О Архонт, прими мои чувства

***

Ледяные лилии в холодных покоях Царя цвели, как нигде больше. Кирилл всегда старался выбирать самые свежие и красивые цветы из всех тех, которые он выращивал лично, лишь бы они дольше радовали Архонта. Он с осторожностью подрезает каждый стебель, наполняет хрустальные вазы водой и находит для них лучшие места. Чтобы перед глазами всегда были цветы от Чудомировича, а не Ротванга. В последнее время интейваты переполняли личные покои Мономаха. Альв не видел в них ничего красивого — обычные каменные цветы, без запаха или особенно очаровательных раскрасов. В Каэнри'ах таких полно, в Снежной они не нужны. Но монарх почему-то украшал ими весь Заполярный дворец. А аристократия только и льстила. "Ох, какие очаровательные цветы." "До чего же красивое у них цветение." "Неужели столь прелестные растения действительно существуют?" Ротванг с самого начала карьеры при дворе пользовался чужим вниманием, зачастую, в плохом смысле. Его всегда осуждали, ненавидели, презирали, но он и рад этому. Раутванги был изгнан из Каэнри'ах, печально известного своим стремлением к запретным знаниям и надменностью за... стремление к запретным знаниям. Так не лжет ли этот змей о своем прошлом? Кирилл с самого начала анализировал каждое слово Ротванга, но даже с его умением различать правду и ложь, быстро запутался. Интриги плести советник Снежной умел, и очень хорошо. Князь Филипов, который когда-то публично осуждал исследования советника, упал на колени и заявил, что этот змей призвал дух его покойной жены, позволил проститься с ней достойно и отпустить возлюбленную. Тогда эту историю подтвердили минимум пятеро. Но сам Ротванг никогда не говорил о подлинности. Великий князь Фотий неоднократно покушался на жизнь советника, а однажды подмешал смертельный яд в его напиток. Безумный монарх выпил все, но почувствовал лишь легкое недомогание. И даже тот преклонил колени перед ним. Флинс один из немногих, кто до сих пор отвергает советника. Да, он привлекателен. Да, временами Кирилл видит в нем себя. Да, альв искренне восхищается многими его знаниями и навыками. Но банальные гордость и личные принципы не позволяют ему даже думать о том, что между ними возможна дружба. Да даже нейтральное общение. Ротванг, конечно, старался быть вежливым. Наигранно улыбался, называл молодым господином, терпеливо относился к язвительным замечаниям Флинса. Когда Белый Царь хотел пресечь попытки фаворита задеть этого змея, тот лишь мягко прерывал монарха и твердил: "Я вовсе не сержусь на слова молодого господина. Его горячность — ценный дар, и в один момент ее перестанет хватать. Пусть юноша не стесняется проявлять свои чувство ко Мне". Кирилл чувствовал эту едва ощутимую колкость. Безумный монах никогда не оставался в долгу. Даже при всем видимом спокойствии, он раздражался от постоянных упреков альва не меньше, чем сам Флинс от присутствия Ротванга. Он смахнул со стола Крио Архонта интейваты, вместо них заставив пространство ледяными лилиями. Камни этому месту не нужны, а вот Чудомирович старался, и за каждым цветком приглядывал лично, заботился. — Тебе не нравятся интейваты? Кирилл вздрагивает, когда слышит знакомый хриплый голос. Белый Царь вальяжно проходит в покои, на ходу снимая дорожный кафтан. Весь напряженный, уставший, но все же Архонт старался улыбаться. Сам шагнул ближе к фавориту и сам обнял его. Люди и альвы хотят видеть своего бога сильным, — Белый Царь будет сильным. Кирилл хочет видеть своего монарха открытым, — Мономах не станет ничего скрывать. — Не нравятся. Вы держите их только потому что это подарок Ротванга? Это ведь просто камни, они не нужны. Портят интерьер. У Чудомировича и самого камней огромное количество, но те хотя бы красивые. Да одно слово Белого Царя — и каждая драгоценность будет передана ему. Кирилл совсем не жадный. Он всегда может выторговать новые безделушки у аристократов и пополнить коллекцию. — В том числе. Но еще Настюше они нравятся, а она часто у меня бывает. Да и мне их вид... симпатизирует, — Архонт обьясняет все спокойно. — Не волнуйся, Кирюшенька, и не ревнуй. Ты для меня не менее ценный. Если бы одно только "не ревнуй" из уст Мономаха действительно помогало. Альв лишь вину ощутил. Белый Царь — не его собственность, но Флинс — наглый любовник. Он хотел, чтобы Архонт отказался от других фаворитов хотя бы на время, пока главным любимцем остается Чудомирович. Но Ледяной Император клянется, что по ночам в свои покои зовет лишь его одного. И что Ротванг — не более чем друг и государственный советник. Хочется в это верить. — Я ведь и твои лилии храню бережно. — Мне это лестно, мой царь. Архонт, кажется, усмехнулся, а после забрался пальцами под рубашку и огладил обнаженную спину. Хорошо, что в этой форме ему не нужно дышать, иначе альв бы давно задохнулся. А Архонту это кажется забавным. Он лишь продолжал дразняще водить по лопаткам. Серебристые волосы приятно щекотали шею и лишь сильнее разгорячали обстановку. Иронично, но рядом с Ледяным Императором было ужасно жарко. — Мне открыть окно? — саркастически спрашивает он. — Боюсь, это не поможет. Чтобы исправить ситуацию, вам, мой царь, придется уйти. Или позволить сделать это мне. И то, я не гарантирую, что в моей голове не возникнут мысли, способные усугубить положение. Флинс быстро учился язвительности. Когда Архонт подобрал его в форме огонька, тот все воспринимал серьезно, говорил лишь по делу, а сейчас, находясь в кругу аристократии и более хитрых альвов, перенял умения привторяться, льстить и шутить. И от Ротванга он чему-то научился тоже, хоть и отрицает. Белый Царь всегда усмехался, когда его фаворит неосознанно цитировал советника. Белый Царь льнет ближе, зажимая Кирилла между своим телом и столом, целует кончик заостренного ушка и переключается на шею, не стесняясь пускать в ход зубы. Было бы у альва сердце — оно бы стучало с неизмерной скоростью. Но единственное, что выдает его — резкий вдох и сжавшие дерево пальцы. Ногти царапали поверхность, пока Чудомирович пытался взять себя в руки. Как же он плавился под этими прикосновениями. Его до Крио Архонта вообще никогда никто сексуально не привлекал. Зато он привлекал других, и слышал пошлый флирт в свой адрес чаще, чем хотелось бы. Точнее, ему вообще не хотелось бы. К форме человека он не совсем привык, хоть и находился в ней относительно давно, и многие особенности тела для него все еще остаются неисследованными. Да то же возбуждение, которое он невольно испывает каждый раз, когда Архонт вот так к нему прижимается. — Все в порядке? — Мой царь, с вами я всегда в порядке. Тот лишь рассмеялся и уткнулся лбом в плечо. Да, быстро ж Флинс учился льстить. Даже самому Царю потребовалось намного больше времени, чтобы стать льстецом. А может, это просто один из многих талантов Чудомировича? — Вы невероятны, я говорил? — Сто раз. — Тогда скажу в сто первый раз. Крио Архонт закидывает голову назад, когда чужие пальцы касаются воротника его рубахи. Шея — слабое место, и Белый Царь едва сдерживает стон, когда Кирилл перехватывает инициативу и сам льнет с поцелуями. Не забывает и об укусах, а на ключице оставляет едва заметный след. Просто потому что не смог удержаться. Мономах позволял наглеть тем, кого любит. И Анастасии прощал ее капризы, которые, временами, напоминали детские: платье недостаточно голубое, князь Филипов посмел проигнорировать ее приветствие. Знал ведь, что ей просто нужно его внимание. И Ротвангу он разрешал руководить Советом, ведь тот хотел доказать, что достоин должности государственного советника. И Кириллу прощает каждый засос, укус, лишь бы тот не переживал, что не единственный у Архонта. Альв, когда понял, что его не останавливают, совсем уж поверил в себя: сам прижал к столу Царя. Бесцеремонно. Время потеряло смысл, были только губы, руки, тяжелое дыхание и жар, который не мог остудить даже сам Крио Архонт. Кирилл впивался ногтями в плечи Царя, оставляя алые полосы на бледной коже, и кусал его губы. Не мог насытиться. Мономах улыбнулся — той самой опасной, пьянящей улыбкой, от которой у Кирилла всегда подкашивались колени. Ладонь Царя скользнула по спине фаворита ниже, прижимая к себе за талию. — Кирюшенька... я очень устал и, буду честен, мне бы очень хотелось расслабиться. Поможешь? Кирилл видел в этом не только искреннее желание, но и попытку усмирить альва. Впрочем, он и правда уже начал переходить границу. На губах монарха выступила капля крови. Переборщил. Он с невероятной осторожностью смахивает эту каплю и целует уже нежнее. Осквернять божество Чудомирович бы не посмел, и портить лицо тому, кто стал ему настолько дорог. Дороже любой блестяшки из коллекции. Его Архонт совсем не хрупкий, даже напротив — сильнейшее существо из всех, что встречал Флинс. И морально, и физически. Но иногда Царю хотелось отдать контроль другим, потому что его хватает в политике. Быть божеством — это очень утомляюще. Все ожидают невозможного, и если эти ожидания не оправдать — народ возненавидит. Не исключено, что начнется революция. Кирилл слишком преданный. В нем никогда не было сомнений. Он любит своего Архонта больше всего на свете. Белый Царь отвечает на каждый поцелуй и сам касается чужого тела, распаляя их обоих. — Мой царь, вы не желаете поменяться? — Все хорошо, Кирюшенька. Меня более чем устраивает положение. Он ласково берет прядку темных волос и пропускает ее меж пальцев. Белый Царь мог бы одним движением притянуть его, прижать к поверхности стола и полностью контролировать ситуацию, но Кирилл заслуживает лучшего. Мягкости, нежности, например. Альв бы без проблем выдержал грубости, но ему бы она не понравилась. Терпел бы? Да, ведь это его Архонт. Притворялся бы, что ему приятно, лишь бы не обидеть. Только Белый Царь эмоции считывает хорошо. Юношеская вспыльчивость, временами, была прекрасной. Чудомирович никогда не показывал свою ревность так уж и открыто. Ни истерик, ни раздраженных взглядов, лишь язвительные комментарии и чрезмерная прилипчивость. Даже сейчас, сбрасывая одежду с Архонта, он кусался, а каждый укус зализывал. — О вашей красоте я готов сочинять оды. Мой голос непригоден для пения, но я постараюсь спеть их для вас. О, царь мой милостивый, молю... — Ты нахватался много вредных привычек. Необязательно душить людей комплиментами, чтобы получить желаемое, это уже лесть. — Я бы не посмел льстить вам. Все мои слова — искренние мысли. Ни больше, ни меньше. Кирилл нагло укладывает ладонь на чужое бедро. Он бы с превеликим удовольствием опустился на колени, обнажился сам, но терпит. Белый Царь, стараясь не задеть хрустальные вазы с лилиями, укладывается на стол полностью и с прищуром смотрит на альва. Неудобно, но терпимо. — Ни одна снежная равнина не сравнится с вашей кожей, ни один инеевый цветок не уподобится вашими глазам... Одежды почти не осталось. Кирилл целует бледное бедро царя. — Кирюшенька... — И серебристая луна мелькнет на фоне вашей улыбки... Альв не пил огненную воду сегодня, но опьянел не хуже, чем от алкоголя. А Белый Царь позволил себе расслабиться. Наконец-то. Неделя была тяжелой. Усталость и раздражение больше не тревожили. Кирилл не спешил наглеть, хоть и знал, что ему простят все. Абсолютно. Совесть и принципы были. Архонт тянется пальцами к чужой щеке и Чудомирович льнет к ним как котенок. Мономах сам не верил, что смог приручить дикого огонька. Еще пару десятков лет назад альв избегал людей и, в особенности, Белого Царя, мог нагрубить или просто молча уйти, чтобы не разговаривать. А теперь сам приходил, сам ластился и засыпал очередной порцией комплиментов. — Ни одна ледяная статуя не способна передать ваше истинное очарование, и ни одна ода не заслужила чести быть воспета перед вами. — Милый, много слов... Как будто Архонт не привык к этому, за все эти годы-то. Хотя, конечно, в последние месяцы он был намного общительнее и красноречивее. Пустой лести монарх слышал много, и она уже просто не воспринимается всерьез, но Кирилл — особый случай. Он искренен в своих чувствах, и слова, которые зачастую приукрашены, лишь способ выразить их. — И ни одно из них не позволяет описать вас так, как вы предстаете в моих мыслях... — Перейди к действиям, Кирюш. Мне тяжело сдерживаться, когда твой голос шепчет столь сладкие речи. Альв послушно кивает. В покоях Мономаха всегда прохладно, и потому на чужом теле прошелся табун мурашек. Флинс целует ключицу, языком обводит темные ореолы, от чего Царь вдрагивает сильнее. Научил же на свою голову любовника дразнить, а тот и рад. Он кусается, а Архонт даже не пытается сдерживать стоны. А зачем? Ледяной Император работает как лошадь, не спит ночами, чтобы его народ не знал проблем. Заслужил уж небольшого отдыха. Знали бы только во Дворце, что их Архонт, который всегда изображался мужчиной крепким, доминантным, строгим, может быть таким податливым и мягким. Лишь единицы видят другую сторону. Мокрыми поцелуями Флинс спускается к прессу, хитро смотрит на Царя и... нет, не кусается. Резко впивается в бедро. Он поддевает края портов и касается головки, размазывая предэкулянт. Архонт наслаждается знакомыми ощущениями, крепче сжимает предплечье фаворита и тянет его к себе. — Ваши стоны ласкают слух приятнее, чем песни самого талантливого барда. — Вот уж о талантливых бардах говорить нечего. При дворе у меня найдется альв, способный бросить им вызов. Кирилл не сдерживается от смешка, продолжая стимулировать его член. Царь стонет, направляет, выгибается. Как же неудобно на столе. На кровати, хотя бы, пледы сжать можно, чтобы сохранять трезвость ума. — Ты знаешь, что где лежит. Не тяни, Кирюш. Сколько раз было произнесено имя альва? Да сотня. Может и больше. Флинс был готов кончить от одного только "Кирюшенька" или "Кирюш", сказанное хриплым тоном, дразнящим. — Вы уверены? — Не сомневайся. — Моя вера в вас абсолютна, и сомневаться я не смею. — Шуруй уже за чем надо. Он с саркастической ухмылкой кланяется и торопится прошерстить ящики Царя. Документы, печати, мелкий мусор и концентрат гидро слайма. От остатков одежды он избавился по пути. Не богохульство ли то, что Флинс творит? Позволено ли божеству находиться в подобном виде перед простым последователем? Нет. Но Белый Царь — не только Архонт, но и возлюбленный, нуждающийся в ласке и заботе. Уж от Ротванга-то не дождешься подобного. И Кирилл самодовольно фыркает. Он лучше этого змея. И почему даже в такой момент альв вообще думает о нем? Раздражает. — Намеренно медлишь? — Мой царь, я лишь ваш верный подчиненный и прав не имею на то, чтобы дразнить. Только вот сарказм в голосе был очевиден. Прибедняется, да и все. Плохо на него окружение влияет, и Белый Царь в том числе. Совсем уж наглеет. — Не люблю приказывать тебе. — Но хотите сделать это? — Кирилл обводит выступающие венки, пока Архонт поддрагивает и закатывает глаза. — Кирюш. По тону ясно, что сдерживаться Мономаху тяжело. Флинс прекращает играться и берется за дело. Он и сам ведь жаждет Царя не меньше, чем тот его. Дразнить — это хорошо, но если переборщить — выльется в раздражение. — Мой царь, хочу чтобы вы знали... — Кирилл. Альв кивает и, предварительно смазывая пальцы, медленно вводит их. Не торопится, но и настолько уж медлит. Надоел он монарху своими речами, пора и помолчать. Не хочется, конечно, душа требует пересказа всех поэм мира о любви, но слово государя — закон. —... что все, чего я когда-либо желал — это вашего счастья. И мне радостно, если я способен подарить его вам. Когда Флинс задевает чувствительную точку, Белый Царь намеренно стонет погромче. Смущается от каждого признания фаворита. Да, он Архонт. Да, он монарх. Да, он воин и демонический бог. Но любовником он почти никогда и не был. По молодости ухлестывал за одной дворянкой, но это лишь подростковая симпатия, и ничего серьезного между ними так и не произошло. Остановились на конфетно-букетном периоде. А с Кириллом серьезно все. Не надо было отказываться от предложения Анастасии почитать любовные романы, чтобы быть на одной волне с молодежью. Ему бы сейчас очень пригодилось умение достойно отвечать на признания в чувствах. — Кирюшенька, я знаю. Но слышать это... приятно. Звучит искреннее, чем пустое подчинение и "славься, наш великий царь". Да и быть любимым мужчиной — не то же самое, что быть любимым государем. Кирилл уткнулся в чужой пресс, целуя, пока пальцы настраивали комфортный темп. — Вам неудобно? — Возможно, немного. — Мы можем перейти на кровать. — Кирюш, меньше слов — больше дела. Он послушно кивает. Продолжили они уже на мягкой кровати. Стоны смешивались между собой, ключицы Архонта были усыпаны засосами и укусами, а сам Царь, подобно довольному коту, развалился на простынях. И уснул быстро, устал ведь до жути. Кирилл умел изводить, а потом тихо сбегать. И сейчас тоже ушел. Не через окно и в форме фонарика, как он любит это делать, а через дверь, еще и в человеческом обличие. И как же ему не повезло встретить Ротванга, который как раз подходил к царским покоям. Этот змеиный взгляд обводит Флинса сверху вниз, подмечая и помятую рубаху, и растрепанные волосы, и слишком уж довольную морду. — Его Величество не уснул? — Уснул. Ты и без того извел его до ужаса, позволь божеству отдохнуть. — Я извожу нашего царя в меньшей степени, молодой господин Флинс. Да и в политике, как вы знаете, никого и никогда не волнует, устали ли вы или нет. Советник сохранял спокойствие и холод. Кирилл бы никогда в жизни не признался, что это умение его восхищает. Ротванг — огромная гадина, но он смог втереться в доверие Белого Царя, манипулировать народом и создать вокруг себя сотни легенд. Что бы ни происходило вокруг, каэнрийцу все равно. — Зачем тебе к Его Величеству? На дворе ночь. — Уже рассвет, молодой господин. И, увы, в нашем царе нуждается Совет. Ротванг не глупец, и он прекрасно знает, что происходит между царем и альвом. Но именно ум и требует не влезать, потому что если сеять раздор внутри Снежной — можно быстро угодить в собственную ловушку. Сейчас ему достаточно того, что Белый Царь слушает советника и все больше рассуждаит об их общих идеалах. О том черном как смоль рае. — Ты же неоднократно заменял его на Советах. В чем проблема сделать это и сейчас? — Проблем никаких, но мне бы хотелось получить личное разрешение нашего царя... во избежание недопониманий. — У тебя есть разрешение. Ротванг лишь сдержанно усмехается. Все-то Кирилл знает. — Слова не играют роли. А мне нужна печать. Не тяните время, молодой господин, вы сами спать хотите. И заседание Совета уже близится. Советник с безразличием огибает Флинса и проходит в покои. А ведь там даже порядок никто не наводил. Как хорошо, что Ротвангу на это плевать, как и на все остальное. Но печать нашел быстро. Кириллу следовало бы самому изучить документ, но уж такое поведение Архонт не одобрит. А советник точно расскажет, если альв влезет в этот вопрос. Раз Мономах доверяет каэнрийскому послушнику, то все в порядке. Лишь бы не предал. Белый Царь ведь избирателен в людях, верно? Хочется верить. — Доброго вам сна, молодой господин, — с наигранной вежливостью прощается Ротванг. — И рану обязательно обработайте. Наш царь был бы очень недоволен, если бы вы подхватили заразу. — Да, благодарю за беспокойство. Или насмешку. Кирилл давно не ведется на эти провокации. Флинс закатывает глаза, когда советник уходит. Может Белый Царь и избирателен в людях, но у Кирилла интуиция очень хорошая. И у него очень нехорошее предчувствие.