Дом, в котором все пошло не так

То ли страшный сон, то ли bad trip

Человек с дырой бредет под дождем

А он пытался сшить заплатки

Но она росла с каждым днём

В это сложно было поверить, но если бы было иначе, то походило бы на совершеннейшую басню, не имеющую никакого отношения к действительности. У Паразитов не бывало так, чтоб всё как у людей. Что-то шло сяк-наперекосяк, что-то выходило сырым из-под ножа, но в этом был почерк. Своя изюминка. Подземелье не стало «их» — понятно, что присвоить, как бы, общую территорию не вышло бы в любом случае, но было бы приятно иметь за барной стойкой своего человека. Сначала — Подземелье, потом — Дом. Но это утопия. Так было тоже неплохо: все морды в сборе и свободных мест нет, все заняли, раскинулись маслами по каждой сидушке, и, пусть за баром стоит Фонарик, а ключи от подземного города хранятся на поясе его китайских штанов, Паразиты заполняют собой пространство мастерски, не оставляя шанса для конкуренции всем прочим, не пустившим корни за неимением для этого времени, или не пожелавшим их пускать. Право каждого. Всё так, как должно быть, ведь Паразиты хотят немного — лишь мира. Всего их мира, ростом в три этажа… Красные фонарики под потолком отливают на сырые, каменные стены, продрогшие матрасы на полу для совсем уж хмельных, гирлянда и еловые лапы на барной стойке, когда-то бывшей просто партами. Несмелые старые надписи тут и там, пара парт в качестве столиков, коврик, однажды украденный под дверью воспитательницы: всё так, как оставила Помеха. Её ученик, внимательный и отрешённый от прочих дел Фонарик, ничего не стал менять, разве что так, по мелочи, и иногда в честь праздника. Шило предлагала составить календарь этих самых праздников, но нынешний главнокомандующий этих мест оказался непреклонен — мол, не бывает таких праздников, как день случайных направлений и час битого стекла. Долго упрашивать она не стала: праздники рождаются каждый час, предугадать их, а тем более упорядочить в календаре, показалось невозможным. — Говорю вам, верняк, — похвалился Щенок. — Стопудово провал, — осадила с надменным хмыком Поганка. Щенок только отмахнулся и бросил две кости. Обе встали на ребро, а он, дитя случайного сглаза, ухватился за собственный лоб обеими руками и покачнулся на стуле, встав на две задние ножки, в состоянии полного аута. Говорун, услышав хлопок, всё понял даже без зрения. Фыркнул, не скрывая чувства собственного превосходства, конечно же пока ничем не подтверждённого, но истового. — А кабы послушал моего совета, этого бы не было! — Говоруну для полноты картины не хватало высунуть язык в белом налёте, да не стал. — Тьфу, сам вставай в эту позу орла, наворачивай круги, поджимай ногу по одной под зад и восхваляй себя одой тоже сам! — Щенок безутешен. Поганка сметает кости в стакан безжалостной рукой. Говорун снова фыркает, не сомневаясь в том, что его гений однажды признают. — Скажи спасибо, что мне не дали посоветовать тебе реально рабочий метод. Это так, хитрости для малышей. Лишь немного прибавляют удачу. Чтобы результат был ощутим, на крыше нужно… Шило не видит, как Киви пинает под столом ногу Говоруна, но чувствует, что происходит именно это. Улыбается в свой стакан, сидя за барной стойкой на высоком грибостуле, чтобы быть поближе к радио. Лучик поодаль ловит зефир в какао с килограммами сахара языком, раскинув тощие ноги в разные стороны; Пыльник и Пух на диване смотрят в своё общее «никуда», тихо о чём-то толкуя; Манул склонилась над засаленной книгой, которую может цитировать на память; Летчик под горшком бедного бонсая что-то думает сам себе на уме. Так место и кончается — заполняется людьми и нелюдьми, занятыми своим делом и не занятыми ничем, кроме безделья, да желания выпить. — Подлить? — любимое радио, оставленное злой старшей, поймало хорошую волну. «Чёрные птицы в клетки закованы, вещие птицы, божие вороны». Фонарик не остановился натирать стакан серой от времени тряпкой, не остановился даже тогда, когда взглянул в её не очень ясные глаза. Ему это, вообще-то, всегда было по колено похер: натирать, пока расстёгивают ширинку джинс; перебирать и пересчитывать, когда раздвигают ноги; пытаться быть оригинальным в новом сочетании спиртов, когда напротив плачут, изливая душу. У него никогда не было того, без чего не может обойтись ни один хороший бармен: проницательности и оригинальности. Он мог только копировать столько, сколько Шило его помнит. Только сам Фонарик этого не видит в упор. — Подлей, дружок, а то ноги не пляшут, — «Чёрные птицы летают над городом, птицы способны уморить богов голодом» — шепчет радио песню, под которую никто в здравом уме не станет танцевать. — У меня, знаешь, почти вышло исполнить давно задуманное. Вот столечко не хватило, — Шило показывает пальцами самый мизер, поднося эту щель к глазу, но знает, что Фонарик не слушает. Он льёт из стеклянной бутылки, в которой раньше был лимонад, так сильно раньше, что уже и не упомнить, бодягу, которую можно поджечь, а Шило подсыпает туда что-то из своего кармана, когда парень поворачивается к ней спиной. Уж это бы он заметил и обязательно изъял — просто не мог допустить, чтобы целостность его авторских рецептов кем-то, кроме него самого, варьировалась. Даже если это всего лишь штукатурка, измолотая в прах поколений и упакованная в газету, найденную то ли в подвале, то ли на чердаке. Части Дома навевают разные настроения, мысли, смыслы. Глотни настойки с актовым залом — взлетишь под потолок, а в ушах будет смех, визг, запах праздничных карамелек, но послевкусие собрания учителей, планёрка-лётучка взрослых, умные, скучные мысли, доносящиеся истериком для шизофреников… В свой коктейль она добавила праха прачки: там тихо, пусто, и это то, что надо, когда сон на эту ночь не обещали, а стены уже давят. Кружат, просят уйти. Не уйдёт. Говорун случайно бьётся руками о ножки стола, когда Щенок перебрасывает кости на новом ходу. Тот вскакивает, подкидывая чёрную жёсткую чёлку с глаз, наливающихся кровью, и это обещает драку. Хватает Говоруна за грудки, тащит наверх, сметая партию настольной игры, в которую они резались последние два часа. Киви прыжком относит в другую часть Подземелья, она незримо пропадает из виду, мимикрирует под драпировку, только бы не нарушить такой хрупкий дзен. Поганка презрительно стучит тростью по полу, Лучик поднимает глаза, парням на диване нет дела, Манул поглубже прячется в свои платки-капюшоны. Шило пьяна и не станет встревать. Фонарик смотрит, дожидаясь первого удара. Правила знают все, даже самые заядлые амнезийщики: драться — за дверь. Иначе капитальный ремонт кофейника обеспечен. Щенок возбуждён, он жаждет результат партии, который никогда больше не будет известен, потому как именно его возбуждение и снесло все труды. Они могли бы перекинуть кубики, не засчитать фол, но нервы, тонкие оголённые проводки, заискрились от мельчайшей капли воды, попавшей на них. Говорун верещит, испытывая настоящее удовольствие. — Караул! Убивают! Щенок с катушек слетел! Говорил я ему, чтоб сделал как надо, а ни то быть беде, так он же самый умный! — аляпистая футболка, которую стянули с недавнего покойничка, и так висела на острых плечах Говоруна мешком, а от тряски жилистыми руками Щенка стала похожа на развевающийся флаг. Флаг народа, который сдаётся, но только для того, чтобы в ночи подорвать лагерь колонистов. — Тысячу раз…! Тысячу! Было сказано держать конечности при себе! — в детстве Щенок таким не был. Был натуральным Щенком, с большими такими глазами, ни за что бы не перевернул игру, над которой компанией сидели часами, не стал бы лезть в драку вот так, бредово. Детство прошло — все стали чуточку иными. У каждого была своя правда. Поганке надоело стучать тростью по полу, и она стала стучать ею по мальчишечьим спинам. Приводя в чувства. Лучик наблюдала за этим так, вполглаза. Ей нравятся маршмеллоу в форме динозавров, нравится то, что тут шумно, нравится этот кружащий голову запах спиртозы и плесени. Если тут быть слишком долго, наверняка начнёшь видеть всякое. Плесень, как-никак. Споры. Споры — это то, без чего невозможно утро Паразитов. Без чего не было бы Кишки. Лучик качает грязными носками, как маятниками: левым влево, правым вправо, но в центре пальцы встречаются, целуются и расходятся снова. Она просит Манула почитать вслух, потому что успела забыть, про что там было. Манул читает, но так, чтоб слышала одна Лучик. Летчик поднимает голову в сторону бучи — не очень эмоционально, только для того, чтобы своими глазами оценить обстановку и вернуться к размышлениям. Дерутся тут каждый день. Если бы не дрались, то был бы повод волноваться. Звук проснулась на матрасе, разлепила скованные сном веки, проморгалась, тут же уронив каждую каплю своих видений на пол. Шило, сожалея, сжимает губы в тонкую ниточку — надо было ловить, пока падали, в баночку, закупорить на зиму, а потом применить. Но она слишком расслабилась, потеряла бдительность и упустила момент. Пусть. Соберёт ещё. Парни пошумели и перестали. Облаяли друг друга цветастыми эпитетами, разобрались, кто на чью территорию влез, поняли, кто тут самый крутой — по мнению каждого он сам, конечно, — расселись по своим местам и начали считать синяки от деревянного набалдашника Поганки. Шило знает, что тот бьёт больно: сама делала. Как делает новый глоток, осушая стакан почти до дна. Фонарик плывёт по кофейнику, огибая тела, попутно подливая всем в их стаканы нового пойла. Даже если в старом осталось недопитое, другое. Смешение кровей всегда рождает самых красивых, здоровых, алкоголиков. «Чёрные птицы в небо влюбляются, от безответности в пропасть бросаются, сердце разбито и крылья изломаны, так погибают Божие вороны». Мрачная песня кончилась, а сигнал был потерян, и пошли помехи. Каждый в Подземелье гнусно ухмыльнулся, прочитав между строк «привет» от злобной хозяйки этого места. Говорили Фонарику, и не раз, что покуда тут всё в её флере, никогда тот самый белый шум не выгнать. Он того и хотел — ему так нравилось. За счёт заведения, на эту хорошую примету, его лёгкая рука разложила по тарелочкам перед каждым печенье. Закуска к коктейлю. «When I find myself in times of trouble, Mother Mary comes to me», — шарахнуло по ушам пианино. В такие моменты у них у всех, не сговариваясь, срабатывала инверсия восприятия звука: чем громче он, тем хуже его слышно. Радио шептало на грани слуха раньше, но не теперь. Впрочем, этот эффект мог показаться кому-то одному, а остальные оказались бы им наделены без спроса. Могли о нём даже и не знать. Фонарик сделал немного громче, покрутив колодок. «She is standing right in front of me, Speaking words of wisdom — Let it be». Говорун фыркает, не считая себя проигравшим; Щенок вовсе не знает, что они не просто помутузились, а поставили ещё одну палочку в счётчик. Шило, опустившая голову на локоть, тянет вверх свободный большой палец. Парни жмут друг другу руки. Щенок просто так, Говорун потом нюхает ладонь. Поганка брезгливо фукает, хотя кто бы говорил. — Я не буду объяснять то, чего вы все понять и так не в состоянии, — заявляет он, продолжая полемику с окружающими. На темы лука, раскулачивания, правоты и ошибочности суждений. Киви взялась из ниоткуда. Шило могла бы поклясться, если бы клялась хоть когда-то в жизни, и если бы не была пьяна, и если бы смотрела на окружающее её пространство в целом. Но не почувствовать энергию сестрицы, севшей на соседний грибостул, было попросту невозможно. Так могла только Киви: совершенно беззвучно, как мог бы позавидовать даже ветер, но с сокрушительной силой. Она всегда была Хозяйкой, даже тогда, когда они были детьми. Она всегда была здесь, в этом подвале, просто она захотела, чтобы сейчас её не видели, — так тому и быть. Звук на матрасе застонала. Подушек вообще не водилось, они бы слишком быстро сырели и становились непригодными, но если бы была хоть одна, то она бы накрыла голову как раз ею. — Можно ли упокоиться с миром хоть раз в этом дурдоме? Я что, так много прошу, ёк макарёк?! — у Звуковой Волны похмелье, ПМС, мигрень и обострение гастрита. Шило это чувствует со своего места ещё с самого начала вечера, но молча терпит. Забирает по чуть-чуть чужой боли, жадная, непримиримая, ей глубоко всё равно, что там нравится проживать и кому, кто каким тоном вопит о том, чтобы она оставила всё на своих местах. Забирает, всегда забирает, просто у тех, что чувствительнее, понемногу. По крупицам. Никогда не замечают. Поганка вальяжно перекидывает волосы с плеча за спину, те концами подметают пол. Она не то чтобы перестала линять, с неё по-прежнему сыплется белое и длинное, которое потом вся стая находит в самых неожиданных местах, а в самых ожидаемых, по обыкновению, не находят. Вожачка оглядывает барную стойку оценивающим взглядом и решает подсесть минут через пять. Этого, обычно, хватает для того, чтобы две презирающие и обожающие друг друга состайницы пришли к мировой. Всё самое сложное не кричат под лязг посуды, а шепчут на ухо, не разрывая зрительного контакта. Но Поганке свойственна излишняя мистификация. Можно понять, с волками жить — по-волчьи выть, и, пусть не всегда знаком свыше оказывается просто дорожный знак, стоит быть начеку. Киви толкает пьянь протезом, благо пока что слегка. Шило не поднимает голову от локтя, но открывает глаз. Мерзко светлый, рыбий, бесцветно-голубой. Киви туда не смотрит: оно ей не надо. — Три вещи, которые ты любишь, и три вещи, которые ненавидишь, — склоняется, тихо рокочет в ухо запахом настойки и желанием поднять с колен эту нацию, решившую, что она сегодня человек не компанейский. Киви своё получит, ей для этого не нужно делать вообще ничего, кроме как желать. Шило нехотя вздыхает, поднимая высоко плечи, так высоко, что лохматая солома волос закрывает лицо полностью. За спиной хором подпевают «Let it be, let it be, Let it be, yeah let it be, Whisper words of wisdom let it be», покачиваясь, а стоны Звука аккомпанируют. Эти мазохизм и садизм придают сил. — Железо, дерево, списки, – отвечает Шило, ища в себе силы поднять позвоночник, расправить плечи, открыть глаза пошире, проснуться. — Тебя, наших старших, гречку в молоке на завтрак. Каждое слово — порыв сломанной куклы собрать себя по кусочку, каждый позвонок, с треском встающий на место, каждая гайка, которыми полны шарниры её рук, визжащая со своей колокольни: «пли!» Шило распрямляется, хрустит шеей, приказывает всем голосам, орущим извне наперебой, заткнуться. Слушаются. Знают, что у неё в закромах куча не сожжённых трав и свечей, которыми она пройдётся по округе и изгонит этих, надоедливых, к черту на куличики. Поганка оценивает ситуацию, принимает её за благостную и хромает к девочкам, на последний грибостул. Ковыляет, как пристало, невесомо и изящно, не роняя головы даже спьяну. Лучик на коврике отрывается от чтения Манула, подпихивает ту локтем и ползёт на освободившийся в кругу мальчишек стул. Шум веселья поддерживается струнным перебором с дивана и улюлюкающими подвываниями. «Брат мой старший лицом был похож на смерть; обещал взять на дело когда-нибудь. Он на звёзды меня научил смотреть…» Фонарик убрал звук радио почти полностью, чтобы не ранить свои нежные уши какофонией из ужасного вокала Паразитов и прекрасной музыки классики жанра. Отрезанные от суматохи, девушки обменялись взглядами. Три диаметрально разные, но каждая — потеряна. Хоть и даже тут — по-своему. Киви, со своими мелкими косичками уже ниже плеч, заплетёнными недели две назад, свитерами с горлом, чтоб длинные рукава не сразу выдавали протезы вместо рук, роликами, брошенными у входа, потому как тут не ездить — сносить столики и ноги остаётся. Со своим этим измученным мудростью взглядом и словами, которые не услышишь без дела, а когда слышишь, чувствуешь, что тебя режут наживую. Шило привыкла сто лет назад, но не советует новеньким, которые, по незнанию, нарываются на Киви в первую очередь. Так недолго в штаны нассать, будем откровенны. Они, те что зелёные, ещё не понимают, что они чувствуют, но уже тогда это зудит и свербит, пока не пройдёт. Зависит от степени впечатлительности нарвавшегося. Поганка, грациозный одноногий холод, красивый в своём уродстве и отвратительный в своей манере нутром чуять неладное, а потом смаковать и причмокивать чужой бедой, стучит протезом и тростью гулко. Скрытая вуалью струящейся от краёв шляпы, шуршащая юбками, она садится с другой стороны от Шило и замыкает круг. Хорошее дело Паразитом или Поганкой не назовут, это ясно как день: она, как и в детстве, не любит близкого контакта кожа-к-коже, держится немного с краю, вечно считает, что она — лишняя. Как может быть лишним центральное звено? Загадка без ответа. Она завораживающе поднимает стакан, кивает им в сторону девочек, мол, пьём за ваше здоровье, но не чокаясь, элегантно задирает вуаль, как будто это юбка, и пьёт до дна. Фонарик выгибает бровь, ловит пустоту стаканов, которой определённо не должно быть у каждой девушки, и ставит на бар ещё два графина, сходу заполняя их сиропами и чем-то прозрачным. После это жужело разливает каждой: зелёный, красный, оранжевый. Палитры хватает на весь спектр эмоций, будь он проклят, потому что Шило затошнило из-за этих махинаций и переливов. Скажите «спасибо», что не вырвало. Вполне могло. «Тормошу водителя — брат, не спать, до границы доехать — полдня всего. За рулём — мой младший, он пьян опять, и разбавлены спиртом глаза его», — гитара хрипит расстроенно, но пьющим это не важно. Важно то, что память ещё есть, не кончился в тех пороховницах порох! Можно устроить армрестлинг — победит Говорун; можно раскинуть карты — победит Пух, он тот ещё жулик; можно порисовать фломастерами друг на друге — тут Лучику нет равных. Ночь будет течь к концу, но никому не будет скучно, все, даже страдающая Звук и мечтательный Летчик, будут при общем деле, потому что эта ночь особенная. Это — первая ночь последнего лета. Мрачно бухать, натягивая улыбку и пугая сигаретками рвоту, как раз в стиле Паразитов. Они ничего по-настоящему не боятся: ни билета, выписанного лету на помойку, ни того, что будет после.