I Used to Think That it Was Heaven Above

Узнав результаты анализа на СПИД, Тим сперва рассмеялся. Расхохотался прямо на больничной койке, едва не выдернув из вены иглу капельницы. Медсестра Джанни бережно, но настойчиво прижала его плечи к жёсткому матрасу и поцокала языком. — Вот поэтому я и хотела, чтобы рядом с тобой был кто-нибудь из близких, Тим, дорогой. Тим судорожно выдохнул и обмяк, позволил ей поправить капельницу и подоткнуть одеяло. Сопротивляться было бесполезно: Джанни с лёгкостью скрутила бы его, как куклу, как безвольную марионетку. Он видел, как она проделывала это с другими, с отчаявшимися пациентами и их близкими, впадавшими в беспомощную ярость. Тим просто не хотел добавлять ей хлопот. Они с Джанни несколько лет проработали вместе, и Тим знал: у неё был муж, унижавший её и избивавший, никчемный человек, прятавший свою слабость за ударами кулаков и ставший виновником самоубийства их с Джанни единственного сына. — Я позову Фрэнки? Не нужно? Ты уверен? Тим, дорогой, поговори со мной? Да или нет? Хочешь пить? Принести воды? Скажи мне, чего ты хочешь? Тим покрутил головой. Ничего. Он знал, что всё впереди: страх, исступление, жалость к себе, обида на весь мир и неистовое желание схватиться за кого-то, почувствовать плечом, пальцами, душой и телом неравнодушное присутствие того, кто дорог. — Не нужно звать Фрэнки, — еле слышно попросил он, пытаясь растянуть в улыбке непослушные губы. — Наверное, я... Не знаю, чего я хочу. Немного полежать в тишине? Один? Джанни смотрела на него с хмурым недоверием, как если бы ожидала подвоха. Тим издал странный, надрывный звук, совсем не похожий на усмешку, которую хотел изобразить, и разочарованно закатил глаза. — Мир не схлопнулся, Джанни. Я не собираюсь устраивать... Даже не знаю, чего ты от меня ожидаешь. Истерики? Не буду, обещаю. Но перед уходом можешь дать мне успокоительное, если тебе так будет легче. Взгляд Джанни смягчился. — Мне не будет легче, Тим, дорогой. Ты же знаешь. Когда она наконец ушла, Тим свернулся калачиком под одеялом и подтянул колени к груди, как часто делал в детстве, чтобы сохранить ощущение тепла и некой особой завершённости, неуязвимой для холода и сумбурности внешнего мира. На секунду Тим пожалел, что не попросил у Джанни молока. Она наверняка бы с радостью выполнила эту просьбу: подогрела бы молоко в небольшой кастрюльке и добавила бы в него сахар и корицу, и ваниль, и, возможно, щепотку мускатного ореха, как делали и продолжают делать матери, у чьих детей был неудачный день. Что ж, вся жизнь Тима оказалась сплошной неудачей. Чередой ошибок, совершённых из-за наивной доверчивости и житейской глупости. Из-за любви. Вряд ли такое можно исправить чашкой молока. И всё же. Тим накрылся с головой, оставив снаружи лишь кончик носа, и крепко зажмурил глаза, пытаясь подавить горячие, горькие слёзы. Он умирал — да, это факт. Но он умирал не в эту секунду и не завтра, и даже не в следующем месяце. У него оставался год или два, а этого времени более чем достаточно, чтобы примириться с судьбой и закончить начатое. И проститься. — Нет, ну вы посмотрите на него! Мне что, нужно вспомнить действенные методы сенатора Маккарти, чтобы вытянуть из тебя правду? Не прячься от меня, Тимоти Лафлин! При первых же звуках этого голоса Тим быстро спрятался под одеяло целиком, вместе с носом, но не чтобы уйти от неизбежного шквала эмоций Фрэнки, а чтобы вытереть лицо. Быть может, подумал он, оно и неплохо — столкнуться с самым сложным испытанием сразу. Если не считать Хоукинса Фуллера, разумеется, но Хоукинса Фуллера он давно перестал брать в расчёт. — Не нужно так кричать, — язвительно заметил Тим, но вся острота фразы оказалась приглушена одеялом. — Ты всех здесь испугаешь, вместо того, чтобы утешить. Я в порядке, я живой. Видишь? Ноги, руки, всё на месте... Фрэнки никогда не плакал. Ни разу за все эти годы Тим не видел, чтобы хоть слезинка скатилась по его гладкой щеке. Потери, испытания, измены Маркуса — всё это только распаляло его холодный гнев и обостряло решительность идти дальше, до конца, ломать несовершенное и строить новое, лучшее. Но сейчас он, казалось, был на грани истерики. Тим неохотно откинул одеяло, пригладил волосы и сел ровнее. Фрэнки нависал над ним с переплетёнными на груди руками и упрямо сжатыми губами. Вздохнув, Тим потянулся к прикроватной тумбочке за очками, дав себе ещё немного времени, чтобы осмыслить ожидаемую в целом реакцию, к которой не успел подготовиться. Фрэнки злился. Его глаза метали молнии, вцепившиеся в рубашку пальцы побелели, а плечи были болезненно расправлены — не вполне естественная реакция на известие о том, что близкий друг неизлечимо, смертельно болен, однако достаточно приемлемая. Но здесь было нечто большее, понял Тим, сразу же позабыв о тошнотворном ужасе, терзавшем его лишь несколько минут назад. — Фрэнки... Ты? Тоже? Качая головой, Фрэнки подошёл ближе, сел рядом, взял Тима за руку. — Нет. Я — нет. Что на самом деле удивительно, не находишь? Тим легонько кивнул, ожидая продолжения. Фрэнки поморщился, пытаясь сдержать слёзы. — Маркус. Нагулялся. Правильнее было бы сказать — догулялся. — Мне так жаль, — пробормотал Тим, пытаясь заглянуть ему в глаза, спрятанные под непослушной кудрявой чёлкой. — Но, прости, что скажу это, я знаю, ты так не думаешь, но на всякий случай: мы с Маркусом никогда, ни разу... — Я знаю, глупый! — воскликнул Фрэнки, обхватив его лицо тёплыми ладонями. — Я знаю, что ты бы так не поступил. Мне даже мысль подобная в голову не приходила! И вообще... Тим, просто... Вы оба и сразу. Это почти невыносимо. — Почти, — заметил Тим, приподняв брови. Фрэнки вздохнул, поцеловал его в лоб и отпустил. — Ну, ты же меня знаешь. О, да. Тим знал его очень хорошо. Как это ни удивительно, но они с Фрэнки были слишком похожи. Немного успокоившись, Фрэнки развил бурную деятельность: поправил сползшее одеяло, проверил капельницу, изучил медкарту Тима, то и дело цокая языком и округляя глаза, но с его губ при этом срывалось лишь: — А тут неплохо. Да. И здесь можно что-то сделать. Нехватка кальция? Угу. Ясно. — Доктор считает, что мне остался примерно год, — тихо сказал Тим. — В лучшем случае — полтора. Фрэнки глянул на него искоса и отложил бумаги в сторону. — Я уже давно чувствовал себя не очень хорошо. Просто... Не придавал этому значения, ведь всегда было что-то поважнее ипохондрии: наша работа, наше движение, наша борьба, — Тим неловко улыбнулся. — Некогда было зацикливаться на бесконечных простудах. Уголок рта Фрэнки дёрнулся. — Ты такой... — начал он и взмахнул рукой, умолкнув, как будто не находя нужных слов. — Безответственный? Легкомысленный? — попытался помочь ему Тим, но Фрэнки поморщился и пальцем стёр не успевшую пролиться слезу в уголке глаза. — И это тоже. Но, проклятье, я тебя люблю! Он обхватил Тима руками и прижал к своей груди, баюкая, как ребёнка. Объятие было резким, спонтанным и крепким, но в то же время настолько бережным и нежным, что по щекам Тима тоже потекли горячие слёзы. — Ох. У Маркуса есть повод ревновать, — попытался пошутить он, наслаждаясь присутствием друга и его поддержкой. Диагноз постепенно отступил на второй план. По крайней мере, Тим определённо не умирал прямо сейчас. — А то! — Ты жестокий. — У Маркуса пока только вирус, — сказал Фрэнки, отстранившись. — Ранняя стадия. Мы сами узнали лишь на днях: он проходил обследование перед началом учебного года, как обычно, и... Вот так, — помолчав, он добавил: — Никому ещё не говорили. Даже Джерому. Особенно Джерому. Тим кивнул, уставившись на свои подрагивающие ладони. На тыльной стороне кисти было небольшое тёмное пятно, чуть крупнее родинки. Оно появилось некоторое время назад, но Тим не особо встревожился. «Пройдёт», — решил он тогда, ощупав странное новообразование. Обманул себя, конечно же. Вокруг было достаточно людей с такими пятнами, и объединяло их одно: роковой диагноз. Фрэнки покудахтал над ним ещё немного и ушёл, а мысли Тима устремились туда, куда он позволял им ускользать лишь в самые плохие и тяжёлые дни — к Хоукинсу. Если уж быть честным, Тим волновался о нём. Переживал вопреки обиде и злости, разочарованию и глубокой, мучительной тоске по его объятиям, улыбке, прищуру синих глаз. Сев на паром с Файер-Айленд, он поклялся себе забыть Хоукинса Фуллера, вычеркнуть его из свой жизни окончательно и бесповоротно, выбросить любые напоминания о нём, как только доберётся до своей квартиры в Сан-Франциско. Но кого он обманывал? Решимости хватило лишь на несколько часов, а потом Тим снова простил его, но больше никогда с тех пор с ним не говорил. От Маркуса он узнал, что Хоук вернулся к жене и дочери, бросил пить и стал примерным семьянином. Впрочем, по поводу последнего пункта — в устах Маркуса прозвучавшего иронично — Тим испытывал большие сомнения. И именно поэтому он тревожился теперь. Зная образ жизни Хоука, он опасался, что тот мог тоже заразиться. Измученный тяжкими мыслями и поддавшись действию успокоительных, Тим уснул, и только ближе к вечеру его разбудила уходившая со своей смены Джанни. — Мы отпускаем тебя домой, милый, — сообщила она, заглянув в палату и застёгивая пальто. — Фрэнки тебя отвезёт. — Это лишнее, — прохрипел Тим, моргая спросонья. — Но спасибо тебе за всё, Джанни. — Не за что, дорогой. Ты знаешь, как мы все тебя любим. Появившийся за её плечом Фрэнки закатил глаза, хотя сам вёл себя ничем не лучше: суетился вокруг Тима, словно тот был его любимой престарелой тётушкой, сломавшей ногу. — Прекрати, — попросил его Тим. — Ты не помогаешь. — Я знаю, что поможет. Вино, плед и обнимашки. Маркус сегодня будет ночевать один. Теперь пришла очередь Тима закатывать глаза, но где-то в глубине души он вдруг осознал, что во всех этих успокоительных вещах Фрэнки нуждается, возможно, сильнее него самого. Уже позже, в маленькой квартире Тима, забравшись с ногами на старый скрипящий диван и устроившись в обнимку, они медленно распивали бутылку сухого белого вина. Пил главным образом Фрэнки — ему любая доза алкоголя была словно стакан газировки в жаркий летний день. Тим делал осторожные маленькие глотки, с одной стороны не желая мгновенно опьянеть, что обычно приводило к самым дурацким в его жизни решениям, а с другой — опасаясь нанести дополнительный удар своему и так дышащему на ладан иммунитету. Наверняка это было мимолётное опасение, свежее, как не зажившая пока царапина. Постепенно он позабудет об осторожности, свыкнувшись с кашлем и слабостью, и болью в мышцах, и головокружениями, которые пока что списывал на действие капельниц. — Как думаешь, кто виноват? — спросил вдруг Фрэнки, покачивая вино в бокале, янтарное при тёплом свете торшера в углу. Тим откинул голову на его крепкое плечо и уставился в потолок. — Я. Кто же ещё? Фрэнки недоверчиво фыркнул. — Ну нетушки, ни черта подобного! Вот Маркус точно сам виноват, шлялся по барам и баням, искал приключения среди чужих задниц. Ему всегда было мало. Мало меня. Или недостаточно того, кем я являюсь. — Нет, Фрэнки, это не... — Помолчи! — прикрикнул Фрэнки, но тут же раскаялся в резкости. — Прости, прости меня, Тим, — забормотал он, пьяно и беспорядочно целуя Тима в растрёпанные волосы. Похоже, в этот раз алкоголь всё же подействовал на Фрэнки. Дождался эмоционального опустошения и заполнил, сбил с ног. — Проклятье! Я так сильно злюсь! На него, за то, что он такой придурок. На себя, за то, что не могу ему дать того, чего он хочет. На грёбанного Хоукинса Фуллера... — Хоук здесь не при чём, — быстро вставил Тим, прекрасно зная, что это лишь распалит ярость Фрэнки, но желая избавить его от совершенно нехарактерного приступа самообвинения и сменить тему, пусть даже на мучительную для самого себя. — Мы с ним не спали с конца пятидесятых, с тех пор, как он донёс на меня следователю из триста пятой. Резко выдохнув, Фрэнки долго молчал и потягивал вино, становясь всё мрачнее. — Он всё равно виноват, — безапелляционно заявил он через какое-то время. — Боже, я ненавижу мужчин! Тим усмехнулся и похлопал его по руке. — Мне всегда казалось, что наоборот. — Люблю и ненавижу, — уточнил Фрэнки, допивая вино прямо из горлышка. Лишь потом, когда он уснул всё на том же неудобном диване, Тим немного прибрал и сел у окна, глядя на притихшую к ночи улицу. Теперь, с тишиной наедине, чуточку пьяный и удивительно спокойный, он думал о той единственной ночи, как ни странно, трезвой, что привела его в эту точку. После расставания с Хоуком у него и правда почти никого не было. Всего две неудачные попытки завязать отношения — недолгие, осторожные, заранее обречённые, исполненные смутной горечи и чувства вины — не перед Богом, перед собой. Впрочем, он не покривил душой, сказав Фрэнки, что всё это — его собственная вина. После расставания с Хоуком в 1959 году Тим изо всех сил старался блюсти чистоту, нравственную и телесную. Он избегал соблазнов и не позволял себе отчаиваться, он не разрешил Хоуку прикоснуться к нему в том маленьком коттедже, хотя желал его сильнее, чем когда-либо. В тюрьме было сложно, и всё же Тиму повезло: самые отмороженные насильники оказались достаточно набожны, чтобы оставить его в покое. Затем он уехал в Сан-Франциско, где нашёл новое призвание — социальную работу. Ему встречались разные люди: бесконечно добрые и обозлённые, невинные и погрязшие во грехе, тихие и громкие, связанные комплексами и беспечно раскрепощённые. Некоторые из них были по-настоящему счастливы, но несчастных, нуждающихся в поддержке всегда оказывалось несоизмеримо больше. Иногда Тим уставал настолько, что забывал есть и не мог уснуть по ночам. Перед глазами стояли лица, мелькали страницы записей, в ушах звучали голоса. Иногда Тим думал, что Богу должно быть намного, в бесконечное количество раз сложнее, ведь его просят о помощи миллионы, в любое время дня и ночи, всегда, без перерыва на обед и выходных. Неудивительно, что Он порой не слышит и не помогает. Кому это вообще по силам? Шли годы, мелькали лица. Случались моменты, когда Тиму особенно хотелось тепла и близости — не с друзьями, которые всегда были рядом, и не с родными, со временем оттаявшими и принявшими его без условий и оговорок, а с одним особенным человеком, с тем, кто мог бы разделить с ним уютные минуты предрассветной тишины, кто держал бы его в объятиях в плохие и хорошие дни, кто понимал бы. Но такого человека Тим так и не нашёл. У него не было проблемы с выбором — в гей-сообществе Сан-Франциско, огромном и разнообразном, Тим встретил много привлекательных и интересных мужчин, охваченных страстью к жизни и свободе. Среди них нашлись и те, кто хотел его — и их было немало. Да вот только Тим никогда никого не хотел. Кроме Хоука. А этот вариант стал абсолютно недоступен. Оливер, первый партнёр Тима, был преподавателем университета, одним из знакомых Маркуса. Они встретились на собрании, посвящённом просветительской работе в кругу студентов, где Тим выступал с отчётом о социологическом исследовании частоты депрессией и попыток суицида среди молодёжи с нетрадиционной ориентацией. Оливер подошёл к нему после окончания официальной части мероприятия и пригласил на ужин. На самом деле Тиму не очень-то хотелось идти с ним, но он согласился и в итоге не пожалел. Их почти целомудренные отношения продлились несколько месяцев, и за это время они занимались сексом едва ли раз пять. Оливер был немолод и по природе брезглив, а кроме того Тим позволил ему задавать тон в их отношениях. Расстались они тоже по инициативе Оливера. — Я тебе не нужен, — сказал он Тиму с мягкой улыбкой. — Точнее, я нужен тебе так же, как и все твои друзья, коллеги и подопечные. Твоя доброта подкупила меня. Мне показалось, что в моём случае она была особенной. Но это не так. Очевидно, что ты умеешь любить по-настоящему, просто не позволяешь себе. Боишься, возможно. Или любишь кого-то другого, того, с кем не можешь быть. На прощание он поцеловал Тима и поблагодарил за проведённое вместе время. Потом был Артур — почти точная копия Оливера и полная противоположность Хоукинса. С ним Тим действительно старался отдавать столько же, сколько получал сам, если не больше. И его старания не остались незамеченными — в плохом смысле. Артуру, человеку творческому, хотелось спонтанных порывов, а придавленный социальной работой Тим чаще был как выжатый лимон. Их сексуальная жизнь тоже не отличалась разнообразием, но опять-таки потому, что Тим уступил инициативу, а Артур не захотел её принимать. Они просто не подходили друг другу. Тим начал думать, что уже слишком стар для этого: пятый десяток лет не располагает к бурным страстям. Однако порой ему снились сны о прошлом — о тайных встречах в крошечной квартире, о соприкосновениях рук украдкой в коридорах Госдепартамента, о жадных поцелуях за столиком в «Уютном уголке» под модные в те годы песни, исполненные хрипловатым голосом Шторми — и просыпался он всегда возбуждённым, вцепившимся в подушку, не способную заменить те объятия, о которых он грезил. Один из таких снов и толкнул его на отчаянный шаг. Стояла душная, летняя ночь буднего дня. Тим проснулся взмокший и разгорячённый. С улицы доносились крики пьяниц и отголоски музыки из бара в соседнем квартале. Постояв у окна пару минут, он вдруг решился. Возможно, если его тело получит разрядку, то прекратит мучить его каждую вторую ночь. Возможно, ему пора перестать хранить верность человеку, который никогда этого не ценил и не оценит. Тим надел старую футболку и новые джинсы-клёш, обтягивавшие бёдра. Он не стал надевать очки и оставил волосы растрёпанными, зная, что так выглядит моложе. Хотя бы издалека. Тот парень в баре был едва ли старше тридцати. Совсем мальчишка по меркам Тима. Что привлекло его внимание, так это цвет глаз: синие-синие, холодные, как воды Атлантики, омывающие Статен-Айленд ранней весной. Это и погубило Тима: желание утонуть во взгляде этих глаз, таких похожих на другие. Когда он осознал свою ошибку, было уже поздно. Парень явно не собирался с ним нежничать, и сперва Тиму всё нравилось. Ему не хватало властности и подавления со стороны партнёра: и Оливер, и Артур были слишком обходительны в постели. Незнакомец же, чьего имени Тим даже не спросил, просто развернул его к стенке в кабинке туалета и заставил прогнуть спину. Тим мог бы дать отпор. Для своего возраста он находился в хорошей форме: регулярно занимался аэробикой с Фрэнки и бегал в парке. Но разве не за этим он пришёл в бар? Разве не этого желал бессонными ночами? Подчиниться, принадлежать, стать на секунду тем отчаянным молодым человеком, что мог собраться за несколько минут и отправиться в неизвестность, тем влюблённым мальчишкой, что отрицал всю серую палитру, признавая лишь чёрный и белый цвета. Парень не утруждал себя подготовкой, и Тим сперва подумал: так даже лучше, надольше запомнится или, возможно, окончательно отобьёт желание. Хоук был жёстким, но при этом бережным. От случайного партнёра вряд ли стоило ожидать заботы: он вошёл одним рывком, заставив Тима задрожать от боли и попытаться инстинктивно отпрянуть, но помещение было слишком тесным, и он сам выбрал этот вариант: не желая приглашать незнакомца к себе. Парень обхватил его за талию одной рукой, а второй сжал шею. Он двигался безо всякого ритма, следуя инстинкту и удовлетворяя каких-то собственных демонов, чьи имена бормотал, словно молитву. Тим прижался к холодному кафелю лицом и ладонями, охваченный болью, отвращением и жалостью — то ли к своему нечаянному мучителю, то ли к самому себе. Парень кончил быстро и со сдавленным рыком, в котором наслаждения было так же мало, как и во вздохе облегчения, вырвавшемся у Тима, наконец отлипшего от стены. Сперма текла по его бёдрам, смешанная с кровью от разрыва. — Эй, давай помогу, — предложил вдруг пришедший в себя парень, сообразивший, что Тим не кончил. — И извини, если вышло жестковато. Есть в тебе что-то такое, я просто не смог остановиться. Они оба были трезвы и неловко смотрели друг на друга. Тим покачал головой. Ему хотелось только одного: поскорее пойти домой и лечь в кровать. При режуще ярком свете глаза у парня оказались вовсе не синие, а зелёные. Совершенно другой оттенок. Но дело было не в нём. Дело было в неспособности Тима просто взять и забыть, не сравнивать больше, не искать. На следующий день он не мог сидеть нормально и ходил, морщась, чем спровоцировал пару шуток от молодых коллег. Фрэнки в тот день был не в себе после очередной ссоры с Маркусом, и поэтому Тим ничего ему не рассказал: не захотел усугублять и без того дурное настроение лучшего друга. — Виноват только я, — прошептал он, глядя на спящего в неудобной позе Фрэнки. Теперь Тим пожалел, что не спросил имени того парня. Он мог бы поискать его в реестре больных. Или в списках умерших. Интересно, отпустили ли его те демоны, которых он звал? Тим подошёл к окну, заставленному цветочными горшками, и задумчиво погладил упругий листок пеперомии, которая уж наверняка его переживёт. Кто будет поливать её раз в неделю? Кто пересадит весной в новую почву? Ему предстояло так много дел: рассказать родным, поддержать Фрэнки, позаботиться о цветах, передать подопечных другому соцработнику. Вернуть Хоуку его прощальный подарок и таким образом снова проститься с ним, теперь уже навсегда. А ещё — сделать что-то для таких, как Маркус, как тот зеленоглазый парень, как множество других, болевших и умиравших непонятыми и отверженными.