Во имя тебя

Следующие три месяца он не пропустил ни одного воскресного утра: дождь или солнце, с родителями или без — Тимоти приходил в церковь, садился на своё место и смотрел каждый раз на одно и то же, как будто выкупил самое лучшее место, откуда открывался самый лучший вид. Он впитывал каждое движение, каждое слово, каждый взгляд, который иногда — редко, но метко — падал на него, и иногда ему казалось, что эти взгляды длятся дольше, чем нужно, дольше, чем священник смотрит на обычного прихожанина, но Тимоти боялся себе в этом признаться — боялся, что если поверит в это, всё рухнет. Он уже знал, как Арми поправляет крест перед началом проповеди — чуть заметное движение, от которого цепочка тихо звенит; как чуть заметно морщит лоб, когда что-то в пастве его беспокоит — одна морщинка прорезается между бровями, и Тимоти хочется её разгладить; как улыбается детям, которые подходят к нему после службы — мягко, тепло, совсем не так, как взрослым; как его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — перелистывают страницы Евангелия, задерживаясь на мгновение дольше на каждом листе, будто он действительно чувствует каждое слово кончиками пальцев; как он на секунду закрывает глаза перед самым важным моментом литургии, будто собирается с силами, будто просит о чем-то, чего никто не слышит. И с каждым днём внутри разрасталось что-то огромное, горячее, пугающее: оно распирало грудную клетку, мешало дышать, заставляло сердце биться быстрее каждый раз, когда Арми просто смотрел в его сторону; оно просыпалось вместе с ним по утрам и не давало уснуть ночами, оно было везде — в запахе дождя, в тишине его комнаты, в случайных мелодиях, которые играли в наушниках. Тимоти пытался бороться, убеждал себя, что это просто интерес, что священник — просто харизматичный человек, что ничего такого нет, что он просто... просто. Но серая футболка, которую он якобы забыл вернуть в тот первый и второй раз, а потом Арми про неё больше не спрашивал, всё ещё висела в его шкафу — предательски, тихо, напоминая каждый раз, когда Тимоти открывал дверцу. Он не стирал её целый месяц, носил по ночам, утыкаясь лицом в воротник, вдыхая тот самый запах — ладан, древесный одеколон и что-то ещё, неуловимое, личное, чем пах только Арми, и иногда он просыпался среди ночи, сжимая футболку в объятиях, и долго лежал с открытыми глазами, слушая, как стучит сердце. Потом пришлось постирать — мать начала подозревать, откуда у сына чужая вещь, которая к тому же странно пахнет; она зашла в комнату, когда Тимоти был в школе, нашла футболку под подушкой и вечером спросила, удивлённо подняв бровь: — А это чьё? Тимоти покраснел так, что уши загорелись: — Друг дал поносить, когда я промок, и я забыл отдать. Мать посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. После стирки футболка пахла только порошком — обычным, дешёвым, маминым порошком, от которого все вещи пахли одинаково, и Тимоти, когда достал её из машинки, на мгновение показалось, что он сейчас расплачется: запах исчез, ушёл вместе с водой в канализацию. Но он всё равно иногда прижимался к ней лицом перед сном — просто потому что это была ЕГО футболка, просто потому что ткань помнила его тело, просто потому что другой связи у него не было. По ночам, засыпая, он вспоминал голос, шепчущий его имя, и проваливался в сон с улыбкой. Он не знал, что Арми тоже замечает его. Он не знал, что священник видит, как мальчик в голубой рубашке приходит в любую погоду, как ловит каждое его слово, как краснеет, когда их взгляды встречаются, как задерживается после службы, выискивая повод остаться, как смотрит — жадно, отчаянно, будто от этого взгляда зависит его жизнь. Арми замечал всё: каждую мелочь, каждый вздох, каждое движение, и каждый вечер, оставшись один в своей маленькой комнате, он садился на край кровати и закрывал лицо руками. — Господи, — шептал он в пустоту. — Помоги мне. Но помощь не приходила — приходили только мысли: о том, как пахнут волосы этого мальчика после дождя, о том, какой у него смех — удивленный, немного нервный, заразный, о том, как он краснеет — сначала щеки, потом уши, потом шея, будто огонь медленно разливается под кожей. Арми не знал, что с этим делать: он был священником, он должен был быть примером, а вместо этого ловил себя на том, что ищет глазами голубую рубашку в третьем ряду, что ждёт вторников и четвергов больше, чем воскресений, что задерживается у окна, выглядывая знакомый силуэт во дворе. Это было неправильно, это было опасно, но это было... А пока — Тимоти просто приходил в церковь, и не только по воскресным утрам, но и в те дни, когда Арми бывал в исповедальне — по вторникам и четвергам, раз в неделю выбирая один из этих дней, хотя, чего скрывать, будь его воля, он бы приходил каждый день, но боялся спугнуть, боялся, что Арми заметит, как много Тимоти здесь, и подумает что-то не то. Хотя что именно «не то» — Тимоти и сам не знал, или знал, но боялся признаться, боялся произнести это даже мысленно, потому что слова имеют силу, потому что если назвать это — оно станет настоящим. Ему искренне хотелось сохранить то маленькое, что между уже ними было. Пару раз они встречались во дворе церкви случайно — или не совсем случайно; Тимоти мог поклясться, что один раз Арми сам его ждал: стоял у старого клёна, делая вид, что смотрит на небо, хотя небо было серым и скучным, и смотреть там было решительно не на что. В такие моменты молчание не становилось чем-то неловким — они просто наслаждались свежим воздухом, стоя рядом, и это не казалось неправильным. Тимоти чувствовал тепло, исходящее от Арми, даже когда между ними было полметра, слышал его дыхание — ровное, спокойное, убаюкивающее, замечал, как Арми иногда поворачивает голову, будто хочет что-то сказать, но передумывает в последний момент, и ветер шевелит его волосы, и солнце, если оно есть, падает на плечи, делая его почти нереальным. Сначала Тимоти действительно приходил каяться — в подростковом возрасте обычное дело совершать грехи, которые потом стыдно пересказывать даже самому себе: погулял с девочкой за руку, а на следующий день сделал вид, что не знаком, потому что вдруг стало страшно; попробовал пиво на тусовке у друга, куда родители не отпустили, и пришлось врать, что задержался в библиотеке; нахамил учительнице, нагрубил отцу, завидовал однокласснику, у которого новый телефон. Тимоти перебирал эти истории, выуживал из памяти самые стыдные моменты и выкладывал их Арми — не для того, чтобы получить прощение (хотя и для него тоже), а чтобы видеть, как Арми внимательно слушает, кивает, изредка задаёт вопросы, а потом мягко, но твердо объясняет, почему это плохо и как с этим бороться. Проблема появилась, когда истории довольно быстро кончились: Тимоти вдруг осознал, что его жизнь не такая уж и интересная, что настоящих, крупных грехов он не совершал, а мелкие закончились уже через месяц регулярных исповедей. Но встречи прекращать не хотелось — видеть Арми только по воскресеньям, издалека, стало бы критически мало, почти пыткой, и Тимоти не придумал ничего лучше, как начать выдумывать. Сначала просто приукрашивал: там, где просто прошёл мимо знакомой девочки, превращал в "я думал о ней плохо"; где просто выпил банку пива, превращал в "я напился и не помню, как добрался домой". А потом, когда и этого стало мало, начал сочинять то, чего не было вовсе — лишь бы рассказывать, лишь бы Арми его слушал, лишь бы видеть этот внимательный, понимающий взгляд сквозь решётку исповедальни. Но со временем эти встречи стали настолько тёплыми и доверительными, что оба позволяли себе расслабиться и забывали, что они в исповедальне. Арми, кажется, догадывался о выдумках — иногда в его глазах мелькала едва заметная усмешка, когда Тимоти особенно увлекался, но он ни разу не подал виду, ни разу не оборвал, не спросил: "А правда ли это?" Наоборот, он слушал так же внимательно, как в первый раз, кивал так же серьёзно и давал советы так же мягко, будто каждая история была настоящей, будто каждая имела значение. И Тимоти ловил себя на том, что ждёт этих моментов больше всего на свете — ждёт вторников и четвергов, ждёт полумрака исповедальни, ждёт голоса, который говорит ему: "Прощаются и разрешаются грехи твои..." — и от этих слов становится легко и страшно одновременно. Один из таких дней запомнился особенно... — Я сегодня на истории заснул, — признался Тимоти, глядя в пол исповедальни. — Прямо на парте. Учительница разбудила, а у меня слюна на тетрадке. Он говорил и чувствовал, как краснеет. Даже здесь, в темноте, даже сквозь решётку. — И знаете, что самое страшное? — Что? — голос Арми звучал ровно, но Тимоти научился улавливать в нем нотки. Сейчас там было любопытство. И что-то ещё. Что-то тёплое. — Я даже не сразу понял, где я. Думал, что дома. И сказал ей: "Ещё пять минут, мам". Тишина. А потом Тимоти услышал это. Тихий, сдавленный звук. Арми пытался его подавить, но не особо получалось. Это было похоже на кашель, на хрип, на что угодно — но Тимоти знал. Он уже выучил этот звук. — Вы смеётесь? — сказал Тимоти без обиды. Даже с каким-то удивлением. Ему вдруг стало интересно — каково это, видеть Арми смеющимся? Каково это — быть причиной этого смеха? — Нет. — Голос Арми был подозрительно хриплым. — Ни в коем случае. Продолжай. — Вы смеётесь надо мной! — Тимоти. — Арми глубоко вздохнул, явно пытаясь взять себя в руки. Тимоти представил, как он сидит там, за решёткой, прикрыв рот ладонью, зажмурившись, борясь с собой. — Я священник. Я не смеюсь над кающимися. Это было бы непрофессионально и... Он не договорил — снова тот самый звук. — И что? — Тимоти уже улыбался сам, сам не зная почему. Улыбка расползалась по лицу, и он не мог её остановить. — И... — Арми выдохнул, и вдруг засмеялся — тихо, сдерживаясь, прикрывая рот рукой, но засмеялся. — Эта ситуация действительно немного забавная. — Ну спасибо, — буркнул Тимоти, но в голосе не было обиды. Арми улыбался в полумраке. Тимоти не видел этого, но чувствовал. В воздухе повисло что-то теплое, легкое, почти осязаемое. — Я придумаю что-то посерьёзнее к следующему разу, — сказал Тимоти, вставая. — Чтобы вы не думали, что я только на глупости и способен. — Я так не думаю, — тихо сказал Арми. **Неделю спустя** — Я пытался приготовить ужин, пока родители в отъезде, — рассказывал Тимоти. — Макароны. — И? — в голосе Арми слышалось любопытство и даже некоторое опасение: после истории со слюной на тетрадке он, кажется, ждал от Тимоти чего угодно. — Они прилипли к кастрюле. Вся кастрюля. Я пытался отскребать два часа, а потом осознал, что забыл налить воду. Тишина, а затем — тихий, сдавленный звук. — Вы опять смеётесь. — Я... — Арми выдохнул. — Тимоти, как можно забыть налить воду? — Не знаю! Я отвлёкся! — На что можно отвлечься, что бы забыть налить воду? Тимоти промолчал: он отвлёкся на мысли о человеке по ту сторону решётки, но об этом не мог сказать, и тишина затянулась слишком надолго. — Вы считаете меня дураком? — тихо спросил он. — Я пытаюсь понять, — голос Арми звучал задумчиво. — Ты пришёл на исповедь, чтобы рассказать, что испортил макароны? — Нет. — Тимоти сначала стало неловко, но он быстро нашёл что ответь. — Вообще то! Я выкинул макароны, а это тоже грех - выкидывать еду! — Действительно, что это я. —Арми тут же стиснул губы и опустил голову, дабы не выдать очередной улыбки. — Но вообще то пришёл рассказать, что выкинул кастрюлю. — Тимоти сменил тон, как будто делился самой страшной тайной. — Выкинул? — Мамину любимую. Она ей от бабушки досталась — чугунная, старая, лет пятьдесят. А я её выкинул, потому что макароны пригорели и отскрести не получалось. — Тимоти. — Что? — Ты выкинул семейную реликвию из-за пригоревших макарон? — Ну... да. Арми молчал, а потом раздался тот самый звук — сдавленный, хриплый, но на этот раз он даже не пытался его скрыть. — Вы опять смеётесь! — Тимоти, — Арми говорил сквозь смех, и это было так странно — слышать, как священник смеётся в исповедальне. — Ты... ты мог просто замочить кастрюлю! На ночь залить водой — она бы отмокла! — Я не подумал! — А выкинуть — подумал? — Я растерялся! Арми смеялся по-настоящему, не скрываясь, и Тимоти сначала обиделся, а потом вдруг представил себя со стороны — мечущегося по кухне с пригоревшей кастрюлей, паникующего, выкидывающего бабушкино наследство в мусорку — и тоже засмеялся. — Мама бы меня убила, — признался он сквозь смех. — Верю. — Арми выдохнул, успокаиваясь. — Зато потом я бы слушал эту историю из её уст. Представляешь? Пришла бы женщина на исповедь и сказала: «Батюшка, мой сын сжёг кастрюлю, и я его лишила жизни». — И что бы вы сказали? — Я бы сказал... — Арми задумался. — Я бы сказал: «Радуйтесь, что не дом». Тимоти фыркнул. — Ладно, — голос Арми все ещё дрожал от смеха. — Иди с миром. Тимоти встал и хотел открыть дверь, как вдруг Арми снова окликнул его: — Тимоти. — Да? — В следующий раз... не забудь налить воды. Тимоти улыбнулся в темноте и вышел. А Арми выдохнул, успокаиваясь, и протёр лицо руками — его день явно стал намного лучше. Он сидел в тишине и думал о том, что мальчик с голубыми глазами и вечно красными ушами — лучшее, что случилось с ним за последние годы, и от этой мысли становилось одновременно тепло и страшно. И так продолжалось раз за разом: Тимоти приходил во вторники и четверги, садился на скамью в исповедальне и рассказывал истории — про то, как поскользнулся на льду перед всей школой, как перепутал кабинеты и пол-урока просидел на химии вместо литературы, как пытался испечь печенье к маминому приезду и сжёг противень. Арми слушал, иногда смеялся, иногда качал головой, иногда просто молчал — но всегда слушал, внимательно, так, будто каждое слово Тимоти имело значение. Но правда была в том, что единственный грех, который Тимоти действительно совершал — и совершал постоянно — оставался невысказанным. Он врал. Не про макароны, не про слюну на тетрадке, не про сожжённый противень — все эти истории были правдой, ну, почти правдой, иногда чуть приукрашенной, чтобы было смешнее. Но настоящая ложь была в другом: он приходил не каяться, он приходил, чтобы быть рядом, чтобы слышать этот голос, чтобы чувствовать тепло человека по ту сторону решётки, чтобы хоть так, хоть на расстоянии, хоть сквозь деревянную перегородку — быть с НИМ. И с каждой исповедью стыд разрастался внутри: потому что Арми, наверное, думал, что Тимоти такой искренний, такой открытый, такой доверчивый, а он просто пользовался — пользовался его временем, его вниманием, его добротой. — Ты делаешь мои дни светлее, — сказал Арми однажды, и Тимоти улыбнулся в ответ, а дома разрыдался в подушку, потому что это была ложь, потому что он не заслуживал этих слов, потому что настоящий Тимоти — тот, который думал о священнике ночами, который нюхал его футболку, который приходил в церковь не ради Бога, а ради человека у алтаря — этот Тимоти был бы Арми отвратителен. И он решил остановиться: взять перерыв на неделю, на две, может, на месяц — чтобы Арми отдохнул от его глупостей, чтобы самому разобраться в себе, чтобы перестать врать хотя бы ценой того, что перестанет приходить. Он пропустил вторник, потом четверг, лежал на кровати, смотрел в потолок и думал, что Арми, наверное, рад — наконец-то этот странный мальчишка перестал таскаться в исповедальню со своими дурацкими историями, наконец-то можно заниматься настоящими делами, наконец-то тишина. Он почти убедил себя в этом. Почти. В один воскресный вечер Тимоти задержался после службы — помогал тушить свечи, сам вызвался, хоть никто не просил, просто чтобы побыть здесь подольше, вдруг Арми подойдёт, вдруг скажет что-то. В церкви было почти пусто: только старушка возилась у свечного ящика да дьячок что-то убирал в алтаре. Тимоти медленно гасил свечи, одну за другой, вдыхая запах гари и воска, и каждое его движение было ритуалом, каждая погашенная свеча приближала момент, когда он сможет уйти — или когда Арми подойдёт. Он появился из алтаря неслышно — Тимоти почувствовал его присутствие спиной раньше, чем увидел: воздух изменился, стал плотнее, теплее. Арми был уже без рясы, в простых чёрных брюках и сером свитере — когда только успел переодеться? — и выглядел так по-домашнему, уютно, что у Тимоти перехватило дыхание. Арми остановился в двух шагах, глядя, как Тимоти аккуратно гасит одну свечу за другой. — Ты на этой неделе не приходил на исповедь, — заметил он, и Тимоти замер, рука с гасителем застыла в воздухе над очередной свечой. — Я... да. Не пришел. — Почему? — Ну... — Тимоти пожал плечом, не оборачиваясь. — Не было ничего греховного. — *Как будто истории раньше это содержали, ага.* Подумал он про себя. — Совсем ничего? — в голосе Арми послышалась усмешка. — Странно. — Что странно? — Ну, учитывая твои прошлые «грехи»... — Арми сделал паузу, и Тимоти почти физически ощутил его улыбку за спиной. — Макароны, слюна на тетрадке, выкинутая семейная реликвия и многое другое... Я думал, ты каждый день находишь способ во что-нибудь вляпаться. Тимоти обернулся. Арми стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением, которое невозможно было назвать пастырским — скорее тёплым, насмешливым, почти родным. В полумраке церкви его глаза казались светлыми, почти прозрачными, и Тимоти подумал, что мог бы смотреть в них вечно. — У меня пока ничего не стряслось, — сказал Тимоти. — Но неделя еще не закончилась. — Верю. — Арми кивнул. — Осталось ещё несколько часов. Ты способный, успеешь. Тимоти фыркнул и снова отвернулся к свечам, погасил ещё одну; в церкви становилось темно, только лампады теплились у икон да редкие свечи горели в дальних углах. — Так ты мне не ответил, — тихо сказал Арми. — На что? — Почему не пришёл на исповедь, даже если не было грехов. — А зачем приходить, если не с чем? — Тимоти пожал плечами. — Сидеть и молчать? Это глупо. — Можно просто поговорить, — сказал Арми, и Тимоти замер: рука с гасителем опустилась, он медленно обернулся, боясь спугнуть. — Что? — Можно прийти и просто поговорить. Не обязательно каяться. Арми стоял на том же месте и смотрел на него; в полумраке церкви его глаза казались бездонными — настолько, что Тимоти был готов в них утонуть, провалиться, исчезнуть. — Вы предлагаете мне приходить просто поговорить? — уточнил Тимоти, и голос его предательски дрогнул. — Я предлагаю тебе приходить, если захочешь. А о чем говорить — решать тебе. Сердце Тимоти пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Я могу приходить в любой день? — спросил он и сам испугался своей наглости: слишком быстро, сейчас Арми поймёт... — В любой, когда я здесь. — Арми чуть улыбнулся. — Ты же знаешь моё расписание лучше меня самого. Это было правдой: Тимоти знал, выучил наизусть за три месяца — вторники и четверги, исповеди; субботы, всенощная; воскресенья, литургия. И ещё он просто сидел в своей комнатке, и Тимоти знал это, потому что однажды проходил мимо и видел свет в окне. Они стояли в тишине, свечи догорали, Тимоти держал гаситель в руке и смотрел на Арми, а Арми смотрел на него, и это длилось слишком долго, чтобы быть просто случайностью, слишком долго, чтобы быть ничего не значащим взглядом. — Я пойду, — сказал наконец Тимоти, потому что надо было что-то сказать, потому что если молчать дальше, он скажет что-то другое — что-то, чего нельзя. — Хорошего вечера, Тимоти. — И вам. Тимоти вышел на улицу, и воздух обжёг лёгкие — холодный, резкий, настоящий; сердце колотилось где-то в ушах, заглушая звуки города. Он шёл домой и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, большое, огромное — то, чему он не мог найти названия, то, что пугало сильнее всего на свете, и то, от чего он не хотел отказываться. Оно заполняло его целиком, от макушки до пяток, оно было в каждом шаге, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. «Можно просто поговорить». Он улыбнулся в темноте и ускорил шаг. Дома он рухнул на кровать, даже не раздеваясь, смотрел в потолок и улыбался, пока не уснул.