Валентин венчал пары солдат-содомитов? Или что четырнадцатое февраля приходится на языческий блудный праздник? — отец обвел взглядом просветлённого семью за столом. Ненси закатила глаза и глубоко вздохнула. Холли задумчиво смотрела в пустоту и, казалось, готова была заплакать. Карен нахмурилась и, судя по всему думала, как ответить мужу. Майк напряжённо замер. Обычно он переживал периоды отцовского самодурства молча, стараясь лишний раз не отсвечивать. Ему было плевать, что тот думает о чём бы то ни было на свете. Но сегодня что-то явно было по-другому. Перед Майком опять всплыли воспоминания, только теперь из недавнего прошлого: — Уилл, — Майк смотрит вниз с вышки, и не видит ничего, кроме тумана. — насчёт того... твоего... хм... рассказа... Кто такой Темми Томпсон? Уилл смотрит удивлённо. Потом, видимо, что-то понимает и хихикает. — Темми Томпсон это скорее имя нарицательное. — смешливый тон становится задумчивым и грустным. — это означает человека, который помогает понять... ну... э... какой ты. Под конец Уилл совсем теряет прежнюю смешинку и, кажется, совсем не верит в то, что говорит. — Это не так и важно, на самом деле. Всё равно мне ничего не светит. У Майка всё сжимается внутри. — Кто это? — это всё, что он может из себя выдавить. Он не может понять, что с ним. Ему так не хочется слышать ответ, но нужно знать, что за человек Уиллу нравился, а возможно и нравится до сих пор. Мысль об этом чувствуется ужасно. Неужели он... ревнует? — Кто этот человек? Уилл смотрит на него так, что Майк, кажется, сам понимает ответ. Он счастлив понимать. Из воспоминаний его вырвали слова мамы: — Дорогой, ты уверен, что это правда? Мы столько времени его отмечали, но я никогда ничего подобного не слышала. Даже в нашей церкви... — Именно поэтому вам следует ко мне присоединиться. В этом доме и так достаточно невежества, — перебил её отец. Ненси вздохнула ещё раз и встала из-за стола: — Мне завтра рано вставать. Спокойной ночи всем, — устало пробормотала она и чуть ли не бегом поспешила наверх. Тем временем отец, не обратив на раздражение дочери никакого внимания, продолжал: — Можешь себе представить, Карен, покровителем влюбленных считают покровителя психически больных извращенцев. Подумать только! И это они отмечают в.... Майк непроизвольно раздул ноздри. Каждое слово отца словно обжигало ему затылок. — Гомосексуальность уже одиннадцать лет как выписали из перечня психических болезней, пап, — всё так же, опустив взгляд, перебил он. Отец перевёл на него озадаченный взгляд. Он, кажется, совсем не ожидал от него такой осведомлённости. — Это что-то меняет? — он поднял одну бровь. — Конечно меняет! О каких больных извращенцах ты говоришь, если геев теперь даже в DSM нет? — Майк поднял голову и хмуро посмотрел ему прямо в глаза. Стало тихо. Отец как будто впервые посмотрел на Майка. Карен напряжённо переводила взгляд с сына на мужа, не понимая, как реагировать. Холли съёжилась, ожидая сцену. — Ты хочешь сказать, что согласен с тем, что делают APA? Они достаточно давно свернули на кривую дорожку. Я уже рассказывал тебе, как они работают. Эти люди прогибаются под малейшим давлением, что уж говорить о финансировании... — Да, я с ними согласен!— перебил Майк. —Как любой здравомыслящий человек! По-твоему, им не выгодно здоровье граждан? О каком давлении речь, если они просто признали очевидные факты?! — Очевидные факты, Майкл? — отец надменно опустил взгляд.— Из очевидных фактов я знаю только то, что это противоестественно. — Твой отец прав, Майк, — попыталась вмешаться мама. Майк сжал зубы так, что почувствовал, как пульсируют виски. — А что естественно? Протирать штаны в кресле целыми днями?! Или хлестать вино каждый вечер, пока муж не видит? Неудивительно, что вы, кроме этого, ни хрена не знаете! — Майкл! — мама поражённо округлила глаза. Майк продолжал: — Если так хотите решать за других, что правильно, а что нет, идите в священники! Он рывком встал из-за стола и бегом поднялся в свою комнату, пока родители провожали его поражёнными взглядами. Он даже не понял, что именно так его разозлило. Ведь он прекрасно знал взгляды отца, что ещё можно было ожидать? Да и мама, исправно ходившая в церковь, вряд ли была бы другого мнения. Раньше Майк прекрасно с этим справлялся, но теперь он чувствовал, что все эти слова как будто были адресованы ему с Уиллом. Всегда были. И это било прямо в цель. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько паршиво из-за отца, сколько бы тот ни разглагольствовал. Майк запер дверь и сполз по ней спиной вниз. У него дрожали руки, то ли от злости, то ли от страха. Страха, что он себя выдал. Майк ужасно разозлился на эту мысль. Как будто он прячется от кого-то! Он вспомнил недавний разговор с Уиллом: — Если ты не захочешь рассказывать партии, я пойму. Майк, не переживай, никто не узнает. — Уилл смотрит на него так тоскливо, что у Майка сжимается сердце, но, стоит ему представить, что будет, если они расскажут это кому-то, кроме миссис Байерс и Джонатана, как понимает, что он действительно не сможет этого вынести. Что если на него перестанут смотреть как раньше? Или станут относиться по-другому? Но с Уиллом так же не произошло? Хотя про него как будто всегда знали... Майк лёг на кровать и уткнулся лицом в подушку. Он всё решил. Завтра у них вечер кино у Уилла. Он придёт пораньше.