О любви и прочих бесах

«Жена же Лотова 

оглянулась позади него 

и стала соляным столпом».

              Книга Бытия

                                                                                     Люцифер, соломенно-звёздный, как летняя ночь, проводит носком сапога по мясисто-липкой жиже выпавших из брюха какого-то бедолаги розовых потрохов и улыбается Воксу, прикладывая суставчатый белый палец к губам: иногда Вокс вспоминает, что их боссу так-то уже под полтинник. Он закладывает платиновую раскладушку между плечом и впалой щекой и мило щебечет что-то дочери, льющейся из динамика колокольцами. Вокс не может оторвать от него глаз, хотя в канализации сырость скребёт стенки носа, и зрачки режет железячно-кровавой отдушкой.  Аластор обновляет нитриловую броню на ладонях, методично начиная сортировку. Взвешивает в руке маджентовую печёнку. — Прямо королевский подарок, — прищёлкивает он прокуренными зубами, — выручите за неё новую обивку для стен, Ваше Высокоблагородие.  И аккуратно укладывает на слезоточиво-чистую подушечку льда в переносной холодильник. Вокс проводит ладонью по лбу. Ему бы прилечь рядом с этой королевской печёнкой — остудить веки. — Трезвость — добродетель подлецов, — отвечает Люцифер, сбросив звонок и проталкивая раскладушку в карман верблюжьего пальто. Он трогает Вокса за рукав. Вокс кутается кожей в ладановый шёлк его парфюма, схлопываясь до клетки, врезается ногтями в изящное плечо. Нехорошо. — Ох, — томит Люцифер. Змеиная хватка затягивается чуть повыше бёдер, — Дышите, дорогой мой. Давайте поднимемся, подождём нашего друга в машине. Углы рта Аластора нитками вяжутся к ушам, выше-шире-злее, грозясь порвать его красивое креольское лицо. Бесповоротно, невозвратно, половинки не сойдутся, сколько друг к другу не примиряй. Люцифер скроен по золотому сечению, а Аластор — по угольной развёртке вудуиста. Люцифер — это учебник по анатомии, а Аластор — это анти-симметрия, извилистый норвежский экспрессионизм. Отец прятал от Винсента Бога под ногами, ставя коленями на соль. Винсент был прилежным мальчиком. Винсент нашёл двух.

.IX.

Винсент колупает бархатную корочку на коленке. Июль жужжит в ушах навозной мухой. Свифть-свифть ворочается травинка у Аластора во рту. Он вращает орешковыми радужками, пробирается Винни в ранку острыми зрачками-терновками. Кожица терновой сливы вязнет у Винни на губах. — Кончай, — приказывает Аластор, — инфекцию занесешь. — Не нуди, — Винни дуется, продолжая месить грязными ногтями запёкшуюся под кожей злость. — Идиотина, — в ответ Аластор фырчит помокревшим на желтушном песочном зное носом, — Ты умрёшь. Винни только девять, а Аластору — почти двенадцать. Между ними выжженной глиной чужих предрассудков раскинулся Гранд Каньон величиной в два квартала, ведущих в сандалово-дымящийся гетто, что мицелием пророс в соборно-лицемерные несущие их городишка. Винни то и дело цепляется за его волокна слетевшей с  велосипеда цепью, пока добирается до домика Аластора у кромки болот.  Впуская в себя, натянуто всхлипывает проволочный забор. Винни царапается о него перекрывшем трахею сердцем, бросает кусок сардельки расплывшемуся меланхолично-старческими щеками у порога блэкхаунду и взбегает по ступеням, перескакивая через последнюю, подточенную термитами. Аластор на кухне, по локоть в мраморно-красном фарше. Его мама баюкает голову Винни на опустившейся, рыхлой, маленькой груди. Его младенческий мягкий череп проминается под шершавыми спиралями пальцев, вливаясь в иконописную форму. У мамы Винни было синее лицо с синим ртом на синем атласе и шрам от бутылки над бровью. Аластор ставит перед ним фрикадельки.  Винни балансирует, сминаясь на трёхлапом табурете — пол под ними оседает бурой тиной, и аллигаторы пялятся сквозь щели в досках на их магнитящиеся пальцы. Винни самыми кончиками прогуливается по белёсым холмистым линиям на аласторовских загорелых ладонях. Аластор качает свешенными со стола ногами, дразня глаз голодного ящера меж половиц. — Оно заживёт? — интересуется Винни. — В смысле исчезнет?  — В смысле — как ты умудрился? — Болота, — жмёт Аластор плечами, — Ешь, Винни.  И Винни ест.

.XIV.

Ссадины шипят сливочным маслом в пригоревшей сковородке и стаивают вниз от лопаток к копчику.  — Зверюга, — таращит подслеповатые восковые глазки Валентино и, складываясь пополам, меняет угол наблюдения.  Семь месяцев тому Валентино из солёного замка «Флорида» свалился в молочную пенку мальчишек-хористов гречишной семечкой, вытянулся к выбеленному своду сорняком, поправ законы пубертата, и теперь еженедельно вспарывал воскресную кротость отца Винни вдоль всей своей семифутовой длины. Отец Винни был белым католиком, и это вроде как почти сходило за помешательство.  Валентино из солёного замка «Флорида» вполз солёной тонкой рукой Винни под платье у шершавой задней стены церкви, и старушка в робком овечьем берете скрипнула об этом в ухо его отца. Отец Винни поджарил его спину на праведном огне кары Божьей. — Чем? — спрашивает Аластор и отодвигает Валентино брезгливым пинком. Винни стыдливо опускает свитер. — Забей, — говорит он, возвращаясь на пахнущий мочой матрас, — ни первый, ни последний. Винни любовно оттягивает корешки мягких волос Валентино и зачёсывает назад. Тот заплетается вокруг его бока виноградной лозой. Аластор раскачивается на пластиковом стуле. — С таким подходом долго ты не протянешь. — Ты это уже говорил. Винни только четырнадцать, а Аластору — почти семнадцать. Между ними синекупольными черепичными башнями Золушки выросла «Фло-ри-да», забравшая Винни в свой мир просоленных мексиканским заливом грёз. Туда, где качающегося на кварцевых облаках Валентино едва ли догнали его потные тринадцать.  Но на изломе полночи и вечности Винни с трудом разлепляет склеенные пряными поцелуями веки, и ему чудится чёрный просмоленный ящик за проволочным забором. Он выпадает из объятий, соскальзывает по облитым горячим стыдом мостовым к домику Аластора у кромки болот и разбивает лоб о протоптанные ступени. Двор пуст, только дряхлеющая псина у подножья крыльца равнодушно глодает чей-то пенопластовый позвонок. Аластор является на грохот в халате, полосатых носках и с занесённым над левым плечом тесаком.  Моргнув, он втыкает его в перилла и опускается на холодное дерево. Винни покаянно тычется ему в колени расплавленным лбом. — Похороны только завтра, Винсент, — Аластор морщится, — Гроб сейчас в Церкви. Ради всего Святого, оставь мою одежду в покое.  Аластор кладёт его на полу, укутав в скорбную койотскую шкуру.  — Чего ты там ворочаешься? Винни скребёт ногтями плечи, шепча на выдохе: — Аллигаторы. — Я отнёс их мяснику на той неделе, — улыбается Аластор, — он предложил мне работу. Смогу поднакопить ей на добротный могильный камень. Он свешивает руку с дивана, постукивая костяшками по перевязанному лбу. — Засыпай, Винни. И Винни засыпает.

 

.XVI.

Винни вытекает изнанкой наружу, сплёвывает на жирную, почерневшую листву позади уличного писсуара жвачный пузырь желудка, и тот лопается, солью разъедая оголодавшие разинутые пасти отцовских ботинок. Соль щиплет щёки, зудит в костях, пропитывает шуршащую ткань ветровки.  — Гляди-ка, сынок, — Винни не может глядеть; он впивается кровоточащими коленями в землю и ползёт наощупь, почти наугад, — выкорчевали твой сорняк. Хищными челюстями ботинки впиваются в бока.  — Не позорься.  Тело Валентино нашли в болотной заводи через трёхполосное шоссе от трейлер-парка. Карамельно-поблескивающее на зимнем солнце, присыпанное росистым стеклярусом недельных заморозков, с лиловеющими узорами чужих желаний на тощих бёдрах. Пока Винни кропит солью трескающуюся реальность, Аластор помогает грузить труповозку.  Спиртом натерев до алмазного скрипа разделочный нож, он колупает им марципановых личинок тоски, копошащихся в мозговой жидкости Винни. Винни расслаивается, оставляя пласты синюшной кожи на пропитавшемся отцовскими тёмным пивом и тёмным потом диване. Пол в его комнате выстлан царапающим ступни девственным песчаником семинарских брошюрок. Винни не заходит туда со дня похорон. — Напомни, когда завершаются лесозаготовки? — спрашивает Аластор, протирая его виски влажным полотенцем, — перед его возвращением тебе нужно здесь прибрать и помыться. Ты воняешь, как стадо дохлых зубров. — Спасибо, дружище, — корчится Винни, отводя его руку и поджимая колени к груди, — Ты как всегда предельно деликатен. Аластор хмыкает, поддевает его нерв кончиком отросшего чёрного ногтя на безымянном и натягивает, приближая их носы. — Ты слабое, глупое, болезненное существо, Винсент, — шипит он, — Если продолжишь противиться мне, ты сдохнешь.  Винни только шестнадцать, а Аластору — почти девятнадцать. Между ними надрывными стонами трёх ласковых призраков разлилась МиссисипиСтиксИордан, вздымившаяся мутным бельмом тумана, так что Винни едва может разглядеть на противоположном берегу чужой цветущий гвоздиками фартук.  — Но я ведь это уже говорил. Нить жизни глухо рассекается пополам, оставляя рваную засечку на сердце. Винни ступает босыми ногами в морозное мелководье и переходит реку вброд. Ремень выворачивается из ослабевших рук. Тыквенная голова отца, опадая, сминает скорлупковый уголок брошюры. Винни вытаскивает её двумя пальцами, стряхивает пузырящуюся слюну и расправляет: золотистой пыльцой отражается в его широких зрачках Богоматерь. Вечером он пишет письмо в Семинарию Святой Девы Марии и идёт на болота. Часом позже Аластор, уперев черенок пилы в обточенный ветром подбородок, прикидывает толщину кусков, чтобы те безупречным рулетом попьет свернулись в дорожную сумку, пока Винни проклеивает её дно чешуйчатой плёнкой.  — Я чую, как ты думаешь, — чешет он нос, — Это мешает сосредоточиться. — Ты уверен, что оно не протечёт? — Винни привстаёт, потирая затёкшие колени, — Не горю желанием тащиться до Балтимора в сопровождении трупного зловония. — Остеодермы, Винсент, — отвечает Аластор, ласковой рукой почёсывая крокодиловую шкурку, — Даже при большом желании твой старик не сможет просочиться через этот панцирь.  Отрезав ещё кусок, он передаёт его Винни. — Сбросишь груз на выезде из города и вперёд, не оборачиваясь.  — А ты? — А я вернусь домой и приготовлю ужин, — он улыбается, и Винни начинает гноиться горячечной жизнью в пронзённых терновыми глазками остывших шрамах, — Расслабься, Винни. И Винни расслабляется.