Кресло, в которое все еще нельзя

Длинный день наконец-то закончился — то очередной сыск со своим дивом, то проведение лекции, а в конце еще и встреча со семьей Виктора, на которую они договорились еще давным давно, но Аверин успешно забыл. На улице уже темно, а свет в окнах у многих не горит — люди ушли спать. Гермес медленным шагом проходит в собственный дом, который встречает его темнотой, легкими запахами с кухни и тихим гулом телевизора где-то на фоне. Настоящее чувство дома. Убирая на вешалку пальто, Аверин идет в гостиную, на звук, чтобы перед сном еще раз увидеть своего любимого дива. И находит его. Сидящего в кресле хозяина, куда ему путь был закрыт. Рука, что в схожих ситуациях, где див отказывался повиноваться, интерпретируя приказы хозяина по-своему, так привыкла призывать плеть, сейчас даже не смеет подняться. Аверин слабо сжимает и разжимает кулак, разминая пальцы, но какое-то внутреннее чувство, странное и необычное для него, просто не дает ничего сделать. Он издает тяжелый вздох, продолжая просто стоять на теплом ковре, наблюдая за свернувшимся в кресле Кузей. Интересно, насколько кошачьи повадки остаются в его человеческой личине? Казалось, что сейчас он явно собирался свернуться в клубок, как делал, будучи котом. — Кузя... — голос графа, к его же собственному удивлению, достаточно тихий, ближе к хриплому шепоту. — Кузя. Во второй раз он зовет уже громче, строже и увереннее, но это мало помогает: названный лишь слабо дергает носом и сильнее старается спратять подростковое личико в пушистом пледе. Гера делает неспешный шаг вперед, своей фигурой явно закрывая свет от тихо бубнящего телевизора и это оказывает более яркий и сильный эффект: недовольный то-ли утратой света, то-ли просто заметивший изменения, Кузя совсем сонно приоткрывает глаза, промаргивается, уставившись взглядом прямо в своего хозяина. Рефлексы работают не сразу, все же див чувствует себя в безопасности и комфорте, находясь в этом доме, но тот все же пугается, распахивая глаза, дергаясь куда-то назад. Да было бы дальше место, но там лишь спинка кресла, которое и наклоняется назад, наровясь упасть. В голову Кузи приходит первая мысль: когда-то так он уже полетал, с этого самого же кресла, но тогда ему любезно помогла призванная Авериным плеть. — Д-добрый вечер, Гермес Аркадьевич. Не спится? — и никаких извинений, словно и вину не чувствует. но испуганные глаза, дрожащий голос и то, как сильно див пытается укрыться пледом, будто в попытках спрятаться от бренного мира, явно выдают его испуг, не обременненный сожалением. — Мы же говорили об этом, Кузя. — Явно проигнорировав вопрос, Аверин продолжает заслонять телевизор, складывая руки на груди и раздраженно смотря. — О чем? — А на лице такая невинная, нервная улыбка, что аж посмеяться охото. Но граф этого не делает. — Кресло. — Что "кресло?" — Кузя уверенно продолжает строить из себя дурачка, явно пытаясь потянуть время: может, хозяин сейчас успокоится и никакого наказания не будет? — Кузя. И в строгом голосе Гермеса есть что-то свое. Что-то слишком близкое, родное. Див получил это имя недавно, успел привыкнуть, но даже сейчас простое обращение по имени залазит куда-то под кожу, рождая не только табун мелкий мурашек, разбегающихся по всей коже, но и что-то явно задевает где-то в сердце. — Тут удобно... — Голос Кузи становится тише, а смотрит он куда-то в пустую стену. — Удобнее, чем в собственной кровати? — Да. — И почему же? — Потому что тут обычно сидите вы. Гермес смотрит вопросительно, слабо поднимая одну бровь и хмурясь, совершенно не понимая смысла слов своего дива в данный момент. Пока что это звучит действительно глупо и Кузя, продолжая чуть удивленно хлопать глазами и привычно жестикулируя, начинает активно изъяснять свою позицию своим любимым способом: слишком быстро тараторя, отчего хозяину приходится слишком прислушиваться и думать, чтобы понять весь смысл сказанного. — Ну просто вы же мой хозяин, да? Понятное дело, что меня будет тянуть куда-то поближе к вам, но сейчас вас же нет дома! — он делает небольшую паузу. — Вернее, не было! Поэтому я подсознательно выбираю это место. Тем более, я же див, а вы прекрасно знаете, что у нас с человеческой логикой не очень, вот я и подумал, что нет ничего такого, чтобы хоть таким способом лучше чувстовать вас! Но такая речь Аверина не сильно вдохновляет: он продолжает хмуриться, нервно постукивая пальцами по предплечью другой руки, явно чувствуя какой-то подвох в этих словах. — Тогда почему кресло, а не моя комната? Думаю, там ощущение меня, как ты выразился, будет сильнее. — Н-но... — Кузя слабо замялся. — Вы бы ругались! Нельзя брать ваши вещи без разрешения, нельзя залазить на кровать... Я не хотел, чтоб вы злились. — А за кресло я тебя ругать не буду? — Н-нет? — И див снова звучит максимально неуверенно. Гермес Аркадьевич выдерживпет паузу, явно подустав от этого бессмысленного недо-спора. — Кузя, пожалуйста, объяснись, почему именно кресло? Тебя так тянет к тому, что я тебе запрещаю? Див опускает голову и слабо качает ею в знак отрицания. — Тогда что? — Потому что... я хотел ваших эмоций! — Что? Это заставляет Аверина смотреть с явным недоумением. Он, вроде, не эмоциональный инвалид, у него присутствует эмпатия, точно эмоции выражает, даже если лицо обычно остается серьезным. — В последнее время вы ни на что не реагируете! — Кузя, уже явно перестав бояться, недовольно складывает руки на груди и явно больше похож на капризного ребенка, даже губки также надувает. — "Кузя, налей кофе", "Кузя, слетай куда-то" и так далее! А как только я все делаю, то даже "спасибо" не всегда слышу! Вы даже не улыбытаесь мне! Вечно ходите весь такой хмурый... Вчера даже не поговорили со мной почти вечером, сказав, что были уставшим, но по телефону потом больше часа болтали! Аверину явно нужно время, чтобы все переварить. Он просто стоит какое-то время, наблюдая за всё менее обиженным Кузей: тот, замечая недовольство хозяина, вновь выражаемое гримасой на лице, явно решил стушеваться и вновь принять вид побитого жизнью дива, вновь говорящего тихо: — Ну... Я просто не придумал ничего лучше, понимаете? Вывести на гнев легко! От моих выходок вы явно не смеетесь, а если я полезу к вам обниматься или, в кошачьей личине, ластиться, то это будет очень глупо, да?... От таких заявлений губы Гермеса сначала натягиваются в легкой усмешке, а после он и вовсе звонко смеется над всей этой ситуацией, прикрывая ладонью рот. — Кузя, — Сейчас это звучит насмешливо, хотя названный див явно ждет злобы похлеще небесной кары. — Ты все это серьезно? — Да? — Тебе обидно, потому что я не реагирую на тебя? — Да...? — Ты просто хотел, чтобы я проявлял к тебе больше эмоций? — Ну... — Внимания? — Возможно.... — Любви? — Сразу же продолжает, не давая диву ответить. Кузя совсем-совсем тихо угукает. Боится. Не понимает. Знает лишь, что это все слишком глупо: проблема даже не в озабоченности собственными эмоциями, а в том, что хочется от хозяина что-то более... человеческое? Это даже в своих мыслях произносить сложно, ведь Гермес Аркадьевич и так очень хороший хозяин! Умный, добрый, вежливый, а еще сильный колдун, да и Кузя прекрасно знает, что многие дивы живут куда хуже, но сейчас он действительно готов сидеть и отстаивать свою позицию. вернее, был готов, когда только опустился в кресло, подготовив себя мысленно. А если наказанием будет не физияеские действия? Если, послушав такие предъявы от собственного дива, Граф решит, что хорошеей идеей будет полностью игнорировать своего дива? Да Кузя просто с ума сойдет! Через пару часов уже, превратившись кота, будет кричать не подобии сирены, пока его хотя-бы не пнут. А сейчас Кузя даже не знает чего ждет: просто сидит, все-таки надув губки, ожидая хоть чего-то... ...Но явно не крепких объятий, в которые так резко его заключают. Аверин чувствует себя неловко, когда склоняется над креслом и крепко прижимает своими руками своего дива к собственной груди. Когда гладит его по волосам, перебирая цветные пряди, когда ладонью проводит по чуть сутулой спине.... — Кузя-Кузя. — А в голосе некая легкость, легкий выдох, и такая дикая нежность. — Прости меня, хорошо? Ты всегда можешь поговорить со мной, если тебе не хватает внимания, понимаешь? И я никогда не запрещал себя обнимать... вроде? ...И когда чувствует, как на вороте его рубашки появляется мокрое пятно, а тело дива мелко вздрагивает, хоть тот и звуков сам по себе не издает, пытается, пока обычно он самый громкий звук в этом доме. Гермесу явно неловко, но Кузю все еще обнимает. Готов хоть всю ночь так простоять, лишь бы дива сделать счастливым. И когда это только он так начал думать? — Но в кресло все равно нельзя. — А в кровать? — Только не мурчать под ухо всю ночь.