Правило 333

Дэниэль любит океан.    Что может быть интереснее водяного пласта, покрывающего большую часть планеты? Ничего. Он понял это ещё в начальной школе, когда на уроках географии учитель бесконечно повторял, что океан изучен всего на пять процентов. Эта цифра почему-то застряла в голове намертво. Человеческий мозг, говорят, изучен почти полностью. И Дэниэлю казалось странным тратить жизнь на изобретение чего-то нового для общества, когда под боком существует целый мир, огромный, живой и почти нетронутый, которому уделяют так мало внимания.   Ему было восемь, когда он окончательно это понял. Пока мальчишки постарше хвастались новыми досками для сёрфа и тем, кто какую волну покорил, Дэниэль сидел у кромки воды и ковырял пальцами тёплый золотистый песок, выискивая рачков. Он мог часами бегать вдоль берега — до синих губ, до отчётливого следа от маски вокруг глаз — нырять, вытаскивать со дна ракушки и осторожно предлагать их отшельникам. Иногда те с готовностью переселялись, бросая старый, потрескавшийся домик; иногда упрямо убегали, не желая принимать помощь. Какой бы ни был исход, Дэниэль всегда оставался рядом, наблюдая, пока мама не тянула его за руку, напоминая, что солнце уже садится и пора домой.   Иногда он плакал. Особенно когда видел, как другие дети издевались над крабами или вытаскивали медуз на берег, протыкая их зубочистками. Тогда Дэниэль снова и снова пересматривал «В поисках Немо», узнавая знакомые очертания Сиднея, и долго рассказывал своей единственной рыбке о том, что он никогда, никогда не станет таким, как Дарла и эти ребята. Даже когда вырастет.   Черепашки становятся самостоятельными сразу после вылупления. Дэниэлю на это потребовалось два десятилетия, и всё же, поступив на морского биолога в Калифорнию, он ужасно этим гордился. Его взяли почти без вопросов — в портфолио были отчёты о подработке в точке спасения морских животных: аккуратные заметки о выбросившихся на берег тюленях, фотографии с очищенными от сетей черепахами, дневники дежурств с пометками о температуре воды и состоянии пациентов. Он писал без попыток казаться умнее, кичился тем, что пропускал уроки ради подработки и много улыбался на онлайн-собеседовании. Кажется, именно это сработало.   Всё это и привело его сюда — в переполненный студентами автобус, который трясётся по шоссе в сторону Нью-Лондона. Шестичасовой перелёт из Сан-Диего в Нью-Йорк вымотал всех без исключения: половина салона спит, уткнувшись лбами в стекло, и каждые пару минут кто-нибудь вздрагивает и просыпается, чтобы снова отключиться. Дэниэль, наматывая проводные наушники на палец, клюёт носом с тем же упорством, изредка выныривая из полусна, чтобы убедиться, что автобус всё ещё едет.   Дэниэль всё ещё любит океан.    Но Лонг-Айлендский пролив нравится ему меньше других мест. Смешение пресной и солёной воды — важная тема, спору нет, но назвать её захватывающей у Дэниэля язык не поворачивается. Куда интереснее Тихоокеанское побережье с морскими львами, шумными лежбищами и живой, понятной динамикой экосистем. Однако практическая поездка выпала именно сюда, в Коннектикут, и организована была сразу для нескольких факультетов. Вместе с морскими биологами в автобусе едут экологи, зоологи и даже пара студентов с кафедры поведения животных — Нью-Лондон оказался удобной точкой пересечения исследовательских направлений.   Всё из-за фелинологов. Дэниэль так и не понял, какой именно проект они защитили, но итог был прост: вся эта толпа едет на конкретный участок побережья, чтобы те могли изучать колонию диких кошек.   Кошек. Просто кошек.   Дэниэль, в общем-то, не против кошек. Против них могут быть разве что совсем дураки. Но в данный момент у него есть полное право злиться. Вместо наблюдений за морскими животными — теми самыми, ради которых он поступал, — ему предстоит ежедневно возиться с пробирками и анализами воды, пока кто-то считает хвосты и усы. Целых три недели.    Полный отстой.   На портовом частном побережье оказывается неожиданно безлюдно. У всех свои часы практики, и Дэниэлю достались утренние: пока большая часть студентов отсыпается в гостиничных номерах после ночного перелёта, ему и ещё нескольким бедолагам выпало наблюдать за приходящими волнами. Воздух прохладный, солёный, и море кажется таким же сонным.    Хочется верить, что здесь получится найти хотя бы моллюсков и зацепиться за тему инвазивности, но пока что перед глазами — только ровный песок и коробка с колбами, которая неприятно подрагивает в руках от каждого шага.   — Профессор Лауда сказал, что на следующей неделе будем наблюдать за полихетами, — бормочет идущий рядом Скотти, глядя куда-то в сторону воды.   В шлёпки Дэниэлю набивается песок. Он морщится, стараясь не споткнуться, машинально представляет слизких морских червей с щетинками по бокам и с тяжёлым вздохом сдаётся этому образу.   — Если мы не оседлаем их, как Пол Атрейдес, я отчисляюсь.   — Попустись, Лисан аль-Гаиб, — Скотти смеётся и толкает его локтём. — Кстати, это имя переводится как «податель воды», — он приподнимает коробку, кивая на колбы. — Вот этим и займёмся.   — Ты сумасшедший гик, — Дэниэль хохочет, качая головой, и сворачивает к своей точке. Кивнув напоследок, он вскидывает кулак: — Ya hya chouhada!   На этом веселье заканчивается.   Ему достаётся участок ближе к пирсу. Он аккуратно ставит коробку с пробирками на песок, стягивает шлёпки и с наслаждением зарывается пальцами ног в прохладную поверхность. Тут чисто — без окурков, фантиков и других следов человеческой беспечности. Только редкие камни нарушают идеально ровную картину.    Дэниэль подбирает самый крупный, кладёт рядом с коробкой, а камешком поменьше царапает по гладкой поверхности, выводя кривую улыбку. Не волейбольный мяч из «Изгоя», но в этом одиноком клочке берега Дэниэль чувствует себя примерно так же, как и Том Хэнкс. Разделять студентов и отправлять их работать поодиночке — настоящее кощунство.   Он берёт пробы у поверхности, на глубине и на разном расстоянии от берега, пока коробка не наполняется равномерно собранными колбами. Часть закупоривает сразу, но парочку оставляет открытыми — для анализа контакта с воздухом. Ставит их отдельно, на подставку рядом с камнем, и делает записи в блокноте.    Вот и всё. Вот и вся практика. Теперь остаётся только ждать.    — Ну и скукота, да, Бобби? — лениво бормочет он, обращаясь к камню.   Дэниэль стягивает футболку, сворачивает её валиком и подкладывает под голову, после чего растягивается на песке. Где-то неподалёку копошатся другие студенты. Этот фоновый шум не раздражает, наоборот, убаюкивает. Волны накатывают размеренно, и усталость наваливается сразу.    Он ставит будильник — на всякий случай, чтобы не проснуться уже к закату и не объяснять профессору, почему «наблюдение» длилось ровно ноль минут. Кепка сползает на лицо, отсекая свет, и с чистой совестью Дэниэль позволяет себе прикемарить.   Дремлет он сладко, вязко — минут тридцать, не больше, — пока совсем рядом с ухом не раздаётся резкий, неприятный лязг стекла.   Дэниэль вздрагивает и подрывается мгновенно, скидывая кепку. Сердце безумно стучит, и он несколько секунд не понимает, что именно видит: колбы опрокинуты, две — разбиты, стекло рассыпано прямо по песку. Вода уже впиталась, оставив тёмные пятна. Всё это лежит рядом с Бобби, у которого от капель, попавших на каменную поверхность, даже улыбка смылась.    Ветра нет. Людей поблизости — тоже.   И только потом он замечает пушистый хвост неподалёку.   — Ты должно быть шутишь… — недовольно ворчит Дэниэль, присаживаясь на корточки. Он осторожно собирает осколки в ладонь, морщась — привычка к лабораторному стеклу не отменяет раздражения. Воду придётся набирать заново. Снова ждать и снова делать пометки.    И самое паршивое — лишних колб в коробке нет.   Кот не выглядит виноватым ни на йоту. Он даже не смотрит на Дэниэля — спокойно лижет солёную лапу, будто происходящее его не касается.   — Чёрт возьми… — бормочет Дэниэль, ссыпая стекло обратно в коробку. Он поднимается и оглядывает пляж. Придётся идти к Скотти — повезёт, если у того ещё осталась свободная пробирка.   Он бросает взгляд на кота и активно машет рукой: 
— Не подходи, слышишь? Кыш.   Разумеется, никакого эффекта.   Даже не надевая шлёпки, Дэниэль бредёт вдоль берега к одногруппнику. Песок холодный, влажный, неприятно липнет к ступням. Скотти, к счастью, действительно находит лишнюю пробирку. Дэниэль благодарит его куда горячее, чем ситуация того заслуживает, попутно жалуясь на хвостатого вредителя, появившегося из ниоткуда.    Думается, проблемы кончились. Сейчас он снова наберёт немного воды и оставит её заветриваться.    Ага, конечно.    — Ты в своём уме?    Вопрос режет слух. Вернувшись к своей точке, Дэниэль хмурится. Прямо у его коробки, рядом с тем самым котом, сидит какой-то парень. Разглядеть его он толком не успевает — тот уже подаётся вперёд и начинает говорить, почти рыча:   — Я тебя спрашиваю. Ты совсем идиот? Зачем ты оставил коробку со стеклом открытой?   — Послушай, чтобы ни произошло, я-   — Нет, это ты послушай, — незнакомец резко указывает на кошачью лапу. — Из-за тебя он поранился. У тебя мозгов не хватило отнести стекло в урну? Ты же видел, что кот рядом.   В груди у Дэниэля что-то неприятно сжимается.   — Откуда мне было знать, что он полезет в коробку? — вспыхивает он, тыча пальцем в сторону камня. — Он вообще-то разбил мои колбы.   — Так не оставляй колбы на открытом месте, придурок.   Парень с сомнением оглядывает Бобби и затем смотрит на Дэниэля так, будто тот только что подтвердил все худшие ожидания.   — Впрочем, я не удивлён.   Вот это да.   Дэниэль широко раскрывает глаза от возмущения. Внутри поднимается знакомое, неприятное чувство — смесь злости и бессилия. Он давно не сталкивался с такими людьми: уверенными в собственной правоте до слепоты, теми, кто сразу решает, что виноват кто угодно, только не они сами.   — Ты знаешь, что я видел его. Ты видел нас, — медленно произносит Дэниэль и подходит ближе. — Тогда почему ты его не остановил?   Лазурно-голубые глаза смотрят на него с колеблющимся выражением — то ли возмущение, то ли сомнение. Незнакомец ничего не отвечает. Он просто подхватывает кота на руки и, развернувшись, направляется к палаткам с открытыми лабораториями.   — Иди нахрен, — бросает тот через плечо.   Через минуту-другую его фигура исчезает за плотным тентом.   Дэниэль остаётся стоять на месте, чувствуя, как злость медленно сменяется глухим раздражением и усталостью. Он смотрит на пустое место рядом с коробкой и думает, что практика, кажется, окончательно пошла не по плану — и это только утро первого дня.    К вечеру Дэниэль сдаёт пробирки другим студентам — тем, кто займётся анализом состава воды. Честно говоря, ему уже глубоко плевать, какие цифры они из этого выжмут и какие графики нарисуют. Мысли упираются в одно: лечь и уснуть. Подремать днём так и не получилось. Пришлось бдить, как часовой, чтобы не случился ещё один кошачий набег. В противном случае в следующий раз к нему пришёл бы не один возмущённый фелинолог, а целая делегация.    Догадаться, откуда тот самый незнакомец, оказалось несложно. Кот, из-за которого Дэниэль вынужденно бодрствовал половину дня, обнаружился в «кошачьем» павильоне. Лапка аккуратно обработана, перебинтована, сам он развалился с видом абсолютного победителя и методично доедает свежесваренную курицу. Несколько студентов стоят вокруг, умиляются, наблюдают за процессом, словно присутствуют при чём-то почти священном.   И среди этой толпы мелькает знакомая макушка.   Светло-русые волосы — коротко остриженные, торчащие небрежно, как будто человек вообще не придаёт им значения. Оттенок напоминает Дэниэлю берега Пхукета: они когда-то изучали, как песок временно темнеет из-за водорослей, выброшенных штормом. Утром, на солнце, его локоны казались почти белёсыми, выгоревшими. Сейчас же, под лабораторным светом, они уходят в тёплый ореховый, как намокший пляж на закате.   Незнакомец будто чувствует внимание: поднимает глаза, и на долю секунды их взгляды встречаются. В его лице всё то же недовольство, но теперь без утренней резкости. Он сам как кот. Поглядывает настороженно, как будто Дэниэль незаконно влез на чужую территорию.    И сразу после этого он исчезает. Просто растворяется в движении, шаге в сторону, складке тента — так, будто его здесь никогда и не было.  

***

  — Я искренне не понимаю, — Дэниэль возится вилкой в тарелке рисовой лапши, заказанной по настоятельной рекомендации Алекса. — Что вообще интересного может быть в кошках? Кошек полно. Возьми любую уличную — и изучай сколько хочешь. Зачем тащиться на конкретное побережье ради конкретной колонии?    Второй день практики, второй день бесполезных проб. Дэниэль рад, что здесь хотя бы вкусно кормят.    — Ты же не набираешь воду из-под крана вместо проб из океана, — отвечает Албон, почти с благоговением поглощая острый суп. Как ветеринар, он тоже приехал работать с прибрежной живностью. Вчерашний кот — яркий тому пример. — Вот и они не берут кошек с улицы. Не знаю, чувак. Каждому своё. Если бы здесь была колония тюленей, ты бы первый записался.   — Но тюлени не ходят по улицам, — встревает Скотти, тыча в него вилкой. — В этом и разница. В доступности.   — Тогда спросите у них, — Алекс пожимает плечами и кивает в угол гостиничного ресторана.   Там расположилась группа фелинологов — тех самых, которых Дэниэль видел днём в павильоне. Одного он узнаёт сразу: Атце, нидерландец с широченной спиной и неожиданно густой светлой бородой для своих лет. Болтливый, радушный, он часто мелькает на вечеринках и постоянно зовёт всех гонять с ним в симрейсинг — что бы это ни значило.   Прямо за его плечами прячется знакомая светлая макушка. Теперь, в тёплом свете ресторанных люстр, волосы отдают благородным льном. Незнакомец тянет из трубочки янтарный напиток — может, сок — и что-то оживлённо обсуждает. В его тарелке, в отличие от Атце, который разделывается с внушительным стейком, лежит всего пара листьев салата. Про таких говорят — ест как птичка.   — Ты знаешь, кто это? — Дэниэль кивает в их сторону.   Алекс, ничуть не смущаясь, оборачивается, чтобы понять, на кого именно смотреть.   — Кто?   — Напротив Атце. В белой обтягивающей футболке.   — А, этот, — Албон кивает и возвращается к супу, зачёрпывая ещё ложку. — Это Макс.   Он произносит имя с таким спокойным равнодушием, что Дэниэль невольно замирает. И тут же, по закону дурацких совпадений, встречается с Максом взглядом. Тот мгновенно прячется, уткнувшись носом в стакан. Дэниэль поспешно переводит внимание на лапшу — чтобы не смущать ни себя, ни его.   — Интересный, — он старается звучать безразлично, но всё равно не удерживается: — Он вчера на меня наорал.   — О, я слышал, — Скотти хмыкает.   — Неудивительно, — Албон фыркает, даже не морщась, пока заглатывает острый кипяток. — Тихий парень, но его лучше не раздражать. Я видел, как он бычил на Эстебана с айти. А что ты сделал?   — Ничего, — быстро отвечает Дэниэль, но тут же оказывается перебитым Скотти:   — Он оставил коробку со стеклом открытой, туда запрыгнул кот и порезался.    — Скотти! — он пинает его в плечо. — Давай, скажи ещё громче, чтоб все узнали.    — Да все и так знают. Вас видел весь пляж.    Уши предательски краснеют. Лёгкий, почти детский стыд накрывает с головой, и Дэниэль вздыхает, ненадолго прикрывая глаза.   — Я не знал, что коты такие… балбесы, — бурчит он в своё оправдание. — Он разбил мои колбы.   Алекс только смеётся, качая головой.    — Это животное, Дэнни. Годовалый ребёнок, — он вытирает рот салфеткой и поднимается, собравшись уходить. — Не переживай, с котом всё хорошо. Просто в следующий раз не оставляй коробки открытыми.    — Да, — подхватывает Скотти, тоже вставая. — А то получится как кот Шрёдингера: то жив, то мёртв. А потом мёртв будешь ты, — он заговорщически шепчет, пугающе приговаривая: — Фелинологи тебя сожрут.   — Мне кажется, ты плохо разбираешься в квантовой физике, — Дэниэль смеётся, запихивая в себя остатки лапши, и, тоже поднявшись, шепчет себе под нос: — То жив, то мёртв. То есть, то нет.    Он машинально бросает взгляд в сторону того стола и ничуть не удивляется, не увидев там Макса.  

***

  Ночью со второго дня на третий шёл дождь.    Дэниэль не любит дождь так, как любит океан. Пляж превращается в скользкую глину: песок размокает, прилипает, волны мутнеют от смытой земли. Но зато дождь — отличный шанс для сбора проб. За этим они сюда и приехали.    Подхватив привычную коробку, Дэниэль направляется к своей точке. Скотти сегодня решил проспать практику после вечерней вылазки в бар, так что Дэниэль идёт один. Голова слегка побаливает, шлёпки проваливаются в промокший песок, и каждый шаг неприятно хрустит под пальцами ног.   У пирса, где всё ещё валяется измученный жизнью Бобби, снова оказывается кот. И светлая, в утренней дымке после дождя, пепельно-русая макушка.    Заслышав шаги, Макс напрягается: плечи вздёргиваются, руки на мгновение перестают гладить шерсть. Дэниэль замирает, будто боится спугнуть их, но через мгновение всё равно подходит ближе — практика сама себя не сделает.    — Пришёл меня контролировать? — тихо, совсем беззлобно интересуется Дэниэль.  Он останавливается в паре метров от них — как и положено, когда не хочешь показаться животному врагом, — и опускает коробку на песок. Теперь на него просто так не сядешь: всё прилипнет к заднице, поэтому приходится подложить походную сидушку, спёртую у соседа.    Макс не отвечает. Он в сторону Дэниэля даже не смотрит — только снова начинает наглаживать кота.    Дэниэль не пытается заговорить с ним снова. Проделывает то же, что и в первый день: набирает несколько пробирок, закрывает, две оставляет открытыми, на ветру. Тянется вложить их в подставку, оставить на песке, как позавчера, чтобы после отдохнуть. Но, кинув взгляд на Макса и беззаботного кота, оставляет пробирки прямо перед собой и затем — показательно закрывает коробку.    Он надеется, Макс заметит этот ненавязчивый знак перемирия. Дэниэлю несложно признать свою вину и попытаться исправиться.    Макс, может, и заметил, но никак не комментирует. Дэниэль не любит молчать: с Бобби больше не поговоришь, поэтому приходится достать наушники и уткнуться взглядом в овечью пену на волнах, приходящих после шторма куда активнее.    Через какое-то время кот тихо сползает с рук Макса и скрывается среди кустов на конце пляжа. Дэниэль покачивает головой в такт музыке, наблюдая за этим прощанием. И вдруг ловит взгляд чужих глаз и движение пухлых губ.   Он неловко вытаскивает наушник и переспрашивает:   — Что?   Но Макс уже на него не смотрит. Он поднимается и медленно удаляется в сторону гостиницы, не оборачиваясь.   

***

  Макс перестаёт прятаться.   Дэниэль видит его каждый день — неизменно, стоит только оказаться на своей точке. Макса можно встретить где угодно: в павильоне, на диагностике других кошек, у спуска к пляжу, где хвостатые собираются бандами и соревнуются с чайками за прикорм. Чаще всего — возле пирса.   Он неустанно наблюдает за их котом. Дэниэлю совсем не стыдно называть его «их»: доверие, считай, закрепилось той самой царапиной на лапке. Кот, как и Макс, приходит регулярно — тот носит лакомства, а приученное животное не может отказать себе в удовольствии подкрепиться.   Дэниэль, как дурак, стучит колбами и не знает, что за угощение держит Макса здесь так долго.   Заговорить с ним он всё ещё не решается. Это очень сложно, любопытство разрывает изнутри, но Дэниэль держится — движется на каком-то интуитивном желании казаться безопасным. Он ограничивается короткими взглядами. Когда солнце поднимается выше, замечает новые оттенки в его волосах. Тот, словно по негласному уговору, всегда уходит первым. И всю неделю Дэниэль провожает его взглядом — до тех пор, пока фигура не исчезает за тентом или на дорожке к гостинице.   Он успевает к этому привыкнуть, но начинается второй этап практики, и точку приходится менять. Участок, который Дэниэль выучил до последней песчинки, больше не нужен — все пробы собраны. Биологов передвигают дальше по пляжу, к более оживлённой подводной кромке. Дэниэль оказывается у второго пирса, где прячутся моллюски. Скотти где-то поодаль недовольно воет, безуспешно охотясь на червей.   Работа здесь интереснее: нужно оценить плотность колоний, собрать образцы, измерить раковины, проверить состояние тканей. Дэниэль наконец чувствует себя на месте. Он аккуратно выскребает пару мидий из-под влажных бревен, промывает их в морской воде и тут же приступает к анализу: очищает раковины щёточкой, замеряет длину и ширину, отмечает трещины, толщину створок, цвет мантии.   Солнце слепит, он морщится, но рутина успокаивает. Он быстро забывается, машинально расправляясь с каждой найденной мидией.    Лишь одно мешает полностью сосредоточиться — Дэниэль нетерпеливо разворачивается, словно вот-вот на горизонте появится Макс.    Но Макса нет. Все кошки теперь крутятся у павильонов — за неделю они привыкли к прикормке. Дэниэль старается не расстраиваться из-за глупостей: Макс, кот, даже Бобби — всё осталось на другой части пляжа. Всего неделя, а он уже умудрился привыкнуть. И теперь снова остаётся один.   Поэтому первый день новой недели проходит отвратительно.    На второй Дэниэль теряет терпение — впрочем, им он никогда особенно не славился. Он знает, во сколько Макс обычно уходит, и позволяет себе одну глупость. Дождавшись обеда, он вскрывает мидию и, спотыкаясь в шлёпках о песок, возвращается на старую точку — к двум фигурам, которые никуда не делись.   Кот, завидев его, лишь дёргает ухом. Дэниэль с ножом в руке и маленькой раковиной замирает в паре шагов от Макса, не зная, как вообще обозначить то, что собирается сделать.   — Я… принёс угощение, — выпаливает он. Приседает на корточки, втыкает нож в песок и осторожно тянет мидию к коту. Ноги дрожат, и он чуть не заваливается вперёд. — Мы теперь изучаем моллюсков.   Дэниэлю кажется, что он молодец. Его энтузиазму нет предела, когда он тянет лакомство коту, ожидая, что они оба — и кот, и Макс — будут ему безумно благодарны. Маленький носик, почуяв запах, тут же тянется навстречу, но Макс резко шикает, подобрав пушистое пузо обратно к себе.    — Ты в своём уме?    Опять.    — А? — Дэниэль растерянно моргает.    Макс хмурится. Долго разглядывает лицо Дэниэля — напряжённо, как будто пытаясь выискать в нём что-то. А потом, похоже, сдаётся: вздыхает обречённо и качает головой.    — Ему нельзя. Там бактерии и паразиты. Соль нагружает почки. Если только ты не хочешь его убить.   — Нет, нет, конечно, нет! — тараторит Дэниэль, вскакивает и тут же сжимает мидию в кулаке.    Волны тихо гладят берег, а внутри у него поднимается настоящее цунами стыда и разочарования. Он опускает голову, облизывает губы, пытаясь что-то сказать — и не находит слов.   Но Макс не злится. Он больше не рычит на него, ощетинившись, а просто смотрит. Как будто ждёт, пока Дэниэль справится с собой. Такая невозмутимость только больше стыдит — щеки загораются, и Дэниэль протирает глаза, пытаясь на мгновение спрятать лицо.    — Я просто хотел… извиниться перед ним, — рука с мидией опускается в карман. Он трёт шершавую раковину подушечкой пальца, чтобы привести себя в чувства. — Получается, что извиняться нужно ещё раз.    Дэниэль осмеливается столкнуться с ним взглядом и, неожиданно для себя, замечает лёгкую улыбку — всего один уголок губ тянется вверх на мгновение, прежде чем Макс снова заговорит:   — В следующий раз принеси отварную курицу. Или влажный корм. Если захочешь, конечно, — предлагает он, погладив кота между ушей. — Ему понравится.    Дэниэль шустро, как болванчик, трясёт головой, сам расплывается в улыбке — наверняка кривой — и разворачивается, сбегая. Он не готов терпеть ещё хотя бы минуту своей дурацкой ошибки.    Правда, терпеть приходится. Уже через секунду он возвращается за ножом и, уходя, пытается облегчить свою ношу ещё парой слов.    — До завтра! — он машет рукой и ловит в ответ лёгкий кивок.    Дэниэль не уверен, согласился Макс, или это был просто нервный тик. И пускай встречаться никто не договаривался, от этого прощания ему чуточку легче.

*** 

  Завтра случается. И послезавтра, и после-после — пока Дэниэль исправляется, ежедневно добывая коту пропитание.   Поначалу он пытается выпросить немного курицы у фелинологов. Потом решает, что так нельзя: нужно делать от себя. Итог — купленное в ближайшем магазине мясо и долгие разговоры с поварами гостиницы. Дэниэль очень старался пролезть на кухню, чтобы сварить птицу самостоятельно, но в этот раз одной обаятельной улыбки оказалось недостаточно. Кастрюль и плит, как выяснилось, у фелинологов тоже нет — всё лакомство у них покупное.   Пришлось смириться и взять влажный корм. Самый лучший Дэниэль выбирает втихую: вылавливает всё тех же кошачьих учёных, спрашивая совета, и старается не попадаться Максу на глаза. Он не прячется — вовсе нет. Просто не хочет, чтобы Макс решил, будто он залезает на его территорию. По мнению Дэниэля, хотя бы с этим у него получается справиться: встречаются они всё ещё только на пляже. И в гостиничном ресторане.   К слову, Макс начинает больше есть.  Дэниэль честно не пялится.    Следующим утром, после инцидента с мидией, Дэниэль, не дожидаясь прихода Макса и кота, оставляет в специально подобранной мисочке немного корма.    К обеду, закончив практику, он возвращается проверить, дошёл ли подарок до адресата. Макс докладывает о пустой миске и всё ещё голодном коте. Дэниэль, краснея ушами, выдвигает гипотезу о чайках-воровках и, пристыженный, уходит в номер придумывать новую стратегию.   Всё сводится к тому, что при третьей попытке Дэниэль, смирившись с судьбой, приходит в нужное местечко, когда Макс с котом уже там. Корм оказывается успешно съеден ненасытной мордой, и вся эта довольная компания даже располагает остаться рядом. Но Дэниэль всё равно уходит. Кидает входящее в привычку «до завтра» и возвращается к оставшимся моллюскам.    А затем кот приходит сам.    Дэниэль вычищает найденную сломанную раковину устрицы, когда за спиной раздаётся тихое «мявк». С самого утра над пляжем кружат те самые чайки-воровки, перекрывая любые посторонние звуки: они обживают пирс, иногда прицельно заглядывают в коробку с пробами. За их криками почти не слышно ласкового зова — но не заметить грациозный взмах хвоста невозможно.   Он тут же вздёргивает нос, встречаясь взглядом с гостем. Припасённый корм лежит в сумке: Дэниэль собирался прийти позже — профессор бродит неподалёку, приходится изображать бурную деятельность.   Похоже, коту всё равно. Если ему нужно лакомство, он обязательно его найдёт.   — Привет, малыш, — вежливо здоровается Дэниэль. — Извини, устрицу я тебе не дам. Кое-кто следит за твоим питанием.   Аккуратно вывалив корм в мисочку, Дэниэль не отказывает себе в удовольствии и впервые касается мягкой шёрстки, когда мордочка оказывается занята лакомством. Кот не дёргается и даётся без проблем.    Со всеми бы так.    — Вот ты где, Мамбо.    Хриплый голос раздается неподалёку, и Дэниэль не сразу понимает, что это Макс — слишком мало слов до этого пролетело между ними. Кот на Макса не реагирует вовсе, доедая корм за обе пушистые щеки. Солнце бьёт в глаза, когда Дэниэль вскидывает голову, и он снова глупо щурится.    — Мамбо?   — Кот. Назвал его Мамбо, — Макс, смилостивившись, садится рядом. Намного ближе, чем Дэниэль привык. Кот доедает последние кусочки и принимается вылизывать шёрстку.     — Как клуб?    Именно оттуда во второй день Скотти вернулся с ужасным похмельем. Дэниэль отделался лёгким испугом.    — Как клуб.    — Никогда не слышал, чтобы животных называли в честь клубов, — признаётся он и возвращается к устрице, лишь бы занять руки.   — А как ты назвал тот камень?   Честное слово, Макс когда-нибудь заставит его умереть от стыда.   — Бобби, — выдыхает Дэниэль. — Это долгая история.   Макс остаётся. До самого конца.   

***

  — Они разные! — Дэниэль недоверчиво поглядывает на Макса, отдирая от пирса прилипших моллюсков.   К концу второй недели океан слегка разбушевался. Волны поднимаются выше обычного — так, что шорты Дэниэля намокают, а его самого понемногу сносит. Приходится крепче цепляться за деревянные сваи, ловя равновесие.   Макс, не переживая о том, что приходящая вода лижет ступни, расселся на влажном песке и вычищает из шерсти Мамбо всякую ерунду.   Теперь это их новое место.   — Кота от льва можно отличить, — Макс дёргает головой, будто говорит очевидную вещь. — Но не морского котика от морского льва.   — У котиков есть ушки. Густой мех. Раньше ради него… — Дэниэль морщится и решает не продолжать. — Не важно. Они меньше. И тише. А вот львы горланят, только дай повод. И уши у них едва заметные. А ещё глаза, — он подносит ладони к лицу и разводит их в стороны, щёлкнув языком, — вот на таком расстоянии.    Макс явно не впечатлён. Дэниэль фыркает и возвращается к бревну со шпателем.   — Их всё равно называют тюленями, — подытоживает Макс, похлопав Мамбо над хвостом.   — Тюлени — это отдельная группа!   К тому, что с Максом теперь можно разговаривать, Дэниэль пристрастился мгновенно: дай ему зелёный свет, и он будет болтать, пока его не остановят. Раньше, наблюдая со стороны, он думал, что Макс — последний человек, которому захочется слушать подобный бред.   На деле Макс оказывается совсем не таким загадочным. Немногословный, да, но больше не закрытый и не игнорирующий. Дэниэль наконец расслабляется — как будто перестаёт таскаться с редким животным из Красной книги.   — Есть отряд ластоногих. В нём три большие семьи: тюлени, котики и львы. У тюленей нет наружных ушей. Они вообще неловкие — только ползают и валяются, — Дэниэль снова отвлекается от дела и разворачивается к нему. — И у них ласты с когтями. Котики и львы плавают за счёт передних ласт, — он расправляет руки и машет ими, — а тюлени гребут за-   Сильный поток воды внезапно бьёт прямо в зад.   Дэниэля сбивает с ног: он теряет равновесие и валится в воду почти с головой, не успев ухватиться за пирс. Ладони царапаются о камни, ступни скользят по острым обломкам раковин. Он тут же отплёвывается и, поднявшись настолько быстро, насколько это возможно, рефлекторно трёт глаза.   — Чёрт, — бормочет он, чувствуя, как соль жжёт слизистую. Вытереть нечем — вся одежда насквозь мокрая.   — Так чем они гребут? Задницей?   Слова раздаются над самым ухом, когда его хватают за запястье и осторожно тянут на берег. Дэниэль, как слепой щенок, послушно идёт следом. В руки ему суют полотенце, и он тут же утыкается в него лицом, пытаясь вернуть себе способность видеть.    — Задними ластами…   Сквозь щиплющую пелену проступает мягкий силуэт Макса. Совершенно сухой. На фоне нелепого, мокрого Дэниэля он выглядит идеально — по крайней мере так кажется самому Дэниэлю.   Мокрая ткань неприятно липнет к телу, от футболки приходится избавиться и небрежно бросить её на коробку. Мамбо отходит подальше, не желая ловить шерстью капли, и, окончательно потеряв интерес, исчезает в другой стороне пляжа.   — Я его спугнул? — тоскливо спрашивает Дэниэль, опускаясь на сидушку и снова протирая глаза.    В ответ — тишина. Оглянувшись, он замечает Макса, уходящего в сторону павильонов и палаток.   К горлу поднимается знакомое стыдливое чувство. Дэниэль вздыхает, подтягивает колени к груди и, подхватив шпатель, швыряет его к коробке.   И только потом понимает, что шпатель, должно быть, выскользнул из руки в воде — и его подобрал Макс.   Позади вдруг слышится шуршание песка. Это Макс — торопится, возвращаясь с бинтами.    — Я думал, ты меня бросил, — честно признаётся Дэниэль, хмыкнув. — Кошкам же не нравится вода.   — Во-первых, не всем. Бенгальским, например, нравится, — Макс опускается рядом, упираясь коленом в песок. — Во-вторых, я тебе не кот.   — Ну да, конечно, — Дэниэль позволяет себе лёгкую наглость и тут же ловит острый взгляд.   Он не сразу понимает, зачем Макс сел так близко. Доходит быстро: его правую ногу хватают без церемоний и подтягивают ближе. По щиколотке тянется тонкая дорожка крови.   — Не дёргайся, — требовательно говорит Макс.   Дэниэль замирает, позволяя о себе позаботиться.   Макс впервые его касается. Шершавые подушечки пальцев скользят по ступне, находя неглубокие порезы. Каждый обработан твёрдой рукой с таким вниманием, словно от этого зависит его жизнь. Наверное, так и есть — на пляжах хватает заразы.   В горле пересыхает, когда Дэниэль решается заговорить:   — Карма, — он смачивает губы, собирая соль языком.   — Ага. Только ты не кот, у тебя заживать будет дольше.    Он не кот, но Макс машинально оглаживает его ногу, по привычке, выработанной на пушистых пациентах. Дэниэль делает вид, что ничего не заметил: ни чужих покрасневших ушей, ни собственного жара. Макс, явно смущённый не меньше, меняет тему:   — Что за татуировка?   Кивок в сторону лодыжки. Перекрестие стрел и буквы сторон света теперь бросаются в глаза сильнее — рядом с бинтами. Дэниэль проводит по рисунку подушечкой пальца.   — Компас. Не существует правильного направления, выбор есть всегда. Поэтому стрелки в разные стороны, — он стучит по верхней букве. — Если долго искать правильный путь, вообще никуда не придёшь. Напоминание себе, чтоб не боялся принимать решения. Недавно набил. Захотел что-то простое для начала.   Макс, задумавшись, садится рядом, тоже согнув ноги. Дэниэль громко шмыгает носом, пытается пригладить влажные волосы и терпеливо ждёт.    — Кот может уйти куда угодно. Но он всегда возвращается туда, где его кормили.    Дэниэль всё ещё не понимает, почему тогда Макс возвращается к нему.   — Получается, все дороги ведут обратно? — он елозит ногой в песке и тут же получает лёгкий пинок коленом. Чтобы бинты не разошлись.   — Не обратно, — Макс пожимает плечами.  — А туда, где не нужно выбирать. Где тебя не уговаривают остаться. Где просто хорошо.   Разговор слишком тяжёлый для Дэниэля — у него ощущение, будто мозги плавятся на солнце, а из ушей с минуты на минуту поползут пиявки. Он укладывает щёку на колено и, глядя на Макса, бормочет:   — Котам проще, чем людям.   Макс улыбается — коротко, едва заметно, как однажды, — и мягко соглашается:   — Это точно, Дэниэль.    Впервые услышав своё имя — тёплое и густое, как мёд, — Дэниэль, переборов мурашки, пробежавшие по спине от ласкового ветра, улыбается ему в ответ.   

***

  Третья — по совместительству последняя — неделя не обходится без перемен. Дэниэля полностью переводят в лаборатории: теперь его задача — анализировать воду в склянках и подолгу смотреть на бактерии сквозь стекло микроскопа.   Ничего серьезного, если бы он не чувствовал себя так, словно изменяет жене. Макс и Мамбо остались на пляже совсем одни.    Эта мысль преследует его с утра до ночи. Он ловит себя на ней даже в мелочах: когда моет руки перед работой, когда подписывает пробирки, когда аккуратно ставит их в штатив. Ночью долго ворочается, не находя удобного положения. У них с Максом теперь разное расписание: его практика начинается после обеда, работа такая же, за анализами, закрытая, а значит — даже при большом желании пересечься не получится.   Он старается не думать о том, что Макс всё это время продолжал ходить на пляж по утрам вместо того, чтобы отсыпаться в номере. Эта мысль трепетно, щекочуще ползёт по позвоночнику, и Дэниэль устаёт от того, что не может её игнорировать.   В первый день он трусит и ничего не предпринимает. Бесконечное заполнение отчётов выматывает, и он даже забывает поесть, желая поскорее улечься в кровать и проспать до глубокого вечера. На второй день смириться с обстоятельствами уже не получается, даже несмотря на усталость.     Он выбирается во время короткого перерыва — ровно в десять минут. Бежит, попутно стягивая с себя вымученный халат, и едва не спотыкается о самого себя, ступив на песок.    Но Макса нигде нет. Мамбо тоже бесследно исчез. Пляж выглядит неправильно пустым.   Но ведь кот всегда возвращается туда, где его кормят, верно?   Это расстраивает до той степени, что при следующей работе над процеживанием воды он теряет всю концентрацию и, подобно Мамбо, проливает всё на стол. Получает нагоняй, минус в дневнике практики и ощущение собственной глупости, которое липнет хуже солёной воды.   Клокочущее желание, устроившееся где-то под рёбрами, пугает. Переодеваясь, он невесомо проводит пальцами по едва заметным розовым полосам от царапин. Татуировка на щиколотке смотрит осуждающе, будто напоминая: ты же сам это набил — чтобы не сомневаться.   Правильного направления действительно не существует. Но Дэниэлю упорно кажется, что в конце пути — хотя бы сегодня — он должен встретить Макса. Или, по чужим словам, к нему вернуться.    Он настраивается серьёзно. Все студенты всё равно сходятся в одном месте — в гостиничном ресторане. Поэтому в обед он отправляет Скотти занимать стол, а сам идёт искать фелинологов. Он уверен, что найдёт. Он слишком хорошо знает эту соломенную макушку.   Только вся уверенность тает за считанные минуты, когда нигде Макса отыскать не получается. Атце Макса не видел. За общим столиком — не он, за другим — тоже. Дэниэль обходит весь зал, все углы, заглядывает за каждый стул — ничего. Глупо носится по ресторану, как будто растеряв родителей, и, в конце концов смирившись с неудачей, возвращается к Скотти.    — Включи звук на телефоне, придурок, — крайне ехидно встречает он Дэниэля, посмеиваясь.    Опешив, Дэниэль ползёт рукой в карман, прежде чем узнать в новом соседе за их привычным столом Макса. Тот вскакивает слишком резко, подзывает жестом и, не задумываясь, ведёт за собой. Облегчение накатывает с такой силой, что заставляет плавиться.    На веранде тише, чем внутри. Макс скрещивает руки на груди, Дэниэль становится поближе, чтобы не мешать слоняющимся работникам.    — Я тебя искал, — честно говорит Дэниэль. С Максом по-другому нельзя.    — Ты ведь знаешь, что мог просто написать мне в инсте?    Дэниэль замирает, обдумывая вариант, с сомнением топчется на месте и всё-таки достаёт телефон из кармана, чтобы посмотреть на экран. Пять пропущенных от Скотти. Кажется, Макс пришёл совсем скоро после них и сразу направился к знакомому столу.    — У меня нет твоей инсты, — он чешет затылок. — Нет, ну я мог бы найти. Но я подумал…     — Что подумал?   Дэниэль ведёт плечом.    — Что рано влезать в твоё личное пространство.    Он и сам удивляется тому, что это звучит из его уст. Для Дэниэля личное пространство — формальность. Он знаком почти со всеми, потому что на встречах бездумно влезает в компании и мучает заядлых одиночек. Ему нравится общаться, нравится заполучать внимание.  Но Макс — не все. Его он как будто с самого начала приручал осторожно, шаг за шагом, и теперь не может иначе.   Максу, наверное, этого не понять — как минимум, влезть к Дэниэлю в голову он не может. Вместо этого он хмурится, снова зависает ненадолго, чтобы проанализировать ситуацию, и сипло выдаёт:   — Но ты сейчас в моём личном пространстве.    В жизни не без парадоксов. Дэниэль соглашается, кивнув, и, собравшись с духом, встречается с Максом взглядом.    — Ты тоже искал, — Дэниэль не спрашивает, а утверждает. Был бы хвост — радостно замотался бы от одного осознания. Поймав это хрупкое чувство эйфории, он передразнивает его, улыбаясь: — Ты ведь знаешь, что мог просто написать мне в инсте?    Макс, в отличие от него, не оправдывается, но пухлые губы растягиваются, уголки взлетают вверх, а ресницы трепещут.    — Ты больше не приходишь на пляж, — Макс сразу переходит к главному.    — Не могу, — Дэниэль немного поддаётся вперёд, пропуская людей с тарелками, и сглатывает от внезапной близости, стараясь тут же вернуть расстояние. — Теперь дела в лаборатории. Я приходил вчера в перерыве, но тебя не было.    — О, — Макс, похоже, удивлён новой информацией. — Я был там, но ушёл.    — Почему?    «Потому что тебя там не было». Макс этого не говорит. Он отводит взгляд и замолкает, снова хмурясь, будто пытается решить задачу, у которой нет верного ответа. Дэниэль, в сравнении с ним, безнадёжно прост. Вместо того чтобы дать Максу время, он решает проблему самым привычным способом — сменой темы.    — Может, встретимся там вечером? После твоей практики? — неуверенно предлагает он, цепляя нитку в кармане шорт. — Я ещё ни разу не выходил к пляжу ночью.   Это что-то другое.   Смелость, которую Дэниэль копил годами, выходит наружу именно сейчас — среди звона посуды, чужого чавканья и густого мясного запаха. В его предложении нет ничего серьёзного: обычная приятельская встреча, продиктованная обстоятельствами. Но с каких пор они стали приятелями?    Паника поднимается к горлу тугим комом и ухает вниз, в живот. Ещё недавно Макс говорил о выборе и уговорах. А теперь Дэниэль сам ставит его перед необходимостью решать.   Если бы за накручивание себя вручали КМС, он был бы первым в очереди.   Но Макс вдруг кивает и говорит почти неслышно:   — Хорошо.   Он не исчезает. Просто отходит к другим столикам и напоследок бросает на Дэниэля короткий взгляд.   До самого вечера Скотти жужжит над ухом, пытаясь вытянуть из него историю их знакомства, будто не видел с другого конца пляжа, как Макс и Мамбо ежедневно крутились рядом. А Дэниэль думает только об одном: правильно ли он расслышал ответ, или жгучее желание оказалось сильнее реальности.   Крутясь перед зеркалом, он тщательно проверяет цветастую рубашку с коротким рукавом — может, где-то появились внезапные дырочки. Долго умывается, ворча на чёрные точки, и чистит зубы больше пяти минут: вдруг запах морской воды не перебьёт аромат съеденного жареного лосося. Лучше перестраховаться.   — Звук на телефоне всё-таки включи. Вдруг фелинологи тебя сожрут. Я предупреждал, — шутит Скотти, небрежно поправляя Дэниэлю воротник.   — Когда меня начнут жрать, телефон мне уже не поможет.   Разумеется, звук он не включает.   Когда солнце начинает тонуть за горизонтом, Дэниэль, ведомый последними полосами света, заскакивает в ближайшую пекарню — найденную ещё во время той самой экспедиции за курицей. Не только же для Мамбо таскать лакомства.   Под луной океан выглядит совсем иначе. Вода темнеет, сгущается, будто становится плотнее, а редкие блики на волнах напоминают осколки стекла. Звёзды появляются не сразу — сначала одна, потом ещё, и вскоре небо осторожно раскрывается над головой. Родинки Макса запоминались так же постепенно: от самой яркой, на губе, до россыпи на шее.    Дэниэль идёт к их месту под аккомпанемент колотящегося сердца, которое пропускает удар, когда на обложенном камнями песке — чтобы полотенце не уносило ветром — никого не оказывается.   Коробка со сладостью мнётся под беспокойными пальцами. Но знакомая макушка — родная, в лунном свете отдающая холодным серебром — оказывается неподалёку. Ноги Макса свисают с края пирса, почти касаясь водной глади.   Дэниэль переживает, что провалится между досок, пока дойдёт до него. Однако сегодня ему везёт, и волны не добираются до макушки.   Они не здороваются. Дэниэль уже привык, что Макс появляется рядом тихо и незаметно. Сам он не может этим похвастаться: пирс жалобно скрипит, когда он садится рядом, картон коробки разгибается с характерным шорохом, и Дэниэль шумно вздыхает, протягивая угощение.   Макс молча, беззвучно принимает подарок — словно не руками, а мягкими лапами, — и осторожно раскрывает коробку. Миндальный круассан развалился на дне, аппетитно поблёскивая ореховой посыпкой.   — Мы сегодня в пробах нашли бактерии, — говорит Дэниэль под аккуратный хруст слоёного теста. — Они вызывают кишечные инфекции и всякую неприятную дрянь.   Макс оставляет его без комментариев, медленно пережёвывая каждый кусочек. Занят делом — ответа, конечно, не следует.   Дэниэль болтает ногой, скребёт ногтями по бревну и продолжает:   — Надеюсь, Мамбо сам не вылавливает мидий. Потому что теперь точно может подхватить гадость.    Макс всё ещё молчит, даже не кивает. Неловкость осторожно подбирается к затылку, и Дэниэль замолкает, не зная, чем заполнить тишину.   Пока не вспоминает вопрос, который давно его гложет:   — А что такое симрейсинг?   То, как у Макса загораются глаза, не опишешь никакими словами.  

***

  — Дэнни.    — Ага?   — Дэнни, Дэнни, Дэнни.     — Ну что?   Дэниэль любит океан.   — Не отвлекайся, ну, — требует Макс, вжимаясь ближе: коленом, бедром, плечом.    Дэниэль любит его бескрайние просторы и переменчивое настроение. Сегодня он терпеливый, тёплый, почти ленивый; завтра — резкий, обидчивый, бросающийся на берег всем, что накопилось. Он умеет быть ласковым и умеет наказывать за беспечность. Не объясняет правил, но всегда даёт почувствовать границу.   Дэниэль любит, как он волнами ласкает кожу. Как сносит после сильного шторма. Как хранит в себе всё самое лучшее, что есть на планете.    — Ты сейчас забьёшь автогол, — руки Макса отчаянно касаются геймпада, пока он ворчит на чужую неопытность.    Дэниэль любит океан за возможность расслабиться у его берега и одновременно заполучить несколько царапин, что останутся белыми следами на коже и в памяти. Дэниэль любит его масштаб. Его нетронутую, скрытую от людей глубину. Любит, как с каждым днём получается уходить всё дальше и дальше от берега.    — Ты невыносимый, ты знаешь? — Макс отпускает геймпад, снисходительно качая головой.    Дэниэль любит океан за бесконечную широту души. Дэниэль хочет узнать его полностью — изучить прибрежный песок и добраться до тёмного дна, не побоявшись задохнуться.    — О чём ты думаешь? — Макс вскидывает подбородок, бодается, привлекая внимание.    Дэниэль любит его оттенки. Такие разные — утром, под луной, после дождя, в свете лабораторной лампы. Любит, как он сияет. Любит, как он звучит: то шепчет, то ворчит, то требует внимания.   — Снова вспомнил про китов? — Макс поглядывает своими невозможно-голубыми глазами и бережно щипает за руку.    Дэниэль любит океан за то, как он его принимает. Как бережёт, выталкивая на поверхность, как терпит, даже когда Дэниэль ошибается.    — С ними всё в порядке, ты же видел, — ладонь Макса забирает второй геймпад, касаясь кожи тёплыми пальцами.    Дэниэль любит Лонг-Айлендский пролив с лучшим пляжем на всей Земле. Любит брать пробы, пускай всё ещё считает их глупыми.    Дэниэль любит кошек и никогда не может на них злиться.    — Так о чём ты думаешь? — Макс упрямо заглядывает Дэниэлю в душу.    — О тебе.    Он признаётся с той же искренней честностью, которая никуда не делась за три месяца, и ловит взглядом нежную пунцовость щёк.    Дэниэль любит океан. За многое.    Но больше всего — за Макса.