Цветы для могилы Шедлетского

1х с издевательским наслаждением наблюдал за тем, как Шедлетский, содрогаясь в конвульсиях, пытается очистить свой организм от навязанного «угощения». Убийца разжал пальцы, позволяя Джону рухнуть лицом в липкую лужу на полу. Шедлетского рвало желчью и остатками гнилой плоти, его тело пыталось отторгнуть этот ужас, но вкус смерти, казалось, въелся в сами рецепторы языка. Ему было не просто противно , его сознание трещало по швам от осознания того, что он только что сделал. Страх, доведенный до предела, превратился в липкую, парализующую апатию, сквозь которую пробивались лишь вспышки острой боли. Джон судорожно откашливался, выплевывая вязкую, вонючую массу. Каждое сокращение сердца отдавалось эхом в разбитой голове. Желчь обжигала горло, смешиваясь с металлическим привкусом крови. Но передышки не последовало. 1х, чей кислотно-зеленый силуэт в полумраке казался сейчас размытым пятном, снова схватил его за волосы. Рывок был таким резким, что Шедлетский услышал отчетливый треск кожи на скальпе. Его голову снова задрали вверх, заставляя смотреть в пустоту там, где у 1х должно было быть лицо. — У твоей жены нет глаза... — голос Икса звучал приглушенно, с пугающей вкрадчивостью. — Посмотри на неё. Она выглядит так грустно, Шедлетский. Тебе не кажется, что это несправедливо? Ты здесь, ты еще можешь видеть этот прекрасный мир двумя глазами, а она... она лишена этой возможности. Поможешь своей женушке быть счастливее? Я знаю, как ты можешь ей помочь. Ухмылка Икса, казалось, заполнила всё пространство комнаты. Воплощение ненависти протянуло руку к полу, где среди мусора и запекшейся крови валялись острые осколки разбитой керамической вазы. 1х небрежно сгреб их в горсть, не обращая внимания на то, как острые края режут его собственную ладонь. Среди осколков запутались стебли уже давно сгнивших, почерневших цветов, которые когда-то, возможно, стояли в этой вазе. От них исходил запах прелой травы и застоявшейся, протухшей воды. Икс прижал эту горсть острых, грязных осколков прямо к правому глазу Шедлетского. Джон забился в его хватке, пытаясь отпрянуть, но рука убийцы была стальными тисками. — Не дергайся, Шед. Ты ведь хочешь помочь ей? — прошипел 1х. Затем он начал медленно, с методичной жестокостью проворачивать осколки в глазнице. Раздался ужасающий, мокрый звук — хруст разрушаемого глазного яблока и скрежет керамики по кости орбиты. Острые края вазы впивались в нежные ткани, разрезая их на лоскуты. 1х4 было абсолютно плевать на боль в собственной руке, из которой сочилась темная жижа; он упивался агонией своей жертвы. Он чувствовал, как Шедлетский напрягается всем телом, как его пальцы судорожно скребут по полу, пытаясь найти опору. Когда-то красивый глаз с глубокой янтарно-желтой радужкой, в котором Кристина когда-то видела свое отражение, превратился в бесформенную труху. Хрусталик лопнул, стекловидное тело вытекало наружу, смешиваясь с кровью и грязью с осколков. Кожа вокруг глазницы была не в лучшем состоянии — она превратилась в рваное мясо, свисающее клочьями. Шедлетский открыл рот, чтобы издать крик, который должен был сотрясти стены этого проклятого места, но из его горла вырвался лишь сдавленный хрип. Он почувствовал, как зуд внутри его тела, до этого просто невыносимый, сменился пугающим ощущением наполненности. Цветы, прораставшие внутри него, наконец добрались до его гортани. Шедлетский ощущал, как жесткие, холодные стебли обвивают его голосовые связки, как шипы впиваются в слизистую горла изнутри. Мясистые лепестки распускались прямо в его дыхательных путях, забивая их, лишая возможности не то что кричать, но даже нормально дышать. Он захлебывался безмолвием. Каждый его вдох теперь сопровождался шорохом раскрывающихся внутри него бутонов. Глазница пульсировала адской болью, из нее на щеку вываливались мелкие осколки вперемешку с остатками его зрения, но он даже не мог выплеснуть эту боль в звуке. 1х отстранился, любуясь своей работой. Он держал в окровавленной руке один из самых крупных осколков, на котором висели остатки радужки Шедлетского. — Теперь вы будете смотреть на мир одинаково, — удовлетворенно произнес он, бросая окровавленный кусок керамики в сторону трупа Кристины. Шедлетский обмяк в его руках. Его оставшийся глаз лихорадочно метался, но видел лишь кровавый туман. Внутри него продолжался беззвучный рост — цветы питались его болью, его ужасом, его плотью, заполняя пустоту, оставленную разумом. Он перестал понимать, где заканчивается его тело и начинается эта гниль. Он был лишь почвой. Почвой, по которой топтался 1х, продолжая свой ужасные пытки. 1х4 с безразличным видом, словно проверяя качество старого манекена, пнул обмякшее тело Шедлетского. Джон едва отреагировал, его сознание превратилось в серый лабиринт, где единственными ориентирами были вспышки невыносимой боли. Его взгляд, теперь уже одноглазый и затуманенный кровью, бессмысленно скользил по грязным сапогам убийцы. Икс перевел свой пустой взор на руки Шедлетского. Те были обмотаны грязными, пропитавшимися потом и старой кровью бинтами ,жалкими попытками шатена сохранить остатки человечности и залечить раны, полученные еще до того, как этот кошмар стал абсолютным. 1х грубо схватил Шеда за предплечья, заставляя его приподняться. Пальцы убийцы, холодные и твердые, не дрогнули, когда он начал разматывать бинты. Ткань присохла к коже, и каждый оборот сопровождался резким, влажным звуком отдираемой плоти. Икс не церемонился: он просто рвал бинт, откладывая его в сторону, словно мусор. Раны на руках Шедлетского уже успели подернуться тонкими, темными корками. Это было хрупкое свидетельство того, что его тело всё еще пыталось бороться, пыталось восстановиться. Но для 1х это было лишь препятствием. С методичной жестокостью он начал сдирать эти корки ногтями. Шедлетский дернулся, из его горла, забитого стеблями невидимых цветов, вырвался свистящий, сдавленный хрип. Сукровица и свежая, ярко-алая кровь мгновенно выступили на поверхность, стекая по запястьям и капая на липкий пол. Убийца не остановился на достигнутом. Он вновь потянулся к тем самым острым осколкам вазы, которые только что уничтожили глаз Джона. Взяв горсть мелкой керамической крошки и острых более мелких осколков, 1х начал щедро посыпать ими открытое мясо на руках Шедлетского. Осколки впивались в обнаженные нервные окончания, вызывая шок, от которого у Джона потемнело в остатках зрения. Икс, словно играя, начал втирать эти осколки в раны, проворачивая их пальцами, чтобы они ушли глубже, под кожу, в мышцы. Затем он подобрал те же самые грязные, вонючие бинты. Он перевязал руки Шедлетского заново, затягивая узлы так туго, что пальцы шатена мгновенно посинели. Теперь каждое движение кистью превращалось в пытку: осколки внутри ран терлись о кости и рвали сосуды при малейшем напряжении. Джон попытался отдернуть руку, его тело инстинктивно искало спасения от этой новой, вгрызающейся в плоть боли, но 1х лишь ухмыльнулся. Его удовлетворение было почти осязаемым, оно вибрировало в воздухе вместе со смрадом разложения. — Тебе нужно крепче держаться за реальность, Шед, — прохрипел Икс. — А эти осколки помогут тебе не забывать, где ты находишься. Убийца не дал ему времени на осознание. Он вновь схватил шарф в виде котика, который всё еще болтался на шее Шедлетского мертвой петлей. Рывком подняв Джона на ноги — вернее, заставив его стоять на подкашивающихся коленях — 1х перебросил свободные концы шарфа через ржавую металлическую перекладину, свисавшую с потолка прямо над полом с телом Кристины. Шедлетский оказался в чудовищном положении. Шарф был затянут ровно настолько, чтобы он не задохнулся мгновенно, но при этом он был вынужден тянуться вверх, чтобы петля не перерезала горло окончательно. 1х закрепил концы шарфа, фактически подвесив голову Джона над вскрытым животом его жены. — Смотри на неё, Шедлетский. Не отворачивайся. Это ведь то, чего ты хотел? Быть с ней рядом? — Икс наступил тяжелым сапогом на его голени, придавливая ноги к полу, чтобы Джон не мог использовать их как опору. Теперь единственным способом не повиснуть на собственной шее и не задохнуться в петле из любимого шарфа жены было опираться руками на пол. На тот самый пол, где лежала Кристина. Прямо рядом с её разрезанным нутром. Шедлетский дрожал. Каждое движение рук, которыми он был вынужден упираться в холодную поверхность стола, вызывало взрывы боли. Осколки внутри его ран под давлением веса тела впивались в сухожилия. Он чувствовал, как под бинтами хлюпает кровь, как керамика скребет по костям. Но если бы он расслабил руки, шарф-котик неминуемо сжал бы его трахею, а лицо упало бы прямо в месиво из органов и личинок. Он видел её. Видел каждый слой гниющей плоти, видел, как мухи ползают по её остекленевшему глазу. Запах был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Глазница Джона пульсировала, цветы в горле продолжали свой беззвучный рост, сдавливая дыхание. Шедлетский, теряя остатки сил, попытался перенести вес на левую, чуть менее поврежденную руку, стараясь хоть на секунду облегчить муки правой. Его пальцы скользили по липкой крови, стекавшей с тела Кристины. Он боролся за каждый вдох, за каждую секунду этой жалкой, унизительной пытки. Но 1х не собирался позволять ему найти хоть какое-то равновесие. Убийца, стоявший сбоку, с ледяным безразличием прицелился и нанес резкий, мощный удар ногой по той самой «здоровой» руке, на которую опирался Джон. Локоть Шедлетского подогнулся. Раздался резкий хруст, и осколки внутри бинтов окончательно впились в рану . Опора исчезла. Шедлетский рухнул вперед. Шарф натянулся, вырывая из его горла хриплый, булькающий звук, но инерция падения была сильнее. Его лицо с размаху вошло прямо в разверстую полость живота Кристины. Холодная, склизкая масса гниющих внутренностей облепила его голову. Он почувствовал вкус её смерти — не метафорически, а буквально. Гнилостная жидкость заполнила его рот и нос. Его единственный глаз оказался прижат к её потемневшей печени. Личинки, потревоженные ударом, начали заползать ему в уши и под веки. Джон бился, задыхаясь между петлей на шее и разлагающейся плотью жены. Его руки бессильно скребли по столешнице, выбивая кровавую дробь, осколки внутри ран продолжали свою работу, превращая кисти в лохмотья мяса. Он хотел кричать, хотел умереть, хотел, чтобы этот мир просто перестал существовать, но цветы в горле распустились окончательно, блокируя любой звук. 1х стоял над ним, наблюдая за этой агонией с высоты своего кислотно-зеленого величия. Для него это было искусством. Для Шедлетского это было последним кругом ада, где любовь, память и само его тело были смешаны в одну зловонную, кровавую кучу. Сознание Джона начало мерцать, угасая, как разбитая лампа, оставляя его в полной темноте, где не было ничего, кроме шелеста лепестков внутри легких и холода мертвой плоти на его лице. 1х рывком перевернул обмякшее тело Шедлетского на спину. Движение было резким, как у мясника, разделывающего тушу. Липкая масса из внутренностей Кристины размазалась по лицу Джона, забиваясь в уши и ноздри. С глухим, тяжелым звуком ладонь Икса обрушилась на щеку Шеда. Удар был такой силы, что голова шатена мотнулась в сторону, и из пустой, разодранной глазницы на грязный пол вывалилось несколько жирных, извивающихся личинок. — Не спать! — прошипел 1х, наклоняясь так близко, что его мертвенный холод обжег кожу Джона. — Не хочу, чтобы ты прямо сейчас терял сознание. Мы еще не закончили наше веселье. Шедлетский резко распахнул свой единственный уцелевший глаз. Зрачок лихорадочно метался, пытаясь сфокусироваться на убийце перед собой. Сознание, соскальзывающее в спасительное небытие, было грубо возвращено в реальность новой порцией боли. В этот момент, где-то за гранью этого окровавленной комнаты-пыток, в пространстве, которое не было ни аванпостом, ни раундом, Теламон — истинная суть того, кем когда-то был Джон — судорожно хватал ртом воздух. Его тело было пригвождено к пустоте множеством мечей, каждый из которых светился холодным светом. — Вот так... — прохрипел Теламон, и из его рта потекла густая, золотистая кровь. — Я должен остаться в живых... чтобы Шедлетский сохранил свое здравомыслие... Шанс, чей призрак или остаток сознания застрял в этом промежуточном мире, с нескрываемым ужасом смотрел на Теламона. Он видел, как еще один клинок, со свистом рассекая тишину, вонзился в плечо мужчины. Теламон взревел, и этот рев эхом отозвался в голове Шедлетского, заставляя его тело на полу подвала выгнуться дугой. — Мистер... Аэ... что с вами происходит?.. — голос Шанса дрожал. Он не понимал, почему этот человек терпит такие муки и кто он вообще такой. Теламон медленно повернул голову, глядя на мальчика с бесконечным состраданием, в котором смешались вина и любовь. — Шедлетский — часть меня... и 1х1х1х1 тоже, — каждое слово давалось ему с нечеловеческим трудом. — Мы как части одной души. Я возжелал избавиться от ненависти навсегда, вырвать её из сердца, чтобы стать чистым... но я не ожидал, что эта ненависть обретет плоть и превратится в нечто ужасное. После моего падения появился Шедлетский. Такой светлый, милый и веселый... он был тем добром, что осталось во мне. Он выполнял задачи за меня, жил за меня... Теламон содрогнулся от новой вспышки боли. — Но после я понял... 1х сильнее всего ненавидел не меня. Он ненавидел Шедлетского. За его свет, за его невинность. Они не могут друг без друга, потому что они — две стороны одной медали. Но и вместе они умрут... Шедлетский сейчас отрекается от части меня, он пытается оттолкнуть тьму, которую нельзя просто выкинуть... и поэтому... Договорить он не успел. Огромный, зазубренный меч насквозь прошил горло Теламона, пригвождая его голову к невидимой опоре. Теламон издал лишь короткий, предсмертный хрип. Его глаза, полные печали, медленно потускнели, и он навсегда замолчал, растворяясь в сером мареве. В ту же секунду в подвале Шедлетский почувствовал, как реальность окончательно лопнула. Связь с "исходным" была прервана. Он почувствовал невыносимую, раздирающую боль в груди и в местах своих ран. Но это была не боль от гниения. Из его рваных ран, из пустой глазницы, из-под бинтов на руках начали стремительно прорастать маки. Ярко-красные, пульсирующие, они расцветали прямо в его плоти, их стебли заменяли ему вены, а лепестки жадно впитывали кровь. Это было похоже на второе дыхание, на ядовитый прилив сил, рожденный из абсолютного отчаяния. Шедлетский издал что-то на подобие хриплого крика. Прежде чем 1х успел отреагировать, Джон, словно пружина, распрямился и набросился на убийцу. В его движениях больше не было человеческой слабости или страха. Он был как дикий, смертельно раненный зверь. 1х попытался отбросить его мощным ударом, но Шедлетский даже не пошатнулся. Он вцепился в светло -зеленый торс врага, его пальцы, из которых торчали острые стебли цветов, впивались в твердую поверхность 1х, оставляя глубокие борозды. Икс схватил свой клинок, пытаясь отсечь руки психопата, но Шедлетский действовал на опережение. Ослепленный яростью и чувством цветов у него внутри и запах которых теперь перебивал вонь трупов, Джон вложил все свое безумие в один удар. Его кулак, обмотанный окровавленным бинтом, внутри которого крошилась керамика, с хрустом врезался точно в челюсть 1х. Удар был такой силы, что голова убийцы дернулась назад, а по его зеленому торсу пошла трещина. Шедлетский не собирался останавливаться. Он больше не был тем кем был раньше. Он был воплощением той самой боли, которую Теламон пытался скрыть, и теперь эта боль требовала расплаты. Он тяжело дышал, и с каждым его выдохом из его рта вылетали красные лепестки мака, оседая на лице его мучителя. Поединок превратился в хаотичную, кровавую свалку, где правила раунда больше не имели значения. Осталась только первобытная жажда уничтожить того, кто уничтожил всё, что он любил. Оглушенный мощным ударом, 1х на мгновение потерял ту ледяную уверенность, которая делала его неуязвимым. Этой секунды Шедлетскому хватило. Он больше не был человеком — он превратился в сгусток ярости, движимый паразитными стеблями, проросшими сквозь его кости. С диким, животным рыком Джон кинулся на убийцу, и прежде чем тот успел поднять свои клинки, Шедлетский впился зубами в его шею. Вкус был отвратительным — не кровь, а холодная, маслянистая химия, отдающая металлом и едкой щелочью. Но Джон не отпускал. Он сжимал челюсти до хруста, раздирая зубами плотную, неестественную оболочку 1х. Его пальцы, превратившиеся в когти, исступленно царапали кислотно-зеленое брюхо врага, оставляя глубокие рваные борозды, из которых сочилась темно-зелёная густая субстанция. 1х, придя в себя, нанес тяжелый, дробящий удар кулаком прямо в висок Шедлетскому. Череп шатена отозвался глухим звуком, но Джон даже не моргнул. Он словно перестал существовать как живое существо, способное чувствовать физическое страдание. «Откуда у него столько сил? Ему плевать на боль!» — пронеслась лихорадочная мысль в пустоте маски 1х. Убийца видел перед собой лишь безумный янтарный глаз, залитый кровью, и оскал существа, которое уже перешагнуло порог смерти. Внутри Шедлетского в этот момент завершалась чудовищная трансформация. Его сердце, измученное потерей и виной, окончательно обвили побеги кроваво-красного мака. Стебли сжимали миокард, диктуя новый, лихорадочный ритм. Резко, как вспышка молнии, в его угасающем разуме всплыло воспоминание. Далекое, почти нереальное поле черных георгинов... яркое солнце, отражение собственного лица... Он тогда пытался вырвать странные сорняки, которые мешали цветам расти. Он тянул их, рвал, выбрасывал, но глубокие, цепкие побеги оставались в земле. Они ждали своего часа. И вот они проросли снова. Не в саду, а в нем самом. Эти маки были паразитами, которые теперь полностью управляли его телом, заменяя волю инстинктами хищника. Шедлетский не сопротивлялся им. Зачем? Он уже совершил самое страшное — он убил Шанса. Он пролил кровь того, кто ему доверял. Он помнил холодный взгляд других выживших, когда они замечали в нем эти перемены. Он пытался сдерживаться, пытался играть роль уверенного админа, который знает как и что делать, но теперь маски были сброшены. Убийца не имеет права на покаяние. У убийцы нет пути назад. Он — часть 1х, он — его отражение, его порождение. И он пожрет своего создателя. С нечеловеческой быстротой Шедлетский перехватил один из выпавших клинков 1х. С коротким, яростным выкриком он вогнал лезвие глубоко в податливое брюхо убийцы. Послышался звук рвущейся материи и скрежет металла. Джон не остановился на этом. Он отбросил рукоять и, расширив рану голыми руками, вогнал ладонь внутрь 1х. Икс забился в конвульсиях. Он бил Шедлетского по голове, пытался прибить его вторым клинком к полу, отталкивал ногами, но Джон вцепился в него мертвой хваткой. Его рука внутри 1х нащупала нечто твердое и холодное. Это было ребро — угольно-черное, гладкое, словно выточенное из обсидиана. Шедлетский уперся ногами в грудь врага и, напрягая все мышцы, рванул ребро на себя. Раздался жуткий, сухой треск ломающейся кости. С хлюпающим звуком черное ребро вышло из тела 1х. Джон, не теряя ни секунды, попытался нанести ответный удар. Он хотел вогнать этот костяной обломок прямо в глотку Иксу, туда, откуда исходил этот издевательский голос. Но 1х в последний момент сумел вскинуть ногу и нанес мощный удар в грудь Шедлетского. Джон отлетел назад, шарф-котик на его шее натянулся, и брошенное ребро лишь чиркнуло по плечу убийцы, оставив глубокую рваную рану на зеленом торсе. Но это не остановило Джона. Он поднялся с пола, выплевывая лепестки мака вперемешку с кровью. Его движения стали методичными, пугающе спокойными. Он снова сократил дистанцию, игнорируя удары клинков. Он начал вырывать ребра 1х одно за другим. Зал наполнился симфонией ломающихся костей и чавканьем разрываемой плоти. Шедлетский действовал как одержимый анатом. Каждое вырванное ребро он с силой отбрасывал в сторону, и они с сухим стуком падали на пол рядом с трупом Кристины. 1х слабел. Его движения становились хаотичными, из пробитой грудной клетки обильно вытекала черная жидкость, заливая всё вокруг. Шедлетский был весь в этой черной грязи. Маки на его теле распускались всё шире, их лепестки дрожали от каждого его движения. Он больше не чувствовал страха. Он не чувствовал Кристину, лежащую рядом. Он не чувствовал Билдермена. В этом мире боли и гнили остался только он и эта черная клетка ребер, которую он должен был разобрать до самого основания, чтобы найти там то, что называлось сердцем врага, и раздавить его в своих окровавленных руках. Чтобы закончить это безумие, Шедлетскому больше не нужны были когти или зубы. Он медленно, пошатываясь и оставляя за собой след из алых лепестков и черной жижи, дошел до угла. Там, среди теней и пыли, лежал его меч. Сталь казалась неестественно холодной, когда он коснулся рукояти пальцами, на которых почти не осталось живого места. Джон вернулся к 1х. Убийца уже не сопротивлялся; его грудная клетка представляла собой развороченное месиво из вырванных черных ребер, а из ран толчками выходила темная субстанция. Шедлетский замахнулся. Меч со свистом рассек тяжелый, пропитанный гнилью воздух. Одним мощным, рубящим ударом он отсек голову 1х. В этот момент Икс закрыл свои пустые провалы глаз. Его тело обмякло, окончательно превращаясь в бесформенную кучу зеленого и черного пластика или плоти — в этом мире разница давно стерлась. Но Шедлетскому этого было мало. Он опустился на колени перед обезглавленным телом. Острием меча он вскрыл ту часть грудной клетки, где у нормального человека должно было находиться сердце. Под слоем кислотно-зеленой оболочки пульсировала густая, темная масса. Она выглядела как плоть, пахла как плоть и, на какой-то больной, извращенный лад, казалась Джону единственным спасением. Он схватил кусок этой субстанции руками. Без капли сомнения, ведомый лишь инстинктом паразита внутри него, Шедлетский вгрызся в эту массу. Он съел часть 1х, глотая холодную, горькую субстанцию, которая на вкус была как концентрированная желчь и старая медь. И в ту же секунду всё изменилось. То, что раньше причиняло ему лишь боль, то, что он пытался вырвать из себя, вернулось. Но теперь это не было чужим ядом. К нему вернулась его собственная ненависть. Она хлынула по венам, как раскаленный свинец, выжигая остатки вины, остатки скорби по Кристине, остатки памяти о Шансе. Шедлетский ухмыльнулся, и эта ухмылка была точной копией той, что совсем недавно играла на лице 1х. Маки, питаемые этой новообретенной энергией, с хрустом пробили его грудную клетку изнутри. Кроваво-красные бутоны расцветали прямо в его открытых ранах, разрывая кожу и ломая остатки собственных ребер. Боль была острой, пронзительной, но Джону было даже приятно. Это была единственная форма жизни, которую он теперь заслуживал. Цветы обычно возлагают на могилы в знак памяти и скорби. Но цветы мака, проросшие сквозь плоть Шедлетского, были иными. Они знаменовали не смерть тела, а окончательную смерть разума. Это то состояние, когда ты падаешь на самое дно, пробиваешь его и продолжаешь копать, пока не закопаешь собственный рассудок так глубоко, что никакая молитва не дотянется до него. Шедлетский поднялся. Он стоял посреди морга, залитого кровью его самых близких людей и черной жижей его врага. Маки на его плечах, груди и голове дрожали, раскрываясь во всей своей зловещей красе. Он больше не был выжившим. Он больше не был мужем или другом. Он стал двигающейся могилой. Живым памятником собственному падению. Он посмотрел на свои руки — они были покрыты кровью и лепестками. Он посмотрел на труп Кристины и не почувствовал ничего, кроме легкого раздражения от запаха. Его разум был мертв, похоронен под слоем маковых полей, которые теперь колосились в его груди. Убийца этого раунда: Джон Шедлетский.