Дивергенция сердца

Августовский вечер в Акихабаре медленно остывал, превращаясь из душного марева в прозрачную фиолетовую тишину. Я стояла у самого края крыши Радиоцентра, глядя, как солнце окончательно тонет за горизонтом, оставляя после себя лишь узкую полоску золота, похожую на шрам. Цикады надрывались так, что закладывало уши. Для всего мира это был просто летний вечер, но для меня их стрекот казался последним сигналом уходящей реальности. Обратным отсчетом. Окабе лежал на бетонном полу, раскинув руки. Он выглядел как человек, чей мир только что разлетелся на куски, и он пытается собрать их, просто замирая, боясь пошевелиться. Я подошла ближе, и каждый шаг отдавался во мне физической болью — я чувствовала, что иду навстречу собственной гибели. Я легла рядом с ним на холодный, грубый бетон. Сохраняя дистанцию в несколько сантиметров — последний бастион моей гордости, который я еще могла удержать, — я уставилась в небо. Оно стремительно темнело, поглощая остатки света. — Окабе, — негромко начала я. Мой голос в этой тишине прозвучал пугающе четко, почти чужеродно. — Нам нужно серьезно поговорить. Хватит бегать от очевидного. Он ничего не ответил, лишь едва заметно вздрогнул. — Я всё знаю, — продолжала я, стараясь, чтобы слова не дрожали. — Знаю, что остался всего лишь один D-mail. Если ты его отменишь, линия вернется в исходную. И я знаю, почему ты этого не делаешь. Окабе… это ведь из-за меня, да? Я замолчала, глупо надеясь на опровержение, но Ринтаро лишь издал какой-то неопределенный, глухой звук. Это было тяжелое, выстраданное «да». — Со мной ведь случается что-то страшное в той мировой линии, верно? — я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод, несмотря на жару. — Что-то, из-за чего ты готов пожертвовать Маюри, лишь бы не возвращаться туда. Но это… это нерационально, Ринтаро. Послушай меня внимательно. Если ты не сделаешь этого, Маюри умрет. А она — твоё всё. Она твой фундамент, твоя семья. Ты знаешь её с самого детства, ты поклялся оберегать её. А я? Кто я для тебя? Девушка, которую ты встретил пару недель назад на лекции? Твой ассистент, с которой ты постоянно споришь? Мы едва знакомы по меркам человеческой жизни. Математически, логически… выбор очевиден. «Боже, как же невыносимо больно быть логичной», — пронеслось у меня в голове. В носу начало щипать, глаза застлало влагой. Я отчаянно пыталась внушить себе, что я лишь переменная в уравнении, ошибка, которую нужно стереть ради общего блага. Но сердце кричало, оно просто захлебывалось в протесте. Окабе молчал, лишь изредка издавая короткие звуки, похожие на болезненное мычание. Ему было невыносимо слушать мои доводы. — Моё существование здесь — это аномалия, — мой голос всё-таки дрогнул. — Если ты не нажмешь на кнопку, ты сломаешь не только свою судьбу, но и весь мир. Ты не имеешь права делать это ради меня. Ты должен спасти её. Я повернула голову к нему и замерла. Сумерки уже почти стерли черты его лица, но я отчетливо увидела, как в уголках его глаз блестит влага. По его вискам катились ручейки соленой воды — настоящие, тяжелые слезы. Ринтаро плакал, и это зрелище было для меня страшнее любой смерти. Я до боли закусила губу, чтобы не сорваться на крик. Мне хотелось прижаться к нему, уткнуться в его плечо, просить прощения, но я заставила себя остаться на месте. Я не стану уязвлять его мужскую гордость сейчас, когда он так обнажен предо мной. — Курису… — его голос был едва слышным. — Я перепробовал всё. И теперь, когда я нашел путь, этот путь лежит через твою смерть. Ты спрашиваешь, почему я не могу решиться? Потому что ты… ты стала для меня дороже всего, что я когда-либо знал. Я не могу просто нажать «Enter» и вычеркнуть тебя из бытия. В горле встал ком. Защитный панцирь «гениальной девушки из Америки», который я так бережно выстраивала годами, рассыпался в пыль. «Дурак. Какой же ты дурак, Ринтаро. Ты носишь на плечах весь мир, а плачешь из-за одной девчонки-ассистентки», — я хотела сказать это вслух, съязвить, как обычно, но лишь тяжело сглотнула. Небо над нами стало иссиня-черным. Одна за другой начали вспыхивать звезды — яркие, колючие. Миллионы немигающих глаз, безразлично наблюдающих за нашей маленькой драмой. — Ринтаро, — я впервые назвала его по имени. Это слово обожгло мои губы нежностью. — Слушай моё наставление. Я не буду просить тебя забыть меня. Я слишком хорошо тебя знаю — это невозможно. Я слишком ярко отпечаталась в твоей памяти, как и ты в моей. Эмоции, которые мы пережили, этот страх, этот смех… они оставят в нас след навсегда. Я сделала глубокий вдох, борясь с желанием зарыдать в голос. — Живя в той линии, не смей сдаваться. Не переставай мечтать, Ринтаро. Рискуй, дерзай, хватай свой шанс и никогда не думай о том, что скажут люди. Я счастлива, что встретила тебя. Пообещай мне… нет, дай мне слово, что ты не потеряешь надежды вновь меня увидеть. Но при этом — не забывай жить для себя. Займись серьезно учебой, уезжай в Америку. Там твой потенциал раскроется по-настоящему, ты добьешься всего, чего заслуживаешь. Просто верь, что мы когда-нибудь увидимся снова. Даже если на самом краю земли… просто дай мне слово. Окабе наконец заговорил. Его голос был настолько хриплым и надломленным, что мне показалось, будто это говорит сама боль. — Ты… ты даже не представляешь, Курису, насколько ты мне дорога, — прошептал он, глядя на равнодушные звезды. — Я обещаю. Я никогда, слышишь, никогда не забуду ни одной секунды с тобой. Я не знаю, как спасти тебя сейчас… не знаю, есть ли выход из этого чертова лабиринта. Каждый раз, когда я думаю об отмене димейла, который тебя убьет, у меня внутри всё выгорает. Но я дам тебе слово. Я сделаю так, как ты просишь. Я буду идти вперед, даже если мне придется нести эту память как раскаленное железо в груди. Мы замолчали. Небо теперь было усыпано звездами так плотно, что казалось, будто они светятся ярче огней Акихабары под нами. Мы лежали на крыше еще очень долго, впитывая присутствие друг друга, пока прохладный ночной ветер не начал пробирать до костей.

***

В лаборатории было невыносимо душно. Тишина здесь казалась плотной, почти осязаемой — тяжелой, напряженной, насквозь пропитанной запахом озона, перегретых плат и предчувствием неминуемой грозы. Я сидела на старом диване, вцепившись пальцами в колени, и неотрывно наблюдала за каждым движением Окабе. Он готовился к финальному прыжку. Я изо всех сил старалась держать лицо, играть роль той самой взрослой и рассудительной Макисэ Курису, которую он привык видеть. Но маска едва держалась. Мои мысли, как заведенные, постоянно возвращались к нему — к человеку, который сейчас должен был нажать на курок, убивающий мою реальность. «Я сама просила его верить, — твердила я себе, глядя на его пальцы, замершие над клавишами. — Я сама убеждала его быть сильным. А теперь сижу здесь и сомневаюсь. Как же это отвратительно — требовать от него мужества, которого не хватает мне самой». Но я сделала вдох, пытаясь унять дрожь. Ради него. Я буду верить до самого последнего вздоха, пока нейроны в моем мозгу еще передают сигналы. Даже если эта версия меня сейчас рассыплется на атомы и исчезнет, где-то там, в бесконечной пустоте мировых линий, мы обязаны столкнуться снова. Мы просто не можем не встретиться. Машина загудела. Этот звук — низкий, вибрирующий — отозвался где-то в самом солнечном сплетении. Окабе медленно обернулся к дивану. Его взгляд... в нем было столько нежности и невыносимой муки, что у меня перехватило дыхание. Я посмотрела прямо на него. В этот последний, единственный миг я постаралась вложить в свой взор всё: каждую несказанную фразу, каждый спор, каждую искру тепла, что промелькнула между нами за это безумное лето. Реальность вокруг начала дрожать и расплываться, мир терял свои очертания, превращаясь в белый шум. И прежде чем всё окончательно погасло, я лишь беззвучно шепнула одними губами, надеясь, что он прочтет это по моим движениям: — Я люблю тебя. Давай встретимся.

***

Прошло два года. Окабе Ринтаро сдержал слово. Он не стал скучным взрослым, но взялся за учебу с неистовым рвением. Он по-прежнему выкрикивал странные лозунги в разговорах с Дару и Маюри по видеосвязи, поддерживая ту самую, как он выразился, «темную связь» членов лаборатории, но теперь его гениальность нашла русло. Его исследования в области физики и нейробиологии были выдающимися и приглашение от профессора из престижного американского университета не заставило себя ждать. Маюри плакала, когда он уезжал в Америку, провожая его своим вечным «Туттуру!», в котором на этот раз была легкая грусть по уходящему детству, но в душе была рада что он наконец нашел свой путь. В Америке Окабе погрузился в учебу. Его исследования в области нейрофизиологии, вдохновленные теориями, которые он «где-то слышал», быстро привлекли внимание профессуры. Он добился успеха, он стал не безызвестным исследователем. Но как он и обещал, каждый день он смотрел на небо, вспоминая крышу в Акихабаре. На каждой лекции, в каждой толпе он первым делом искал глазами яркий, рыжий всполох волос. Иногда ему казалось, что он видит её, он бежал через весь кампус, расталкивая студентов, но находил лишь разочарование. Сотни раз он обманывался, но ни разу не переставал искать. Однажды он посещал лекцию приглашенного профессора. Огромная аудитория была забита студентами. В какой-то момент, среди серой и черной одежды толпы, он увидел яркий всполох. Рыжие волосы. После лекции он вновь никого не нашёл. «Опять дежавю. Опять мои мечты играют со мной злую шутку», — подумал он, выходя в тихий парк при университете. — Эй, — раздался голос прямо у него за спиной. Окабе замер. Этот тон, эта едва уловимая ирония, это сочетание строгости и тепла... Он не стал оборачиваться сразу. Он хотел запечатлеть этот момент, это чувство надежды, которое наконец-то обретало плоть. — Ты слишком медленно бегаешь для того, кто претендует на звание великого ученого, — продолжала девушка. Она стояла в паре шагов от него, её рыжие волосы слегка колыхались на ветру. — Ну привет, Ринтаро. Давно не виделись. Ты ведь сдержал свое слово, не так ли? Окабе медленно повернулся. Перед ним стояла Курису. Живая. Настоящая. В этой мировой линии она не знала о прыжках во времени, не знала о крыше Радиоцентра... или всё-таки знала? В её глазах, чуть влажных от ветра, светилось что-то такое, что нельзя было объяснить никакой наукой. — Я обещал, — прошептал он, и на его лице расцвела та самая, настоящая улыбка. — Я же говорил, что мы увидимся снова. Мир вокруг них продолжал вращаться, звезды всё так же сняли в вышине, но для них время наконец-то замкнулось в идеальный круг.