Wrong 2.0

      Я снова здесь. Обещал себе миллион раз не оказываться больше в этой квартире, на этой кухне… рядом с ним. И каждый мучительный раз будто неведомая сила тащит мое тело сюда, оказаться рядом с ним в его чертовой квартире, на этой чертовой кухне. Вместе с ним.       Энди стоит ко мне спиной, затягивается. Какая это по счету? Быть может, десятая. Он курит едва ли не одну за другой, в попытках спрятаться от меня или самого себя в этом противном дыме. Я наблюдаю за ним, а в голове вращается мысль о том, что я хочу развернуть его к себе, вцепиться в него руками и обладать им, всем им, каждой каплей без остатка.       Это неправильно. Сколько еще неправильного должно произойти, чтобы я отстал от него? Чтобы перестал притаскиваться сюда всякий раз, когда жизнь, кажется, летит под откос.       Спина напряжена, это видно даже сквозь его футболку. Пальцами свободной руки он сжимает подоконник, на который опирается, так, словно хочет, чтобы пластик треснул в его руке. Кожа на костяшках побелела и, кажется, вот-вот порвется. Он даже не замечает, как с сигареты куда-то в свободный полет падает пепел.       И в этот момент я сдаюсь. Сдаюсь всем своим желаниям с потрохами. Подхожу, обвивая его одной рукой, медленно поворачиваю к себе. В голубых глазах нет вопроса, в них только тихое спокойствие, смирение, такое теплое и рвущее мою душу на части. Я был бы рад увидеть в них отказ, презрение, в конце концов, немую просьбу отвалить от него и катиться на все четыре стороны, но нет даже намека на это.       Вынимаю из его пальцев сигарету, делаю последнюю затяжку. Глубокую, до жжения в горле и секундного помутнения рассудка.       Это чертов ритуал, каждый раз, вместо слов, вместо прелюдий и вопросов. Одна сильная затяжка, его взгляд скользит от моих глаз к губам. Тот самый взгляд, в котором все, все осознание, все ответы на незаданные вопросы.       И каждый понимает: да, это случится вновь. Не когда-нибудь, не «может быть, этот раз будет другой?». Не будет. Все идет по отточенному десятками раз сценарию. Словно актеры, каждый раз блестяще отыгрывающие свои роли.       Я вминаю окурок в пепельницу и в следующий момент сминаю его губы своими, так, точно хочу затушить этот свой огонь, как только что потушил сигарету. И Энди поддается. Всегда. Приоткрывает рот, позволяя мне сделать, кажется, все, что только взбредет мне в голову. Нельзя же так. Это ведь неправильно.       Я целовал его так, будто это в последний раз. Будто только этот поцелуй держит меня на земле, а не гравитация. Хотя прекрасно знал – это не последний. Будет еще. И еще. Потому что я не могу остановить себя, не могу оторваться, хоть это и было бы правильным. Но нет ничего правильного в происходящем. Пока один делает, а второй позволяет, это будет продолжаться бесконечно.       Энди отвечал так отчаянно, так, словно доверяет мне всего себя. Его тело, возможно, против воли владельца, полностью отдается мне. Каждое касание его рук, каждый судорожный вдох кричат о том, что он хочет принадлежать мне полностью. А я не могу этого принять и отказаться не могу. Будто беру в долг то, что мне отдают задаром.       Я осторожно, можно подумать, мне могут отказать, снимаю с него футболку и вновь ловлю этот взгляд. Взгляд, способный убить все, что строил в себе годами. Весь цинизм и отчужденность способны сломиться от пары голубых глаз, смотрящих куда-то сквозь, быть может, в саму душу.       Его пальцы нервно путаются в моей одежде, он закусывает губу, пытаясь справиться с пуговицами рубашки. И сегодня я не хочу торопить его, не хочу просто взять его прямо сейчас, даже не успев добраться до спальни. Мелкая дрожь сотрясает его руки, а я подбадривающе скольжу ладонями по его спине, утыкаюсь носом в изгиб шеи. Глубоко вдыхаю его и… Я тщетно пытался обмануть себя, сжимаю в руке его волосы, притягивая для поцелуя.       Этот запах – табачный, древесный. Его. Лишает последней капли терпения, срывая последние зачатки рассудка, еще сохраняемые мной.       Не может один человек так сводить с ума, не может за долю секунд только его запах снести к чертовой матери любую попытку быть нежным. Он отвечает так же рьяно и наконец стягивает с меня рубашку, прижимается всем своим телом к моему, заставляя откровенный стон сорваться с губ обоих.       И в этом одном стоне больше признания, чем в миллиарде пустых слов. И клянусь, он знает об этом. Не может не знать.       Возможность чувствовать его, ощущать физически, как бьется сердце в его груди, не сравнить ни с чем. Никакой адреналин концертов, никакая ночь с другими людьми. Только этот мальчишка, что впустил меня в свою квартиру, в свою постель, в свою жизнь, не прося и не требуя ничего взамен.       Его светлая кожа словно источает свечение в полумраке комнаты. Сейчас он весь мой, раскинутый на этих мятых простынях. Доступный, открытый, желанный и жаждущий в ответ.       Энди притягивает меня к себе, сам требовательно прижимается губами к моим, врывается в мой рот своим языком и толкается бедрами вверх, сокращая последнее ничтожное расстояние между нашими телами.       На публике всегда такой уверенный в себе, неприступный, только не сейчас. Сейчас все его маски сброшены. Он лежит передо мной, запрокинув голову, снова закусив губу и пытается сдержать звуки, которые так и рвутся наружу. На щеках румянец, а пальцы вцепились в простыню, будто если отпустит, то исчезнет из этого мира.       Мы сливаемся во что-то единое, неразрывное, большее, чем каждый из нас.       Его хриплый стон наконец срывается с губ. Руки обвиваются вокруг моего тела, сжимают сильнее, напрягаются, и он впускает меня в себя. Отчего мой мир готов разорваться на частицы и собраться в одном единственном человеке. Мозг плавится от эстетического и физического наслаждения, больше мне ничего не нужно. Никто не нужен, этот парень может заменить своей неправильностью весь этот чертов мир.       Я двигаюсь медленно, потому что хочу продлить этот миг, эту близость как можно дольше. Если бы была возможность остановить время и никогда не покидать это мгновение, я пожертвовал бы всем ради этой возможности.       Он шепчет тихо, почти неразборчиво, опаляя мою щеку своим горячим дыханием. Это похоже на помешательство, на безумие, это неправильно или правильно до абсолюта. Я отстраняюсь от него лишь на несколько сантиметров, чтобы получить очередную дозу визуального кайфа. Его веки прикрыты, подрагивают, а на губах такая чистая, невинная, счастливая улыбка. Непроизвольно толкаюсь глубже.       Чего я хочу от этого парнишки? Я смотрю на это лицо перед собой, неосознанно или целенаправленно ускоряю темп. И улыбка только становится шире. Сейчас я хочу вытрахать из него эту счастливую улыбку, в которой растянулись его пересохшие от стонов губы. Это улыбка не для меня, она просто есть, а я стал лишь непрошеным ее свидетелем. Она сделала его уязвимым. Если бы я только мог сейчас стереть ее, заменить на стон, на страсть, на что угодно, тогда я смог бы поверить, что никогда не потеряю его. И это страшно, эта беззащитная улыбка не должна была сейчас взорвать мой по кирпичикам выстроенный мирок. Однако, сделала.       Упираюсь лбом в его лоб и понимаю. Я хочу целовать эту гребаную улыбку до конца своей чертовой жизни.       Прячу лицо в изгибе его шеи, касаясь губами солоноватой кожи и вновь вдыхаю запах чего-то древесного, особенного. Моего. Вслепую продолжаю двигаться в нем и ловить прерывистое горячее дыхание на своем плече.       В висках в такт, кажется, сошедшему с ума сердцу колотится мысль: “Это не может быть неправильно”. Потому что если это неправильно, то этому сраному миру стоит пересмотреть определение правильности.       Его руки скользят по влажной спине, задерживаясь на плечах, чуть сжимают и продолжают свое путешествие. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной.       Энди только сильнее обвивает меня ногами, слепо тычется губами в мой висок. — Хорошо? — он выдыхает вопрос почти беззвучно.       А я не могу ответить, потому что ответа нет. Потому испытываемое мной сейчас даже близко не то слово.       Это осознание заставляет сердце пропустить удар, а тело совершить еще несколько особо глубоких толчков, чтобы почти лишенным сил вновь припасть к его губам и произнести его имя прямо в поцелуй, разрываясь на атомы от лавины оргазма.       Я смотрю на него, такого податливого, с раскрасневшимися щеками и чувствую, как все его тело напрягается подо мной. Пальцы вдруг сжимаются железной хваткой, он запрокидывает голову, выгибается, прижимаясь ко мне всем телом. Протяжный скулеж заполняет все пространство, и он заканчивает вместе со мной.       Энди распахивает глаза, тяжело дышит и смотрит так, словно я подарок на все праздники. Весь. Сразу. Целиком. Малыш, нельзя же так. Нельзя отдавать всего себя другому человеку.       Я выпускаю его из объятий, ложусь рядом в попытках восстановить дыхание. Тишина окутывает нас обоих, и только тяжелые вздохи нарушают ее.       Он размашистым движением убирает влажные волосы с лица и опускает руку и каких-то ничтожных сантиметрах от меня. Не касается. Краем глаза я вижу, что взгляд устремлен в потолок, а на губах больше нет и следа от улыбки.       Все возвращается. Все “не нужно было” и “зачем я пришел”, которые были оставлены за порогом этой спальни вместе с одеждой. Но в этот раз иначе.       В этот раз разум победил. Все было сказано. Не словами. Нет. Но этого было достаточно. Больше я не смогу мучить его. Мне было доверено то, что вынести я не смогу.       Я поднимаюсь с постели, нахожу свои вещи, но не могу найти силы взглянуть на него. Потому что знаю: одного взгляда хватит, чтобы я остался. Чтобы навсегда перестал быть собой. — Прощай, Энди.       Тишина оглушала.