Жди меня дома

      Первые лучи солнца едва окрашивали горизонт, когда Рал открыл глаза.       Предрассветные сумерки медленно отступали под натиском утра, и бледные полосы света ползли по стенам его скромного жилища. Его взгляд лениво скользнул по потолку. Трещины, расходившиеся лучами от центральной балки, казались сегодня особенно выразительными, то ли от влажности, то ли от того, что он впервые действительно их разглядывал, прислушиваясь к монотонному тиканью часов в прихожей.       «Пора вставать», — мысленно вздохнул он.       Поднялся он медленно, неохотно, как поднимается по утрам человек, которому некуда спешить. Суставы отозвались тихим похрустыванием, будто протестуя против движения, а пол под босыми ногами оказался холодным, несмотря на летнюю жару.       Сделав несколько тяжелых шагов, он остановился у окна и раздвинул занавеску. Мир только начинал просыпаться: на пустынной улице бледный рассвет смешивался с ночными тенями, а издалека доносился глухой стук деревянных колес по булыжнику.       Картина, не менявшаяся годами.       Мужчина умылся, провел мокрыми ладонями по затылку, потом вытер лицо грубым полотенцем. В отражении на него смотрел незнакомец: глубокие морщины у рта, седина в висках, глаза, утратившие прежнюю твердость.       «Старость», — мелькнуло в голове.       Но нет, не она. Просто жизнь, которая вот уже много лет текла размеренно и предсказуемо.       Его дом стоял на окраине, в стороне от людской суеты. Утро по обыкновению начиналось с крепкого чая, который он пил, глядя в окно. Иногда мимо проходил сосед, кивал ему, тогда же они могли завести непринужденную беседу, обменяться последними новостями. А прошлой зимой, заглянув к нему перед отъездом к родне, тот принес ему жестяную банку с ароматным чаем, купленным, как выяснилось, специально для него.       «На здоровье, старина», — сказал он тогда, хлопнув Рала по плечу.       Здоровья не прибавилось, но чай еще оставался.       Он не торопился, давал напитку немного остыть, наблюдая, как солнечный луч играет с паром над кружкой. Затем медленно пил, ощущая, как тепло разливается по груди.       Когда на дне кружки осталась лишь густая темная гуща, он с тихим вздохом отставил ее в сторону. Пришло время двигаться.       Пиджак, висевший на спинке стула, лег на широкие плечи и он машинально провел ладонью по левому карману, проверяя не забыл ли взять деньги, затем потянулся за плетеной корзинкой, висевшей на гвозде у двери. Старая лоза давно потеряла гибкость, но все еще исправно служила. Сколько лет она сопровождала его на рынок? Десять? Или все пятнадцать? Размышления оборвались, едва он распахнул дверь и сошел с крыльца.       Улица встретила резким светом и запахом свежей выпечки, доносившимся с окна соседнего дома. Он поморгал, давая глазам привыкнуть, затем шагнул вперед, навстречу новому дню. Рынок... Зачем он вообще туда идет? Овощей хватало вдовль, яйца и молоко были не нужны. Может, просто чтобы увидеть других людей, услышать чужие голоса, ненадолго убедиться, что за приевшимися стенами все еще кипит жизнь? Просто повод выйти из дома?...       Внезапно позади него послышались торопливые, легкие шаги.       — Мистер Рал?       Старик вздрогнул от неожиданности и спешно обернулся, солнце ударило в карие глаза, заставив его на мгновение зажмуриться. Перед ним стоял паренек лет четырнадцати щеки раскраснелись от быстрого шага, капельки пота блестели на лбу.       — Это я, — кивнул он.       — Вам письмо. Приказали вручить лично в руки.       Он на мгновение задержал взгляд на Рале, а затем ловким движением снял с плеча мешковатую сумку. Пальцы быстро расстегнули кожаный ремешок, нырнули внутрь и извлекли оттуда аккуратно запечатанный конверт.       — Распишитесь вот здесь, — почтальон протянул потрепанную книжку, раскрытую на нужной странице, и карандаш с затупленным кончиком. Рал кивнул. Его подпись вышла неровной, дрожащей, не то от внезапного волнения, не то оттого, что давно не держал в руках карандаш. Когда он поднял голову, малец уже пятился назад, торопливо закидывая сумку на плечо.       — Спасибо, — пробормотал он. Мальчишка кивнул и побежал прочь вдоль по улице.       Ветер подхватил уголок конверта, обнажив на мгновение печать и несколько знакомых букв имени. Сердце мужчины сжалось. Этот почерк он узнал бы даже во тьме, даже через десятилетия.       Он не пошел на рынок. Он вернулся домой, забыв о корзинке, о хлебе, обо всем на свете.       Дверь громко захлопнулась за его спиной, Рал стоял посреди комнаты, сжимая в руке конверт. Дрожь, начавшаяся в пальцах, пробежала по всему телу. Он медленно, почти на ощупь, добрался до стола и опустился на стул, боясь, что ноги подкосятся.       Он провел пальцем по шершавой бумаге, горло сжалось в болезненном спазме и горячие слезы выступили на глазах, застилая знакомую комнату мутной пеленой. Он смахнул их тыльной стороной ладони с грубой, обветренной кожи, но они упрямо накатывали снова. Бумага хрустнула. Он развернул лист, и его взгляд упал на первые строчки. Знакомый, аккуратный, до боли родной почерк.              «Дорогой папа...»       Больше он не мог сдерживаться. Он сгорбился над столом, прижимая письмо к лицу, и могучие плечи, некогда легко носившие тяжелые мешки с зерном, затряслись от беззвучных рыданий. Слезы старика, который уже отчаялся и вдруг получил шанс, которого боялся даже желать.       Он плакал долго, давая волю боли, которая вдруг обернулась безумной, оглушающей надеждой. Потом, вытирая лицо рукавом старого пиджака, начал читать. Медленно, вникая в каждое слово, перечитывая строки снова и снова, будто боясь упустить что-то важное.       Рал откинулся на спинку стула, и по его лицу, по глубоким морщинам, снова медленно покатились слезы, но теперь это были слезы облегчения. Слезы человека, который ждал так долго, что уже перестал верить в чудо.       Его дочь жива.       Она возвращается.       И она не одна.

___________________

      Когда корабль начал свой медленный, величественный заход в гавань, Петра уже стояла у перил, вцепившись в них так, будто это было единственное, что удерживало ее от падения. Шляпка, которую она прижимала рукой к голове, норовила улететь, но она не обращала на это внимания. Ее взгляд был прикован к земле, к которой они неуклонно приближались.       Парадиз.       Она не была здесь три года, которые вместили в себя войну, потери, бегство, госпитали, чужую землю и этого мужчину рядом. А сейчас перед ней вырастали знакомые очертания всего того, что она помнила, но что теперь казалось одновременно родным и чужим, будто увиденным сквозь мутное стекло.       Мимо прохаживались пассажиры, обсуждая свои дела. Кто-то возвращался домой после долгого путешествия, кто-то, наоборот, только начинал свой путь. Молодая женщина в ярком платье поправляла прическу мужчине с ребенком на руках. Пожилая пара тихо переговаривалась, держась за руки. Для них это был совершенно обычный день. Наверное, так и должно было быть.       Они прошли через ад, оставив там куски своей плоти и души, и теперь стояли здесь, под мирным солнцем, и никто вокруг не замечал в них ничего особенного. Самая великая победа их жизни отмечалась полной, оглушающей обыденностью.       Неужели это и есть та самая награда? Не слава и не покой, а просто возможность стоять здесь, испытывая легкое головокружение от вида родной земли, и знать, что эта битва, длиною в их жизни, наконец-то окончена. Это было… так нереально. Так долго об этом мечтать, так яростно сражаться, идя смерти наперекор, а теперь вот так просто выйти на причал, просто заплатив за билет, словно это была самая обыкновенная поездка.       Когда они уходили отсюда в последний раз, земля еще дымилась после битвы, воздух был пропитан гарью и смертью. Они уходили отсюда солдатами, а возвращались... кем они возвращались?       Петра почувствовала, как к горлу подступает ком. Она моргнула, прогоняя слезы, и краем глаза заметила движение. Леви.       Он двигался медленно, но уверенно, пробираясь сквозь толпу пассажиров с тростью в руке. Другой рукой он катил инвалидную коляску, поверх которой лежал их чемодан и сумка Петры. Коляска жалобно поскрипывала, но он упрямо толкал ее вперед, игнорируя взгляды прохожих.       — Осторожнее! — крикнул кто-то, едва не столкнувшись с ним, но Аккерман даже не обернулся.       Сегодня он выбрал трость вместо коляски. Петра знала, он не хотел, чтобы первым, что увидит ее отец было инвалидное кресло. Он хотел стоять на своих ногах, а потому, почти все время, что они провели в пути, он настойчиво отказывался от коляски, практически не отдавая ей предпочтения за исключением пары вечеров, когда было уже совсем не в моготу.       Когда он поравнялся с ней, женщина уже не могла сдерживаться. Она развернулась и уткнулась лицом в его плечо, вцепившись пальцами в ткань его рубашки. Он замер, чувствуя, как дрожит ее тело под его ладонью.       — Ну, — сказал он, — Похоже, мы наконец на месте.       Петра шмыгнула носом, не поднимая головы. Он, перехватив трость поудобнее, высвободил одну руку и опустил ее ей на затылок. Большой палец провел по ее волосам у виска, где они были особенно мягкими.       — Эй, вытри сопли, — сказал мужчина беззлобно, — Не хватало еще, чтобы они, — он кивнул в сторону двух членов экипажа, с любопытством поглядывающих в их сторону, — решили, что я тут домогаюсь до женщин средь бела дня.       — А вы домогаетесь, капитан? — спросила она, глядя в серые глаза впередистоящего, — Если это называется домогательствами, то вы полный профан. Три года на одну женщину... Позор.       Рал рассмеялась, запрокинув голову. Соленый и влажный ветер рванул, разметав по плечам ее волосы огненным веером. Несколько прядей прилипли к губам, она сдула их, не переставая смеяться.       — Три года на одну, — повторил он задумчиво, — а она до сих пор здесь. Значит, не такой уж и профан.       Леви протянул руку и убрал с ее лица выбившуюся прядь, заправив ту за ухо.       — Что? — выдохнула она одними губами, глядя на него.       — Ничего, — его большой палец дразняще провел по ее нижней губе, едва касаясь, — Просто смотрю.       — На что?       — На остров, — он вдруг перевел взгляд на приближающийся берег, — Странно возвращаться. Думал, никогда больше не увижу этот кусок земли.       — Тебе не нравится здесь?       — Не в том дело, — он убрал руку, и Петра почувствовала, как холодный воздух тут же бросился на открытую кожу, — Воды утекло много. Люди теперь просто живут, им без разницы, вернулись мы или сгинули где-то в море, им важно, чтобы дети были сыты, а правительство не душило налогами. Ради этого все затевалось, за что погибали наши товарищи. Чтобы у этих людей был этот чертов хлеб и спокойный сон. А наше возвращение... оно ничего не меняет. И не должно. Мы сделали свое дело.       — Но ты все равно вернулся.       — Тч. Ты хотела попасть на свадьбу. Что мне оставалось?       — Ты мог остаться в Марли. Я бы съездила одна.       — Видимо, совсем рехнулся, раз предпочел тащиться через полмира в коляске, чем отпустить тебя одну. — Рехнулся, — подтвердила она, пряча улыбку за его плечом, — Но я рада, что ты здесь. Не представляешь, как рада.       Мужчина ничего не ответил, только ладонь на ее талии чуть сжалась, притягивая ближе. Пальцы впились в ткань платья, ощущая под ней тепло родного тела, Леви позволил себе на секунду прикрыть глаза и просто насладиться этим моментом.       — Уже почти причалили.       — Жду не дождусь, когда смогу сойти на берег.       — Устала от корабля?       — Хочу, чтобы эта качка наконец прекратилась. Я никогда не жаловалась на морские путешествия, но в этот раз меня укачало так, что, кажется, до сих пор земля ходуном ходит под ногами. Надеюсь, что поезд окажется более щадящим.       Она поежилась, хотя утро было теплым, и Леви почувствовал, как ее пальцы сильнее вцепились в его руку.       — Похоже, сейчас у тебя будет такая возможность, — он кивнул в сторону кормы, где члены экипажа уже засуетились, перебрасываясь короткими командами.       Сходни с грохотом опустились на причал, ударив металлом о камень, и пассажиры, еще минуту назад сонные и расслабленные, вдруг засуетились, хватаясь за сумки, подзывая детей, перекрикиваясь через головы друг друга.       — Наш поезд через сорок минут, — раздался за спиной голос Пик, — Так что время есть.       Фингер стояла чуть поодаль, поправляя перчатку на запястье, и выглядела так, будто вся эта суета ее совершенно не касалась. Темные волосы были аккуратно убраны, на лице же было выражение легкой отстраненности, за которой, впрочем, пряталось больше, чем казалось на первый взгляд.       — Я заберу вещи и спущусь следом, будьте на виду, — сказала она, поправляя сумку на плече, — И, капитан, не геройствуй, сядь в коляску, пока ногу совсем не угробил. Петра, присмотри за ним.       Она не стала дожидаться ответа, ловко нырнула в толпу и исчезла, растворившись в пестрой массе людей. Петра первой ступила на трап, катя перед собой пустую коляску и то и дело оглядываясь назад. Леви, взяв чемодан в свободную руку, двинулся следом, опираясь на трость. Спустившись, она откатила коляску в сторону и обернулась, глядя, как он преодолевает последние ступени.       Земля все еще качалась. Вернее, качались они. Дни, проведенные на воде, оставили в мышцах и вестибулярном аппарате глухую память о покачивании, но под ногами был не скрипучий настил, а земля. Та самая. Они стояли, пропуская мимо себя спешащих пассажиров. Вокруг кипела жизнь, но для них двоих время будто замерло.       Петра подняла лицо к небу, и солнечный свет ударил ей в глаза, заставив зажмуриться. Она ждала, что вот-вот ослепнет, но нет, только тепло разлилось по векам.       Леви остановился на мгновение, оглядываясь. Он не думал, что когда-нибудь вернется сюда, а теперь стоял здесь, с женщиной, которую любил, и смотрел на остров, который когда-то поклялся защищать ценой своей жизни.       Цена была заплачена сполна.       Мужчина перенес вес на трость, давая отдых напряженным мышцам, он слишком долго использовал трость сегодня. Петра видела, как на его лбу выступила тонкая испарина.       — Нога? — она осторожно придвинула пустую инвалидную коляску, стоявшую рядом. Леви поймал ее взгляд и коротко мотнул головой.       «Позже»       Сейчас он хотел стоять.       — Леви, — настойчиво сказала она, заглядывая в его серые глаза, — Коляска. Пожалуйста.       Аккерман остановился, бросил на нее быстрый взгляд, которым когда-то останавливал провинившихся солдат, но Петра спокойно выдержала его.       — Ладно.       Леви опустился в коляску с облегчением, которое пытался скрыть, но Петра видела, как расслабились его плечи, когда вес перестал давить на израненную ногу. Он уложил трость поперек колен и откинулся на спинку, прикрыв глаза на секунду.       Женщина покатила коляску вперед, по нагретым солнцем доскам причала, мимо суетящихся людей.       — Нужно найти Пик и пройти контроль, — напомнил он, возвращаясь к привычной деловитости.       Петра кивнула, поправила шляпку и сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом родного острова. Где-то там, в Каранесе, ее ждал отец.       Они шли, не спеша, вбирая в себя ощущение твердой почвы, шаг за шагом приходя в себя от ошеломляющей простоты возвращения.

___________________

      От порта до Шиганшины они добирались на поезде. Идея ехать прямиком в Каранес была отвергнута Леви практически мгновенно.       — Если поедем сейчас, будем там глубокой ночью. Незачем будить старика из-за нашей спешки, — вот и вся аргументация.       Петра не стала спорить. Мысль ворваться в спящий отцовский дом среди ночи и правда казалась не лучшей идеей. Вагон был набит до отказа. Поезд, лязгая стыками рельсов, мерно покачивался, увозя их все дальше от морского соленого ветра и все глубже в сердце острова.       Рал сидела у окна, уставившись на бегущий мимо мир. Напротив нее сидела Пик, доедая яблоко и уже строя планы на завтрашний день.       Леви молча сидел рядом, прислонившись головой к теплой деревянной стенке вагона, с видом человека, погруженного в свои мысли, но все его внимание было сосредоточено на периферийном зрении, которое улавливало каждую деталь: как нервно пальцы Петры перебирали ткань юбки, как она незаметно для себя прикусывает губы.       — Я схожу в тамбур, проветрюсь, — вдруг объявила Пик. Женщина поднялась и скрылась в коридоре, оставив их наедине. Грохот колес, разговоры людей в коридоре и детский плач где-то вдали теперь стали отчетливо слышны, когда их не перебивал рассказ их спутницы.       Петра не шевельнулась, продолжая смотреть в окно. Леви наблюдал за ней еще несколько секунд, прежде чем его рука, лежавшая на собственном колене, медленно опустилась ей на запястье, нащупывая суматошный пульс.       Она вздрогнула, но не отдернула руку.       — От твоего волнения ничего не изменится, — произнес он, — Ты едешь домой. О чем можно переживать?       — Я еду домой с тобой, Леви, — она повернулась к нему, в ее янтарных глазах читалась тревога, — Это совсем другое. Три года никаких вестей. Я не могла даже письмо отправить, чтобы сказать, что я жива... Я не знаю, как он отреагирует, увидев нас вместе. Не командира и солдата, а… нас. Он наверняка получал обрывки слухов о том, что мы выжили... а потом я просто появлюсь на пороге с тобой в инвалидной коляске.       — Значит, дело в коляске.       — Нет! — она резко села, схватив его руку, — Леви, нет, никогда! И ты прекрасно это знаешь, дело не в этом. Дело в... в нем. В том, что он не видел, через что мы прошли. Он не видел тебя в госпитале. Не видел, как ты заново учился ходить. Он не знает тебя таким. Он знает капитана Леви, а я приеду… с обычным человеком. И я боюсь, что он увидит только твои шрамы, а не то, что между нами.       Сероглазый медленно повернул голову, его единственный серый глаз изучал ее, читал каждую морщинку беспокойства на ее лице.       — Ты думаешь, он сочтет меня ненадежным?       — Я думаю, он будет бояться, что мне придется кого-то выхаживать, — прошептала она, — Он... он ведь потерял маму после долгой болезни. Он знает, каково это.       Леви помолчал, не отпуская ее запястья. Его палец начал медленно водить по ее коже, маленькими успокаивающими кругами.       — Я просто хочу, чтобы он увидел то, что вижу я. Чтобы понял, что ты не просто калека, за которым нужен уход, а... мой выбор, — сказала она наконец просто, — Вот и все. Человек, которого я люблю.       — Твой отец не дурак. Он может ворчать, может захотеть посмотреть, чего я стою, это его право, но он не станет идти тебе наперекор, он и без меня знает, чем это чревато.       — Думаешь?       — Старик три года ждал тебя, а не свои представления о твоей идеальной жизни.       — Ты все упрощаешь.       — Потому что так и есть, — сказал Леви, глядя в окно, — Успокойся и перестань рвать на себе волосы.       Петра машинально убрала руку от пряди, которую уже успела накрутить на палец. Она вздохнула, на этот раз глубже, и позволила себе облокотиться на него с расслабленной полуулыбкой.       — Я даже не знаю, что сказать ему первым, — стыдливо призналась она, прикрыв глаза, как только голова коснулась его плеча, — «Привет» звучит как-то... глупо.       — Скажи: «Я дома».

__________________

      Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, и длинные тени от зданий тянулись через привокзальную площадь. Где-то сигналили автомобили, прибывшие пассажиры торопливо расходились по своим делам.       Петра сошла с подножки вагона, держась за поручень и осторожно ступая на перрон. Леви спустился следом, опираясь на трость, и только когда коляска оказалась прямо за его спиной, позволил себе опуститься в нее с едва заметным вздохом облегчения. Пик неспешно следовала за ними, когда со стороны парковки послышался резкий автомобильный гудок, а следом знакомый голос, перекрывающий шум вокзала:       — Эй! Сюда!       Жан стоял у распахнутой дверцы автомобиля, одной рукой опираясь на крышу, другой размахивая над головой. На нем была простая светлая рубашка с закатанными по локоть рукавами и темные брюки. Короткие светлые волосы растрепались от ветра, а на лбу блестели капельки пота, видимо, он несся сюда, как угорелый, чтобы не опоздать. Петра невольно улыбнулась, толкая коляску быстрее.       — Жан! — выдохнула она, когда они поравнялись.       Кирштайн шагнул навстречу и остановился, окидывая их взглядом. Последний раз Жан видел их в марлийском госпитале, всего за несколько часов до того, как их пути разошлись. Капитан был тогда бледнее простыни, замотанный в бинты, но даже сквозь боль и лекарственный дурман смотрел так, будто готов был встать и продолжать бой, а Петра, бледная, с красными от недосыпа глазами, не отходила от его койки ни на шаг. Все это время она была с ним.       Мужчина моргнул, прогоняя видение, и вдруг шагнул к подруге, притягивая ее в крепкое объятие.       — Рада тебя видеть, — сказала она.       — Я тоже, — ответил он.       Она рассмеялась ему в рубашку. Ее смех был таким родным, что у него на мгновение защипало в носу. Он стиснул ее крепче, позволяя себе эту секунду слабости, а когда отпустил, поймал на себе взгляд Леви и слегка смутился, почесав затылок, словно мальчишка, которого застукали за чем-то непозволительным. Слишком фамильярно вышло, учитывая, что Петра теперь не просто сослуживица, а… В общем, еще во время службы было понятно, куда ветер дует. Он постарался придать лицу максимально нейтральное выражение и просто кивнул, коротко и уважительно.       — Капитан.       Кирштайн шагнул к Леви, протягивая руку. Тот принял ее, и рукопожатие вышло крепким, хоть и коротким. Сероглазый чуть склонил голову в ответ.       — Пик, — Жан кивнул и ей, женщина помахала рукой в ответ, — Рад, что вы все здесь, с возвращением. Дорога, наверное, была утомительной?       — Бывало и хуже.       — Давайте помогу с вещами, а то сейчас тут будет столпотворение. Капитан, — он шагнул к коляске, подхватывая чемодан и сумку с колен мужчины.       Леви поднялся с коляски, опираясь на трость, и Рал поддержала его под локоть.       — Пик, давай свои, — сказал Кирштайн, протягивая свободную руку, женщина передала вещи.       Он шагнул к багажнику, но на полпути замер, оценивая ситуацию. Инвалидная коляска, два чемодана и поклажа. Все это нужно было запихнуть в машину, которая, хоть и была вместительной, не была рассчитана на перевозку человека в кресле.       — Черт, — выдохнул он, — Ладно, сейчас придумаем что-нибудь.       — Коляска складывается, — подсказала Петра, — Вот тут рычаг.       Жан присел на корточки, рассматривая механизм. Леви молча наблюдал, как он, пыхтя и ругаясь себе под нос, пытался понять, куда нажимать, чтобы сложить эту конструкцию. Пальцы скользили по металлу, рычаг поддавался с трудом.       — Да чтоб тебя... — пробормотал он. Раздался щелчок, и коляска, наконец, послушно сложилась, — Есть, — выдохнул он, заталкивая ее в багажник. Чемодан и сумки отправились следом, — Залезайте.       Он распахнул заднюю дверцу. Петра помогла Леви опуститься на сидение и села рядом. Пик устроилась спереди, рядом с водительским местом. Жан захлопнул дверцу, обошел машину и плюхнулся за руль, запуская двигатель. Мотор заурчал ровно и мощно. Светловолый бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, проверяя, все ли устроились.       — Ну что, тронулись? — спросил он.       Машина выехала с парковки, вливаясь в поток. Петра откинулась на спинку сидения, чувствуя, как вибрация мотора убаюкивает. Леви сидел рядом, положив руку на трость, и смотрел в окно с непроницаемым выражением лица.       — Поздравляю со свадьбой, — вдруг сказал Аккерман, не поворачивая головы.       Жан на мгновение отвлекся от дороги, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида. На его лице мелькнуло что-то среднее между удивлением и благодарностью.       — Спасибо, капитан. Честно говоря, сам иногда не верю, что до этого дошло.       — Выглядишь неплохо для человека, который женится со дня на день, — заметила она с легкой улыбкой на губах, — Даже удивительно.       — А должен быть замученным?       — Ну, подготовка к свадьбе никогда не бывает простой, — Фингер пожала плечами.       — Микаса немного нервничает, но в остальном все спокойно. Даже не ожидал, что подготовка пройдет так гладко.       Машина мягко покачивалась на поворотах, за окнами проплывали аккуратные домики, зеленые насаждения, редкие прохожие. Шиганшина встречала их вечерней прохладой и уютным светом фонарей.       — А где Микаса? — спросила Петра, подаваясь вперед, — Я так надеялась увидеть ее.       — Она сегодня у портнихи была, — Жан чуть заметно улыбнулся, — Платье примеряла. Оно по фигуре не совсем село, пришлось перешивать. Завтра как раз должна быть последняя примерка.       — Волнение, — понимающе кивнула Петра, — Это нормально. Я бы на ее месте, наверное, вообще с ума сошла.       — Тебе и без свадьбы хватает переживаний.       — Это совсем другое, капитан, — сказала она, — Когда любишь человека настолько, что готов провести с ним всю жизнь, это не может быть спокойным решением, — Петра улыбнулась, глядя на мелькающие за окном огни. Пальцы сами собой потянулись к кулону на шее, и она задумчиво провела по гладкому металлу. Рал произнесла это почти не задумываясь, а он смотрел на ее профиль, на то, как ветер из приоткрытого окна играет рыжими прядями, и чувствовал, как внутри что-то сжимается, будто сердце налилось свинцом. Она даже не представляла, как точно попала в цель.       — Вы двое иногда как старая супружеская пара, — заметила Фингер, чуть повернув голову и подмигнув Рал, — Только без официального статуса.       — Пик! — Петра зарделась.       Леви промолчал, но его пальцы на трости чуть согнулись. Он перевел взгляд на окно, делая вид, что рассматривает проплывающие мимо дома. Жан кашлянул, пряча усмешку, и перевел разговор в более безопасное русло:       — Вы надолго на острове? Или только на свадьбу?       — Мы собирались погостить у моего отца в Каранесе, — ответила Петра, заправив прядь волос за ушко, — Мы много лет не виделись, с тех пор как поселились в Марли. Я хочу провести с ним время, пока есть возможность.       — Я помню, как ты о нем рассказывала, — Кирштайн кивнул, — Он, должно быть, места себе не находил все эти годы.       — Надеюсь, нет, — сказала она, — Я написала ему, перед отъездом. Письмо должно было прийти на днях.       — Сегодня уже поздно туда тащиться, — добавил Леви, включаясь в разговор, — Добираться на ночь глядя... Не вариант.       — Леви прав, — подхватила Петра, — Мы думали переночевать в гостинице где-нибудь здесь, в Шиганшине, а завтра с утра уже в Каранес.       Леви повернул голову к водительскому креслу.       — Есть здесь поблизости что-нибудь приличное? Чтобы чисто и без лишнего шума.       Рал внутренне усмехнулась. «Чисто» в его понимании означало, что он скорее проведет остаток ночи с тряпкой в руках, чем ляжет в постель, где до него кто-то спал.       Жан удивленно вскинул брови, бросив взгляд в зеркало.       — Гостиницы? Капитан, вы серьезно? — перебил он, не дав бывшему командиру договорить, — У нас дом полон свободных комнат...       — Жан, не нужно, — мягко возразила Петра, — Мы вполне можем остановиться в гостинице, это совсем не проблема. У вас подготовка к свадьбе, гости...       — Вы не гости. Вы свои.       — Я бы тоже предпочла нормальную кровать, а не гостиничный матрас, на котором до меня черт знает кто спал, — добавила Пик.       Леви метнул в нее короткий взгляд, но промолчал. Пик знала его достаточно, чтобы понимать, какие мелочи способны вывести его из равновесия. Петра закусила губу, разрываясь между желанием не доставлять хлопот и мыслью о том, как хорошо было бы оказаться в теплом доме, а не в безликом гостиничном номере.       Жан уловил этот момент и нажал посильнее, уже чувствуя, что лед тронулся.       — Капитан, — он посмотрел в зеркало, встречаясь взглядом с Леви, — серьезно. У нас есть две свободные комнаты, там чисто, свежее белье. Вы сможете запереться и не выходить, пока не соберетесь ехать дальше. Никто вас не побеспокоит и не будет лезть с разговорами, но вы будете под крышей с горячей водой и нормальной едой, а не черт знает где.       Леви молчал, глядя в окно. В отражении стекла Петра видела его лицо. Он не любил быть обязанным. Не любил, когда за него решали, но еще больше он не любил гостиничные номера с их чужими запахами и сомнительной чистотой.       — Хорошо, — бросил он в сторону водительского кресла, — Но без церемоний. Нам не нужна отдельная комната.       — Что? — Кирштайн на мгновение отвлекся от дороги, — В смысле?       — Мы спим вместе. Две комнаты нам ни к чему.       В машине повисла тишина. Пик тихо хмыкнула, уткнувшись в окно, чтобы скрыть улыбку. Жан кашлянул, явно пытаясь переварить информацию. Петра почувствовала, как жар приливает к щекам, но не отвела взгляда от своего спутника.       — Я... эм... — мужчина почесал затылок свободной рукой, — Ладно. Понял. Одну так одну. На месте разберемся.       Он еще раз кашлянул и сосредоточился на вождении, делая вид, что его целиком поглощает управление автомобилем. Щеки Петры все еще горели, но она поймала себя на том, что не может сдержать улыбку.       — И…Спасибо за приглашение.

__________________

      В гостиной было тихо, легкий ветерок, задувавший с распахнутого балкона, шевелил тюль и доносил далекие звуки вечернего города. Микаса сидела на краю дивана, поджав под себя ноги, и размеренно вела гребнем по длинным черным волосам. Раз, два, три, снова и снова, пока пряди не начинали блестеть в мягком свете лампы.       Она отложила гребень на журнальный столик и обхватила себя руками, глядя в темнеющее небо за балконом. Волосы, все еще влажные после душа, тяжелыми прядями лежали на спине. Где-то вдалеке зажглись первые фонари, и их желтоватый свет расплывался в вечерней дымке.       Через четыре дня она станет Микасой Кирштайн.       Звучало... спокойно и надежно. Как стены этого дома, которые они выбирали вместе, как его рука на ее талии по утрам, когда он еще спит, а она уже нет. Кто бы мог подумать, что именно в этом она найдет то, чего не искала, но в чем так сильно нуждалась.       За балконом прокричала птица, и женщина рассеянно повела плечом, сгоняя вечернюю прохладу.       В прихожей щелкнул замок входной двери.       Микаса приподнялась на диване, прислушиваясь.       Распахнув дверь гостиной, она вышла в коридор и замерла на пороге.       В прихожей было тесно от людей и вещей. Жан, пыхтя, затаскивал внутрь сложенную инвалидную коляску, одновременно пытаясь не уронить чемодан, зажатый под мышкой. Пик стояла рядом, оглядывая интерьер с полуулыбкой на губах. А в центре этого хаоса, прислонившись к стене и опираясь на трость, стоял Леви.       Он выглядел... Не так, как в ее воспоминаниях. Тогда, в последнюю встречу, он был измотан, бледен, замотан в бинты. Шрамов на лице прибавилось, а правый глаз скрывала белая пелена. Микаса знала об этом из писем, но видеть своими глазами было... странно. Больно. Рядом с ним, поддерживая под локоть, стояла Петра.       — Микаса! — Рал заметила ее первой.       Она отпустила локоть Леви и шагнула вперед, но на полпути остановилась, словно не зная, можно ли. Столько лет прошло. Столько всего изменилось. Аккерман решила этот вопрос за нее. Женщина пересекла разделяющее их расстояние за три быстрых шага и обняла Рал так крепко, как не обнимала никого, кроме Жана. Рыжая макушка уткнулась ей в плечо, и Микаса почувствовала, как по ее собственной щеке скатывается предательская слеза.       — Вы здесь…       — Мы здесь, — голос Петры дрожал, но в нем слышалась улыбка.       Они стояли так несколько долгих секунд, пока Жан не кашлянул деликатно, напоминая о своем существовании.       — Дамы, может, продолжите в гостиной? А то я сейчас уроню эту чертову коляску.

__________________

      Через полчаса дом наконец-то обрел тишину.       Пик, сославшись на головную боль от дороги и духоты, без лишних церемоний ушла в выделенную ей комнату. Хозяин дома, закончив с разгрузкой вещей, стоял посреди коридора, наблюдая, как Микаса увлекает Петру в глубь дома.       — Пойдем, я покажу тебе комнату. Или сначала на кухню? Ты, наверное, голодная с дороги.       — Если честно, я бы сначала просто посидела где-нибудь в тишине, — призналась Петра, — В поезде столько народу было...       — Понимаю.       Когда женские голоса стихли за поворотом коридора, он развернулся и направился на кухню, где его уже ждал капитан, успевший незаметно отделиться от общей суеты.       Кухня в доме Кирштайнов оказалась именно такой, какой Леви и представлял, просторной, светлой, с добротной деревянной мебелью и идеально чистой столешницей.       Сероглазый сидел за столом, вытянув больную ногу и положив трость на колени. После всей этой суеты с пересадками, поездом и дорогой нога ныла, но он предпочитал не подавать виду.       — Виски? — Жан потянулся к верхнему шкафчику, где за стеклянными дверцами поблескивали бутылки, — Хороший, выдержанный.       — Чай.       — Понял, — он убрал бутылку обратно в шкаф и потянулся к плите. Чайник нашелся быстро, мужчина наполнил его водой, поставил на огонь и только тогда позволил себе обернуться.       В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь кипением воды да далекими голосами женщин, доносившимися откуда-то из глубины дома. Леви сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене.       — Нога? — спросил молодой мужчина, усаживаясь напротив.       — Нормально.       — Я не спрашиваю, как вы, капитан. Я спрашиваю, болит ли.       Пауза. Взгляд серого глаза медленно переместился со стены на лицо собеседника.       — Болит.       Жан кивнул, не комментируя. Он поднялся, открыл один из нижних шкафчиков и извлек оттуда небольшую подушку и протянул Леви.       — Под ногу положите. У меня мать так делала, когда отец ногу сломал. Говорила, помогает.       — Спасибо, Жан и за ту посылку, что передала Пик.       Кирштайн улыбнулся, кивая.       — Не за что, рады, что он пришелся вам по вкусу.       Чайник закипел быстро. Жан заварил чай в большом заварочном чайнике, поставил перед капитаном чашку и только потом налил себе.       — Хороший дом, — неожиданно сказал Леви, оглядывая кухню.       — Старались. Знаете, я ведь никогда не думал, что у меня будет такое. Свой дом, жена, спокойная жизнь. А теперь... теперь я просыпаюсь утром, смотрю на Микасу и думаю: вот оно. Вот что на самом деле важно.       — Рад за тебя.       — Спасибо, капитан.       Они помолчали. Где-то в доме скрипнула половица, потом стихла.       — А вы? — разговор осторожно коснулся темы, которая вертелась на языке с момента их встречи, — Вы с Петрой... надолго теперь на острове?       Леви перевел взгляд на него.       — Зависит от того, как все сложится. Она хочет повидать отца. Поживем в Каранесе какое-то время.       — А потом?       — А потом... — брюнет сделал глоток чая, — Не знаю. Вернемся в Марли, наверное. Петра слишком привязалась к тому месту.       — А вы?       — Мне все равно. Если это то, чего она хочет, пусть так.       В кухне повисла тишина. Где-то в глубине дома послышался приглушенный смех Петры, и оба мужчины невольно повернули головы в ту сторону.       — Хорошо, когда они смеются, — тихо заметил Жан, отворачиваясь к окну. За стеклом уже совсем стемнело.       Леви допил чай, поставил кружку на стол и некоторое время молчал. Голоса женщин стихли и только ветер иногда шевелил занавески на кухонном окне.       — Я собираюсь поговорить с ее отцом, — сказал он наконец.       — О чем?       — О Петре.       Жан ждал продолжения, но Леви, казалось, закончил. Кирштайн вздохнул, откидываясь на спинку стула.       — Я хочу сделать ей предложение, — вдруг сказал Аккерман, — После того, как поговорю с ним.       Кирштайн поперхнулся воздухом. Чашка выскользнула из его пальцев и с грохотом упала на стол, расплескивая остатки чая по гладкой деревянной поверхности. Темная жидкость растеклась неровной лужей, подбираясь к краю, Жан вскочил, опрокидывая стул, заметался по кухне в поисках тряпки, но наткнулся бедром на угол стола и выругался сквозь зубы. Его глаза расширились до невозможного, а рот приоткрылся, но ни одного членораздельного звука оттуда не вылетало, скорее это было больше похоже на попытку заговорить после удара в солнечное сплетение.       — Тише! — рявкнул Леви, сверкнув единственным глазом так, что мужчина замер на полусогнутых ногах, все еще не дотянувшись до тряпки, — Хочешь, чтобы они сюда на твой погром сбежались?       И точно. Из глубины коридора, приглушенный стенами, донесся голос Микасы:       — Жан? У вас там все в порядке?       Кирштайн застыл, глядя на капитана круглыми глазами. Тот лишь повел бровью, мол, отвечай давай, идиот.       — Да! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя от волнения он слегка подсел, — Все нормально, не беспокойся!       Жан выдохнул, добираясь до тряпки и принялся яростно тереть стол, но вдруг выпрямился и посмотрел на Леви.       — Вы... — выдохнул Жан, забыв про чай, про опрокинутый стул, про ушибленное бедро, про все на свете, — Вы серьезно, капитан?       — Я не привык повторять дважды.       Светловолосый провел ладонью по лицу, стирая испарину, и вдруг рассмеялся. Коротко, нервно, но с такой теплотой, что Леви на мгновение растерялся.       — Капитан, вы… Я даже не знаю, что сказать. Думал, вы будете тянуть до последнего...       — Я понял, — оборвал его мужчина, с легкой усталостью в голосе, — Хватит.       — Простите, — Жан наконец-то нашел тряпку, висевшую на крючке у раковины, и принялся нервно вытирать стол, — Это…неожиданно. Хотя, если подумать, чего еще ждать от человека, который протащил женщину через полмира, чтобы она увидела отца?       Леви промолчал, следя за его суетливыми движениями.       — Вы уже взяли кольцо? — спросил Жан, отбрасывая мокрую тряпку в раковину и поднимая стул.       — В Марли.       — Можно посмотреть?       Аккерман встретился с ним взглядом и неожиданно для себя не нашел причин отказать. Кирштайн не просил ничего лишнего, просто хотел увидеть. Пальцы сами потянулись к внутреннему карману пиджака. Маленькая бархатная коробочка, обтертая по углам от того, сколько раз он сжимал ее в пальцах за эти месяцы, легла на стол между ними.       Жан осторожно открыл. Внутри на темной подкладке лежало кольцо с маленьким камнем, который переливался в свете кухонной лампы. Простое. Изящное. Без вычурности, которую Леви ненавидел.       — Красивое, — выдохнул он, — Ей должно понравиться.       — Думаешь?       — Уверен. Просто... — Жан захлопнул коробочку и пододвинул обратно, — Сделайте это правильно. Не как капитан. Леви убрал кольцо обратно в карман.       — А ты у нас теперь эксперт по предложениям?       — Ну, одно я уже сделал. И, кажется, не прогадал.       — Расскажи, как это было.

__________________

      — ...а потом он сказал: «Я подумал, что если мы все равно будем вместе, то почему бы не сделать это официально».       Микаса устроилась в кресле у окна, укутав плечи в мягкий вязаный плед. Петра устроилась напротив, поджав под себя ноги и завороженно слушая.       — И что же ты?       — Я сказала, что подумаю.       — Ты не могла! — сказала Петра, приподняв брови, будто действительно поверила ей на секунду.       — Шучу, — Аккерман позволила себе редкую улыбку, — Я сказала «да». Хотя сначала долго молчала. Мне кажется у него тогда чуть сердце в моменте не остановилось от волнения.       Она произнесла это без тени насмешки, но Петра вдруг отчетливо представила эту картину: Жан, стоящий напротив самой невозмутимой женщины на свете, и Микаса, которая специально тянет паузу, чтобы понаблюдать за его реакцией.       — Ты жестокая женщина, — выдохнула Рал.       Она рассмеялась, на этот раз тише, и откинулась на спинку кресла, позволяя себе расслабиться. В комнате было тепло, пахло деревом и едва уловимо цветами от стоявшего на подоконнике букета. Петра провела пальцами по плюшевой обивке подлокотника, отмечая про себя, как уютно здесь все устроено. Живой дом, в котором хотелось остаться.       — Я так рада за вас, — Петра отставила кружку на низкий столик и потянулась, разминая затекшую спину, — Честно. Когда мы только приехали в Марли, я часто думала о вас. О том, как вы там, справились ли, а теперь смотрю на тебя и вижу... тебя. Такую простую и расслабленную, без этой вечной брони.       — Броня никуда не делась, — Микаса повела плечом, — Просто теперь я знаю, что ее можно снять.       — Это и есть счастье, наверное.       — Наверное.       Аккерман проследила взглядом за тюлем, который лениво шевелился от ночного ветерка.       — Расскажи про вашу свадьбу, — попросила Петра, устраиваясь глубже в кресле и подтягивая колени к груди, — Что ты наденешь?       — Платье простое, — сказала она, — Без всего пышного. Жан хотел, чтобы было много кружева, но я отказалась. Представить не могу, как буду ходить в ворохе тряпок, пока все на меня смотрят. Мы остановились на чем-то среднем. Длинные рукава, немного вышивки по подолу, фата. Портниха сказала, что это будет выглядеть элегантно, но я все равно не уверена.       — Ты будешь самой красивой, — твердо сказала Петра, подаваясь вперед и касаясь руки Микасы, — В чем угодно будешь. И Жан…Он будет смотреть только на тебя. Такой взгляд... когда человек видит только тебя, даже если вокруг толпа. У него именно такой. И в день свадьбы, поверь, он не заметит ни гостей, ни цветов, ни даже собственного костюма. Только тебя.       Микаса чуть наклонила голову, обдумывая ее слова, и в этом жесте мелькнуло что-то неуловимо детское и растерянное. Петра вдруг отчетливо увидела ту девчонку, что когда-то носила красный шарф и молчаливо стояла рядом с товарищами, готовая в любой момент ринуться в бой. Теперь она сидела в кресле, укутанная в плед, и говорила о собственной свадьбе. Как же чертовски быстро бежало время…       — Волнуешься? — спросила Рал.       — Нет, — ответ пришел слишком быстро, и они обе это поняли. Микаса замерла на мгновение, а потом позволила себе короткий, едва заметный выдох, — То есть да. Наверное. Я не знаю, как это объяснить. Я просто... я никогда не думала, что у меня это будет. Понимаешь?       Петра кивнула, хотя понимала лишь отчасти.       — Ты когда-нибудь думала об этом? — спросила Микаса, поворачивая голову к собеседнице, — О свадьбе?       Петра замерла на мгновение, перебирая в памяти все те редкие моменты, когда эта мысль посещала ее. Обычно среди ночи, когда Леви засыпал, а она лежала без сна, слушая его дыхание и разглядывая в темноте очертания его лица. Тогда в голову приходило всякое, но вслух она об этом никогда не говорила.       — Думала, — призналась она неловко и несколько отстраненно, — Но как-то... издалека. Без подробностей. Скорее как о чем-то, что бывает у других.       — Вы столько лет вместе... Он никогда не заговаривал об этом?       Рал пожала плечами.       — Он никогда не был разговорчивым, когда дело касалось чувств, но… я все равно чувствую. Не всегда понимаю, но чувствую, — женщина печально улыбнулась, отводя взгляд куда-то в сторону.       Микаса смотрела на нее, и Петре вдруг захотелось говорить дальше. С ней всегда так было. Аккерман умела слушать. Не вежливо кивать, вставляя фразу, а именно слушать, создавая вокруг себя тишину, в которой слова находили свое место.       Петра молчала, глядя куда-то в сторону окна, за которым мерцали огни ночной Шиганшины. В ее гладах плескалась такая нежность, что Аккерман на мгновение почувствовала себя почти лишней, случайной свидетельницей чего-то очень личного и сокровенного.       — Он мой дом, Микаса, — сказала она просто, поднимая взгляд на собеседницу, — Где бы мы ни были, если он рядом — я дома.       Микаса смотрела на нее и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что годами было сковано льдом потерь и одиночества. Петра всегда была такой светлой, открытой, умеющей любить так сильно и так бесстрашно, что это одновременно восхищало и пугало. Сколько раз она видела, как Рал рискует собой, прикрывая товарищей? Сколько раз замечала этот блеск в ее глазах, когда она смотрела на Леви? И глядя на нее сейчас, она вдруг остро поняла одну простую вещь: Петра Рал была создана для любви. Не для войны и потерь, не для той кровавой каши, в которую их всех закинула судьба, а для простого человеческого счастья.       Для того, чтобы любить и быть любимой.       Она протянула руку и накрыла ладонь Петры своей. Пальцы у Петры были теплыми, чуть влажными от волнения, и она робко сжала их.       — Вы спасли друг друга. Каждый по-своему.       Петра моргнула, прогоняя непрошеную влагу, которая вдруг защипала глаза. Она на секунду отвернулась, делая вид, что поправляет сбившуюся прядь. Слишком много всего навалилось за этот день. Рыжеволосая шмыгнула носом и застенчиво рассмеялась, прогоняя нахлынувшую сентиментальность.       — Ох, прости, — выдохнула она, — Дорога дает о себе знать, — выдохнула она, шмыгнув носом, и резко сменила тему, пока не расклеилась окончательно, — Так… Значит у тебя завтра примерка последняя?       — Да, утром поедем к портнихе. Если хочешь, можешь составить компанию. Посмотришь на этот цирк.       — С удовольствием.

__________________

      — Вы двое до сих пор не спите? — спросила Пик, зевая. Фингер вышла на кухню в длинной ночной рубашке, с растрепанными волосами и сонным лицом, — Уже поздно.       — Идем уже, — Леви поднялся, опираясь на трость, — Где наша комната?       — Вторая по коридору направо, — ответил Жан, поднимаясь следом.       Мужчина двинулся по коридору, прислушиваясь к тишине дома. Он толкнул дверь комнаты, где остались их женщины и как вкопанный остановился на пороге. Лунный свет в спальне сочился сквозь неплотно задернутые шторы. На широкой кровати, укрытая пледом, спала Микаса, свернувшись калачиком на своей половине, а рядом с ней, устроившись прямо поверх покрывала, подложив ладонь под щеку, безмятежно спала Петра. Ее рыжие волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты.       Леви моргнул. Позади него раздались шаги Жана, который все-таки пошел следом, и тихое:       — Ох, черт...       Они стояли в дверях, глядя на эту идиллическую картину. Микаса во сне что-то пробормотала и перевернулась на другой бок, чуть не скинув Петру с кровати.       Ну и как их теперь разнимать?       — Может, оставим их? — шепотом предложил Жан, глядя на эту умиротворенную картину.       — Тч. Я не собираюсь спать с тобой в одной кровати, — отрезал Леви, — Пошли, поможешь мне перенести ее.