Во имя тебя

Это случилось в субботу. С самого утра небо за окном напоминало старую простыню — серое, выцветшее, в разводах дождя. Тимоти лежал на кровати, уставившись в потолок, и прислушивался к звукам из коридора. Мать гремела кастрюлями, отец что-то ворчал про пробки, собака соседей заливалась лаем за стенкой — обычное субботнее утро. Обычное и одновременно чужое, потому что сегодня всё будет по-другому. Родители уезжали на целый день. — Тим! — крикнула мать из кухни. — Ты позавтракал? — Ага, — соврал он, не двигаясь с места. Она не поверила, конечно. Матери всегда всё видят, даже сквозь стены. Через минуту дверь в его комнату приоткрылась, и в щель просунулась рука с тарелкой бутербродов. — Съешь. И уроки сделай, понял? — Понял. Он действительно сделал вид, что делает уроки. Разложил учебники на столе, открыл тетрадь, даже ручку взял в руку. Но писать не мог. Мысли путались, разбегались, как тараканы от света. Вместо формул по физике перед глазами стояло совсем другое лицо. Лицо Арманда. Тимоти тряхнул головой, отгоняя наваждение, и уставился в окно. Дождь моросил — серый, тоскливый, под стать настроению. Капли стекали по стеклу, искажая мир за окном, превращая деревья в размытые пятна. Тимоти вдруг подумал, что и его жизнь сейчас похожа на это стекло — всё расплывается, теряет очертания, и он уже не понимает, где правда, а где выдумка. Последние недели превратились в какой-то бесконечный кошмар. Та исповедь. Его голос, дрожащий в пустоте исповедальни. Молчание Арманда, такое долгое, что Тимоти успел умереть раз десять. А потом — короткое: «Выходи. Нам надо поговорить». Он не вышел. Сбежал. Спрятался, как трус. Но от себя не спрячешься. Мысли о священнике преследовали его везде: в школе, дома, во сне. Иногда Тимоти ловил себя на том, что смотрит на крестик на своей шее и представляет, что эти пальцы прикасаются к нему. От этих мыслей хотелось провалиться сквозь землю. И хотелось, чтобы это повторилось. Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Тимоти вздрогнул, вываливаясь из оцепенения. Сердце забилось где-то в горле. Он посмотрел на часы — половина двенадцатого. Родители уехали час назад. Кто это может быть? Почтальон? Соседка? Или… Он запретил себе думать. Встал, поплёлся в прихожую, даже не взглянув в глазок. Просто открыл — и замер. На пороге стоял Арманд. Мир остановился. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом вообще перестало биться, превратившись в кусок льда в груди. Тимоти смотрел и не верил своим глазам. Без рясы. В обычной одежде — тёмные джинсы, чёрный свитер, мокрая куртка нараспашку. Волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас прилипли ко лбу тяжёлыми прядями, тёмными от дождя. Глаза — странные, блестящие, дикие — смотрели прямо на него. Тимоти открыл рот — и не смог выдавить ни звука. Слова застряли где-то в горле, превратились в колючий ком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Арманд шагнул вперёд, переступил порог. Медленно, осторожно, будто боялся, что Тимоти сейчас захлопнет дверь у него перед носом. Тимоти попятился, сам не замечая этого, пока спина не уперлась в стену прихожей. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Арманд закрыл дверь. В прихожей стало темно и тихо, только дождь барабанил где-то далеко, за пределами этого маленького мира, в котором остались только они двое. — Ты не приходишь, — тихо сказал Арманд. Голос звучал странно — без привычной пастырской мягкости, без той успокаивающей интонации, которую Тимоти слышал каждое воскресенье. Хрипло, сдавленно, будто слова приходилось выдавливать из себя силой, преодолевая какую-то внутреннюю преграду. Тимоти сглотнул. В горле пересохло. — Я... я не могу, — выдохнул он. Голос прозвучал жалко, по-детски тонко. Арманд шагнул ближе. Между ними осталось меньше метра. Тимоти чувствовал запах мокрой шерсти и ещё что-то — знакомое, родное, от чего внутри всё переворачивалось. Запах Арманда. Тот самый, который он ловил каждый раз, когда подходил к алтарю. Который снился ему по ночам, смешиваясь с запахом ладана и воска. — Я считал каждый день, — сказал Арманд. Голос дрогнул. — Думал, ты вернёшься после той проповеди. Надеялся... — Он провёл рукой по лицу — жест усталый, почти отчаянный. — Я не выдержал. Не должен был приходить. Это безумие. Но я не выдержал. Тимоти смотрел и не верил. Этот человек — воплощение спокойствия и мудрости, тот, кто говорил с амвона о смирении и терпении, кто казался неприступным, как каменная статуя — стоял в его прихожей, мокрый, с трясущимися руками, и смотрел так, будто Тимоти был единственным светом в этой серой комнате. — Я боялся, — прошептал Тимоти. Глаза защипало, и он понял, что сейчас расплачется, как маленький. — Думал, ты ненавидишь меня. За ту исповедь. За то, что я... что я такой. За то, что посмел тебе это сказать. — Дурак, — выдохнул Арманд. Он шагнул вперёд, сокращая последние сантиметры, и поцеловал его. Резко. Жадно. Без предупреждения. Мир рухнул в пропасть. Тимоти вцепился в мокрую куртку, как утопающий, боясь, что это сон. Что сейчас он откроет глаза и снова окажется в своей комнате, один, сжимая в руках подушку и ненавидя себя за этот дурацкий сон. Но губы Арманда были настоящими. Горячими, сухими, чуть шершавыми. Они двигались, требовали, брали. Арманд целовал так, будто умирал от жажды, прижимал к стене, зарывался пальцами в волосы, тянул, заставляя запрокинуть голову. Тимоти всхлипнул и ответил. Он не умел, никогда не пробовал — но губы сами находили нужное движение, и от этого жара плавилось всё внутри, превращаясь в жидкий огонь, текущий по венам. Арманд оторвался на секунду, тяжело дыша. Взгляд — дикий, почти безумный, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Грудь вздымалась под мокрым свитером. — Я сходил с ума, — прошептал он. Голос сел окончательно, превратился в хрип. — Каждое воскресенье смотрел на пустое место в третьем ряду и не мог дышать. Думал, ты больше не придёшь. Думал, я тебя потерял. — Я тоже... — Тимоти задыхался. Слова вырывались сами, без спроса, без стыда. — Каждую ночь. Каждую минуту. Я только и думал... о тебе. Только о тебе. Не мог есть, не мог спать. Мать думает, я заболел. Арманд снова поцеловал — глубже, отчаяннее, с каким-то звериным голодом. Тимоти чувствовал, как дрожат его губы, как пальцы сжимают затылок, притягивая ближе, ещё ближе, будто невозможно быть достаточно близко. Они двинулись куда-то назад, не размыкая губ. Тимоти пятился, чувствуя спиной стены, косяки, повороты — ему было всё равно, лишь бы не отпускал. Лишь бы это продолжалось. Лишь бы не проснуться. Нога зацепилась за порог, и они ввалились в комнату. Кровать. Тимоти упал на спину, Арманд навалился сверху — тяжёлый, горячий, настоящий. От него пахло дождём и чем-то ещё, тёплым, мужским, от чего голова шла кругом. Руки Арманда шарили по телу — по плечам, по груди, по животу, — а губы целовали шею, ключицу, снова губы, веки, щёки, уголок рта. — Ты не представляешь, — шептал Арманд между поцелуями, задыхаясь. — Как я хотел тебя... Тимми... Тимоти всхлипывал и тянулся к нему, обвивал руками шею, прижимался всем телом, пытаясь вжаться, раствориться, исчезнуть, стать частью этого человека. Слёзы текли по щекам, но ему было всё равно. — Я люблю тебя, — выдохнул он в чужие губы. — Я так тебя люблю... Имя прозвучало странно. Неправильно. Арманд замер — резко, будто током ударило. Всё тело напряглось, превратилось в камень. Он поднял голову, посмотрел сверху вниз. Глаза блестели в полумраке — странно, дико, будто он только что очнулся ото сна. — Тимоти! — голос вдруг стал чужим, резким, почти испуганным. — Слышишь? — ТИМОТИ! Голос ворвался в сознание как удар током. Тимоти дёрнулся, открыл глаза — и ослеп от яркого света. Солнце? Нет, просто люстра под потолком. Включённая. С утра. Зачем? — Тимоти! Вставай! — голос матери звучал непривычно взволнованно, с металлическими нотками, от которых обычно хотелось спрятаться под одеяло. Сердце колотилось где-то в горле, тело было мокрым от пота, футболка прилипла к спине. Тимоти сел на кровати, дико озираясь по сторонам. Комната. Его комната. Стол с учебниками, компьютер в углу, постер на стене. Один. Совсем один. Одеяло сбилось на пол, подушка валялась у двери, будто он швырнул её в ночном кошмаре. За окном — серое утро, моросит дождь, точно такой же, как во сне. Никакого Арманда. Никаких поцелуев. Никакого «Тимми». Сон. Просто сон. Но какой же реальный. Тимоти провёл рукой по губам — они всё ещё горели, всё ещё помнили прикосновение. Или это только казалось? Мать заглянула в комнату — уже одетая по-дорожному, с сумкой через плечо, в начищенных туфлях. Лицо озабоченное, но глаза довольные — она любила эти внезапные поездки к родственникам, возможность поболтать, показать себя. — Сынок, просыпайся, мы уезжаем. Дальние родственники, срочные дела, целых четыре дня без надзора. — она говорила быстро, как всегда, когда торопилась. Тимоти слушал вполуха, только кивал, всё ещё не до конца проснувшись, не до конца вернувшись из того мира, где Арманд целовал его и называл Тимми. Четыре дня. Пустая квартира. Остаётся один. До среды. Мысль была сладкой и пугающей одновременно. Сладкой — потому что можно делать что хочешь. Пугающей — потому что оставаться наедине со своими мыслями сейчас было опасно. Мысли эти вели прямиком в ад. Или в рай? Он уже не понимал. — Ты будешь звонить каждый вечер, — строго сказала мать, уже застёгивая чемодан в коридоре. — Чтобы я знала, что ты жив и здоров. И уроки чтобы делал, не вздумай в компьютер сутками сидеть. — Буду, — пообещал Тимоти, натягивая футболку. Свежую, сухую. Та, в которой он спал, хоть выжимай. — Еда в холодильнике, деньги на столе. Если проголодаешься — разогрей, не ешь холодное. И никаких компаний, никаких ночных гулянок. — Мам, я понял. — Я серьёзно! — она подошла, поправила ему воротник, как маленькому. — Никаких пьянок, понял? Если узнаю — месяц без интернета. — Понял, мам. Отец только хлопнул его по плечу на прощание и кинул короткое: «Не дури». В этом «не дури» умещалось всё: и доверие, и предупреждение, и какая-то мужская солидарность, от которой Тимоти становилось не по себе. Дверь закрылась. Щелкнул замок. Шаги затихли на лестнице — сначала громкие, потом глуше, потом совсем исчезли. Тимоти остался один. Тишина навалилась внезапно, как бетонная плита. Раньше он не замечал, сколько звуков создают родители: мамина возня на кухне, отцовское покашливание, шаги, голоса, шум воды, скрип дверей. Без всего этого квартира казалась вымершей, чужой. Он постоял в прихожей, прислушиваясь к тишине. Непривычной, гулкой, наполненной только стуком собственного сердца. Потом медленно побрёл обратно в комнату, сел на кровать, сжимая в руках серую футболку — ту самую, которую снял. Четыре дня. Пустая квартира. Никто не придёт, никто не спросит, никто не увидит. Или... придёт? Мысль мелькнула и погасла — слишком безумная, чтобы задержаться. Но где-то в груди уже начинало разгораться что-то робкое, пугающее, невозможное. То, о чём нельзя думать. То, от чего нужно бежать без оглядки. Тимоти лёг обратно на кровать, уставился в потолок. Перед глазами снова стояло лицо Арманда — то самое, из сна. Глаза, губы, руки. Запах мокрой шерсти. Он вспомнил исповедь. Как сидел в душной кабинке, сжимая в руках крестик, и слова сами вырывались наружу, помимо воли. Как замолчал на полуслове, услышав тишину по ту сторону решётки. Как Арманд молчал целую вечность, а потом тихо сказал: «Выходи. Нам надо поговорить». Он не вышел. Сбежал. Вылетел из церкви, как ошпаренный, чуть не сбив с ног какую-то старушку. Два дня не выходил из комнаты, притворяясь больным. Потом пришёл в церковь снова — не выдержал, потянуло, как наркомана. И увидел Арманда на амвоне. Тот говорил проповедь. О любви. О правде. О том, что не надо бояться. Смотрел прямо на него, в третий ряд, где Тимоти сидел, вжавшись в скамью. «Не бойся, — говорил Арманд с амвона. — Бог видит твоё сердце. Не прячься от него». Тимоти тогда показалось, что эти слова обращены лично к нему. Что Арманд простил. Что всё будет хорошо. Но он всё равно боялся. Боялся подойти, боялся заговорить, боялся признаться, что та исповедь была правдой, что он не ошибся, что он действительно чувствует то, что чувствует. Раз начал позориться — надо доводить до конца. Хуже уже не будет. Тимоти сел на кровати, решительно встряхнул головой. Хватит прятаться. Хватит бояться. Если он сейчас не сделает этот шаг — он никогда себя не простит. Он встал, подошёл к столу, взял телефон. Экран загорелся, показывая время — половина двенадцатого. Точно такое же, как во сне. Странное совпадение. Посмотрел на экран. Номер Арманда он выучил наизусть — маленький листок с записью до сих пор лежал в ящике стола, хотя Тимоти поклялся себе выбросить его сто раз. Но рука не поднималась. Как выбросить единственную ниточку, связывающую с ним? Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение. Буквы прыгали перед глазами, приходилось стирать и печатать заново. «Можно прийти поговорить? Не на исповедь. Просто поговорить». Палец завис над кнопкой «отправить». Секунда. Другая. Третья. Тимоти смотрел на экран и не мог нажать. В груди колотилось что-то бешеное, паническое, отказывающееся подчиняться здравому смыслу. А что он скажет, когда придёт? «Здравствуйте, отец Арманд, я тот самый мальчик, который признался вам в любви на исповеди, а потом сбежал, и теперь я пришёл просто поговорить»? Глупо. Смешно. Безнадёжно. Он нажал «отмена». Потом «удалить». Сообщение исчезло, будто его и не было. Тимоти отбросил телефон на кровать, как будто тот мог укусить, и закрыл лицо руками. Сердце всё ещё колотилось, дыхание сбилось. В висках стучало: трус, трус, трус. — Ну и правильно, — сказал он вслух пустой комнате. Голос прозвучал хрипло, неуверенно. — Никуда я не пойду. Он встал, подошёл к окну. Дождь всё лил — серый, бесконечный, как его тоска. Капли стекали по стеклу, и Тимоти вдруг показалось, что он видит в них отражение чужого лица. Моргнул — нет, показалось. Надо было чем-то себя занять. Отвлечься. Не думать. Он вернулся к столу, уставился в учебник физики. Буквы и цифры расплывались перед глазами, не желая складываться в слова. Тимоти читал одну и ту же фразу раз за разом, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Попробовал поесть — кусок в горло не лез. Включил компьютер, запустил игру — через пять минут выключил, потому что не мог сосредоточиться. Лёг на кровать — мысли снова потекли в ту же сторону, липкие, навязчивые, как этот дождь за окном. «А что, если бы я отправил? Что, если бы он ответил? Что, если бы он сказал «приходи»?» Тимоти зажмурился и зарылся лицом в подушку.