Научный интерес

      Бабах!       Я отлетел вместе с прозрачным пластиковым самодельным щитом, мгновенно осознав, что просчитался. Больше всего подвёл ветер, конечно, но на деле всё оказалась куда хуже, чем представлялось. Походная плитка загорелась вместе с травой вокруг, осколки герметической железной банки разлетелись во все стороны, и только через секунду я понял, что огненное облако успело задеть куст маминых голубых гортензий. На глазах от него огонь перешёл к ставням гаражного окошка.       — Что, чёрт возьми... Вот холера! Сперматозоид-переросток!       Из дома уже мчался с огнетушителем батя. У нас дома их было несколько. На всякий случай... как такой.       Сердитый, батя бесцеремонно перепрыгнул через меня и полыхающие местами травинки, и тут же огнетушитель дыхнул белым облаком, устраняя более масштабную проблему. Пока батя разбирался с начинающимся пожаром, я скинул с плечей уже совсем не белый халат и принялся гасить траву. Что не так?! Что я сделал не так? Всё было просчитано!       Взгляд бати кричал совсем не о сочувствии к моей натуре. И хотя начинающийся пожар он потушил быстро, в глазах его огонь всё ещё полыхал. Он угрожающе взвесил в руке огнетушитель, видимо, не думая даже о том, что это совсем неподходящее для ребёнка оружие наказания, так что я даже не испугался. Почти.       — Это что, гад ты мелкий, было только что? — хрипло, тихо спросил он. Желваки на скулах танцевали, а под следом гари на лбу виднелась пульсирующая вена.       — Я... ну... Ну, я это... — замямлил я, стараясь незаметно потушить носком ботинка травинку.       — Что это?! — Батя пока стоял на безопасном расстоянии, но я и не сильно боялся. Он не наказывал меня никогда как-то жёстко. Мы оба учёные, в конце-то концов, интеллигентные люди. Мне уже тринадцать, как-никак. Мама учительница у меня, и даже она злилась чаще. А батя так... подыгрывал всегда.       — Ну... закон Шарля, — пояснил я. — p₁ там...       — Я тебе сейчас покажу p₁! — сорвался он с места и тут я понял, что нужно бежать.       Куда? В гараж? — нет, там батя ближе. Домой, в комнате закрыться? — Пожалуй, да, неплохая идея! Но я не успел, услышал только как упал на землю с грохотом огнетушитель и тут же почувствовал, как за шкирку тянет батина рука.       — Ты, профессор, совсем ошалел? — опасно заглянул он у меня над головой.       — Ну, па... Это эксперимент был...       — Ты где банку такую большую нашёл, умник?! Зачем?!       — У соседа взял, с маленькой понятно всё, а тут интересно было, теперь буду знать...       — Знать ты будешь теперь не поэтому, профессор.       Батя швырнул меня в сторону дома и я послушно поплёлся туда, не понимая, о чём речь. Нет, правда, не понимая. Он по всякому меня наказывал за неудачные эксперименты, но пальцем ни разу не тронул. В детстве только как-то шлёпнул, и то, потом чуть-ли не умер от чувства вины.       — А ты маме не скажешь? — спросил я, надеясь, что за пару часов до её прихода мы придумаем причину смерти ее гортензий.       — Если лицо отмоешь от гари, она не узнает. Ты же не попал в больницу, пытаясь северное сияние устроить в гараже, — перекривлял он меня. Мы вообще-то договаривались забыть о том инциденте. Но у него накипело, видимо, я не обиделся. Хотя мог бы! Знаете, какие уколы болючие кололи, когда я отравился испарениями?! Не знаете, а я знаю!       В комнату мою мы пришли вдвоём, не договариваясь. Я спрятаться хотел, а батя хотел не допустить этого. Лицо я по пути протёр и в зеркале заметил, что соевом осталось немного. Осталось халат закинуть в стирку только. А лучше выкинуть и сказать, что утащил енот.       — Вот что, Сень, ты, конечно, обижайся не обижайся, но я тебя выпорю, — вдруг объявил батя, и я вылупился на него со смесью непонимания и страха. Как это так? За что?! Ответ пришелся кстати: — Потому что это уже ни в какие ворота не лезет. Один раз сделаю, и неповадно будет.       «Надо, так надо» — подумал я, объяснение логичное, имело место быть. Нет, я не то, чтобы хотел. Вовсе нет. Чтобы лицо сохранить, не сказал это вслух, но всё-таки лёг на кровать свою. Демонстративно даже как-то вышло. А ещё как-то быстро. Я даже не успел понять, как так произошло, что ещё две минуты назад мы тушили двор, а сейчас я уже лежу пятой точкой к верху.       — И штаны снимай, — батя даже не удивился. Сложил петлёй ремень, будто знал как. Оказалось, что действительно знал.       Задом перед ним светить я не хотел, само собой, запротестовал.       — Бать, — говорю, — ну ты чего? Не хочу.       — А я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я, может, тоже не хотел, чтобы ты взрыв во дворе мне устроил. Сказал: «Снимай!» — значит, снимаешь! И давай без концертов, хорошо? Ты знаешь, меня так учили, и не в тринадцать лет, а когда я ещё под стол пешком ходил.       — Это ты, значит, тоже в детстве такое вытворял?       — Ещё чего! Я биологию в теории учил долго, прежде чем на практике что-то пробовать. И вообще, получал я даже за пустяки, а ты, Сеня, даже за серьезное не получал никогда. Так что поблагодарил бы и не тянул резину.       Потянуть время желание было, разумеется, только понятно было, что закончится всё одинаково неприятно. Я стянул штаны с трусами не сильно, только зал оголил. На всякий случай. И батя не был против, мне показалось, что он даже начал сомневаться. А мне так вдруг интересно стало. Я слышал, что это больно до одури, в книжках читал даже. Там все кричат и плачут, кусаются. Страшно, конечно, но законы физики, как оказалось, штука такая... не всегда работает так, как написано. Куча нюансов!       — Ух!       Но первый хлопок всё-таки обжёг кожу и я как-то неосознанно дёрнул ногами от нового ощущения.       — Вот-вот, — подначивал батя. — Именно, что «ух». Ещё какой «ух».       Второй хлопок, третий, четвертый. Я молчал, честно, прислушивался к ощущениям. Непонятно было. Больновато, конечно, но не так, чтобы плакать там, кричать, просить остановиться. Реальность вступила в конфликт с моими фантазиями касательно этой процедуры.       — Чего супишься, профессор? — хмыкнул батя и снова хлопнул. Моё лицо, наверное, действительно тогда выглядело, как у человека, который пытается решить интеграл с опечаткой. — Ничего-ничего, сейчас припечёт и не будешь удивляться.       Понятно стало, что батя был знаком с этим удивление, если ему приходилось под ремень ложиться. А мне показалось, что стерпеть смогу. Я почему-то даже задумался о формулах и законах, которые батя использовал в тот момент. Если честно, отвлекло незначительно.       Ещё после пары хлопков я поёрзал на месте. Думал, что для удобства, но дело оказалось не в этом. Всё тут было просто и без иксов, скобок и степеней: ремень+зад=больно. И больно стало уже без знака вопроса.       — Мф, — выдохнул я где-то на десятке. — Бать, ну подожди.       — Ещё чего? — удивился тот. Хлоп! — С чего бы?       — Больно же, типа.       — Типа? А должно быть не типа. — Хлоп-хлоп!       — Та оно уже и не типа, — признался я.       Зад уже не зудел горячо, уже серьёзно припекало. Я привстал, чтобы повернуть голову, посмотреть, но батя прижал меня рукой обратно. Я закусил рукав и замычал. Даже слёзы выступили, только скорее от обиды, что меня не слушают, и что стерпеть-то я могу, только не хочу больше.       Для виду я помолотил ногами на кровати, но батя, как назло, последние удары стал наносить сильнее и как-то... не знаю как это назвать... с оттяжкой что-ли. И интересно было, такое экспириенс, но не так много же!       — Ай! — прикрикнул я. — Ой! Уф!       Когда я уже был готов действительно заплакать, потому что, ну, к чёрту такой опыт, батя прекратил. Кровать скрипнула — это батя сел рядышком. Кожу сзади обожгла ткань белья и штанов. Я хотел было ойкнуть, но подумал, что это не так больно и как-то нелогично ойкать из-за того, что менее болезненно, чем то, когда ойкал по-настоящему.       — Ну что, усвоена теорема? Доказана? — усмехнулся батя.       Я шмыгнул носом. Никогда бы не подумал, что физика — это ещё и ремнём по заднице получать. Да ещё и больно так! Вообще, я хотел обидеться и всем видом показывал это. Надулся там, брови свёл, кулаки сжал, отвернулся. Но потом папа спросил:       — Обижаешься?       ...и обижаться как-то расхотелось. Нет, ну всё ведь логично вышло, всё по алгоритму, который я просто, дурачок, неправильно рассчитал.       — Ещё чего! — гордо выдал я, но получилось ещё обиженней, чем казалось с виду.       Батя погладил меня по спине, пару раз хлопнул. Рука у него теплая была, горячая, я даже через кофту чувствовал. Мы с ним помолчали-помолчали, я всё слова его крутил в голове, и всё-таки прикипело мне, исправил:       — Аксиома, — пробубнил я.       — Чего аксиома? — не понял он.       — Это аксиома, а не теорема. Теорему доказывать нужно, а тут нечего доказывать. Потому что больно всегда и всем.       — Так! Знаешь что, профессор красножопый?! — аж подскочил он на ноги, и прежде, чем успел придумать угрозу, выдал: — Иди-ка ты умываться и обедать!       Он грозно направился к двери размашистыми шагами. На выходе добавил, чтобы лицо сохранить:       — И вот тебе теорема: после ремня ещё долго помнятся ощущения и не хочется нарываться!       — Это лемма!       — Неврилемма!!!       — А?       — Вот-вот, именно! Иди умываться и за стол, сказал! А то, как всыплю сейчас добавки! Сразу разрушим твои леммы-теоремы!       — Да иду я, иду.