Казнить нельзя помиловать?

Ветер, холодный и пронизывающий, словно тысячи ледяных игл, впивался в кожу, но Хюррем его не чувствовала. Он трепал ее рыжие волосы, выбившиеся из-под темного платка, забирался под тяжелую ткань плаща, но все ее существо было поглощено лишь одним — леденящим душу ужасом, который сковал сердце и разум. Перед ней, на сырой, холодной земле, лежал окровавленный кафтан. Кафтан ее Мехмеда. Ее первенца, ее льва, ее надежды. Рядом, в неестественной позе, застыло тело Перчема-аги, верного слуги ее сына. Его глаза, широко распахнутые, смотрели в серое, безразличное небо. Но Хюррем не видела его. Ее взгляд был прикован к синей ткани, расшитой золотом, к темному, липкому пятну крови, которое расплылось прямо на груди. — Нет… — шепот сорвался с ее губ, едва слышный, потерявшийся в вое ветра. — Нет, этого не может быть… Сюмбюль-ага, стоявший рядом, с ужасом смотрел на свою госпожу. Ее лицо, обычно сияющее и живое, стало белым, как полотно. Глаза, цвета изумрудов, потемнели и наполнились безумием. — Госпожа моя, умоляю вас, — пролепетал он, делая шаг к ней. — Это какая-то ошибка. Это ловушка, госпожа. Но она его не слышала. Она опустилась на колени, ее руки дрожащими пальцами потянулись к кафтану. Она коснулась его, и холод ткани, пропитанной влагой и кровью, обжег ее, словно раскаленное железо. И в этот момент плотина, сдерживающая ее боль, рухнула. Дикий, нечеловеческий крик вырвался из ее груди. Это был крик матери, у которой отняли самое дорогое. Он эхом пронесся над голыми деревьями, над унылым пейзажем, заставив птиц испуганно взметнуться в небо. — МЕХМЕД! — закричала она, впиваясь ногтями в землю. — Мой лев! Мой сыночек! Она схватила кафтан, прижала его к себе, вдыхая запах крови и сырости. Ее тело сотрясалось от рыданий. Это были не просто слезы, это был вой раненой волчицы. Она раскачивалась из стороны в сторону, обезумевшая от горя, ее разум отказывался принимать эту чудовищную реальность. — Госпожа! Хюррем Султан, умоляю вас, придите в себя! — Сюмбюль подбежал к ней, пытаясь поднять ее. Его собственное лицо было искажено страхом. Он никогда не видел свою могущественную госпожу такой. Сломленной. Уничтоженной. — Нам нужно уезжать отсюда! Это все Ибрагим-паша, это его грязные игры! — Он убил его… — шептала она, глядя на Сюмбюля безумным, невидящим взглядом. — Паша… он убил моего сына… Он убил моего Мехмеда… Ее голос срывался, превращаясь в хрип. Она снова и снова повторяла имя сына, словно пытаясь вернуть его этим заклинанием. Она гладила окровавленную ткань, целовала ее, пачкая губы и щеки в чужой крови, уверенная, что это кровь ее ребенка. — Госпожа, прошу вас, ради Аллаха! — Сюмбюль силой попытался отнять у нее кафтан, но она вцепилась в него мертвой хваткой. — Не трогай! — взвизгнула она, отталкивая его. — Не смей! Это все, что от него осталось… Все, что осталось от моего мальчика… Сюмбюль-ага понял, что слова бесполезны. Он видел, как разум покидает ее. Страх за нее, за ее жизнь, заставил его действовать решительнее. Он схватил ее в охапку, силой поднимая с земли. Хюррем отчаянно сопротивлялась, кричала, царапалась, но горе отняло у нее силы. — Отпусти! Пусти меня! Я должна быть с ним! — рыдала она, пока евнух тащил ее к карете. Ему с трудом удалось усадить ее внутрь. Всю дорогу до дворца она не переставала рыдать. Она билась в карете, как птица в клетке, прижимая к груди проклятый кафтан и шепча имя своего сына. Сюмбюль-ага с ужасом смотрел на нее, молясь всем святым, чтобы ее сердце выдержало этот удар. Он знал, кто стоит за этой жестокостью. И он знал, что если с госпожой что-то случится, гнев Повелителя сожжет виновника дотла. Двери в покои Султана Сулеймана распахнулись с такой силой, что стражники вздрогнули. На пороге стояла Хюррем. Ее волосы были растрепаны, платье испачкано землей, лицо залито слезами и грязью. Но самым страшным был ее взгляд — пустой, безумный, устремленный куда-то в пустоту. Сулейман, который в этот момент беседовал с их старшим сыном, Мехмедом, резко обернулся. Увидев состояние жены, он замер. — Хюррем? Что случилось? — его голос был полон тревоги. Мехмед тоже вскочил на ноги, испуганно глядя на мать. — Мама? Что с тобой? Хюррем не ответила. Она сделала несколько шатких шагов вперед, ее взгляд медленно сфокусировался на сыне. На живом, здоровом, невредимом Мехмеде. На мгновение в ее глазах промелькнуло недоумение, словно она видела призрака. Она протянула к нему дрожащую руку. — Мехмед… — прошептала она. Ее голос был едва слышен. Она смотрела на него, потом перевела взгляд на Сулеймана, потом снова на сына. Ее губы дрожали, она пыталась что-то сказать, объяснить, но слова застревали в горле. В ее глазах стоял немой вопрос, смешанный с ужасом пережитого кошмара. — Мехмед… — повторила она, и в этом единственном слове была вся ее боль, весь ее страх, вся ее материнская агония. Она сделала еще один шаг, прикоснулась дрожащей рукой к лицу сына. Жив. Её сын действительно жив. Она уже собиралась сказать, что ей приснился дурной сон. Но весь ужас пережитого отозвался ужасной острой болью в сердце. Она смогла только опустить руку, посмотреть безумным взглядом на мужа и сына. И ее тело резко обмякло. Глаза закатились. Прежде чем кто-либо успел среагировать, она рухнула на пол. Сулейман в последнюю секунду успел подхватить ее, не дав удариться головой о мрамор. — Хюррем! Хюррем! — он тряс ее за плечи, пытаясь привести в чувство. Ее лицо было смертельно бледным, губы посинели. — Лекаря! Немедленно главного лекаря! Живо! Он приложил пальцы к ее шее, пытаясь нащупать пульс. Секунда, другая… Ничего. Ледяной ужас сковал его сердце. — Пульса нет! — закричал он, его голос сорвался от паники. Мехмед с побелевшим лицом бросился к матери. — Мама! Мамочка, очнись! Что с тобой?! Сулейман осторожно уложил Хюррем на диван, растирая ее холодные руки. В покои вбежал главный лекарь с помощниками. Он склонился над безжизненным телом султанши, быстро проверяя ее состояние. Воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь испуганным дыханием Сулеймана и всхлипами Мехмеда. — Что с ней? Говори! — прорычал Сулейман, впиваясь взглядом в лекаря. Старый лекарь поднял на Повелителя встревоженные глаза. — Повелитель… У Хасеки Султан случился сердечный приступ. Очень сильный. Похоже, она пережила страшнейшее нервное потрясение. Ее сердце… оно остановилось. — Сделай что-нибудь! — взревел Сулейман, его лицо исказилось от ужаса и ярости. — Спаси ее! Если с ней что-то случится, я снесу тебе голову! Лекари засуетились. Они растирали ее грудь, подносили к носу склянки с остро пахнущими солями, давиди на грудную клетку и делали все, что было в их силах. Сулейман, оттесненный в сторону, сжимал кулаки до побелевших костяшек, его взгляд был прикован к неподвижному телу его любимой. Мехмед стоял рядом, оцепенев от ужаса, и шептал молитвы. Прошли минуты, показавшиеся вечностью. Наконец, лекарь, прислушивавшийся к груди Хюррем, выпрямился. — Аллах велик, Повелитель. Сердце снова бьется. Но… очень слабо. Едва-едва. Жизнь госпожи висит на волоске. Малейшее волнение, малейший толчок — и мы можем ее потерять навсегда. Сулейман выдохнул, но облегчения не почувствовал. Он опустился на колени рядом с диваном, взял холодную, безвольную руку Хюррем в свои. Ее лицо было безмятежно, словно у спящей, но эта безмятежность пугала больше, чем крик. — Что произошло? — его голос был тихим, но в нем звенела сталь. Он повернулся к страже у дверей. — Где Сюмбюль-ага? Он был с ней. Найти его! Немедленно доставить ко мне! Через несколько минут в покои ввели бледного, трясущегося Сюмбюля. Увидев госпожу, лежащую без сознания, он издал сдавленный стон и упал на колени. — Повелитель… — Говори, Сюмбюль. Что случилось с моей Хюррем? Откуда она приехала в таком состоянии? Что довело ее до этого?! — каждое слово Сулеймана было ударом хлыста. Сюмбюль, заикаясь от страха и горя, рассказал все. О поездке на гору, о найденном теле Перчема-аги и окровавленном кафтане Шехзаде Мехмеда. — Она… она была уверена, что Шехзаде мертв, Повелитель, — всхлипывал евнух. — Она рыдала, как обезумевшая. Кричала имя Шехзаде… Я никогда не видел ее такой. Словно душа покинула ее тело, а осталась лишь одна боль. Мне с трудом удалось увести ее оттуда, силой усадить в карету… Она думала, что Ибрагим-паша… что он убил вашего сына. Паша прислал госпоже письмо, где указал место на той самой горе и сказал, что шехзаде мёртв. Мехмед, услышав это, пошатнулся. Осознание пронзило его. Это из-за него. Если бы он не поехал на охоту, если бы был во дворце… — Это я виноват… — прошептал он, глядя на безжизненное лицо матери. — Это все из-за меня… Сулейман резко повернулся к сыну. Его глаза, полные боли, на мгновение смягчились. Он подошел и положил тяжелую руку на плечо Мехмеда. — Нет, мой лев. Твоей вины здесь нет. Ты не виноват в жестокости и подлости других людей. Виноват тот, кто посмел использовать моего сына, моего наследника, в своих грязных, низких играх. Виноват тот, кто посмел довести мою жену, мать моих детей, до порога смерти. В этот момент двери снова открылись, и в покои, с самодовольной улыбкой на лице, вошел Ибрагим-паша. Он проследил за ней на горе и упивался её горем. Её крики отчаяния и материнский рев были сладкой музыкой для ушей Паргалы. Его враг был сломлен. Ибрагим одержал победу в войне с русской ведьмой. Он ожидал увидеть триумф, увидеть сломленную Хюррем, умоляющую о пощаде за клевету на Великого визиря. Но вместо этого он увидел Повелителя, чье лицо было темнее грозовой тучи, и безжизненное тело своей заклятой соперницы на диване. Улыбка медленно сползла с его лица. — Повелитель… Что здесь… — Ты! — голос Сулеймана был подобен грому. Он сделал шаг навстречу Ибрагиму, и в его глазах плескалась такая ярость, что Паша невольно отступил. — Ты посмел прийти сюда? Ты посмел явиться мне на глаза после того, что сотворил? — Повелитель, я не понимаю о чем вы — пролепетал Ибрагим. — Ты заставил мою жену поверить, что её сын мертв. Как ты посмел явиться сюда после такого? — голос падишаха был тихим, но от этого ещё более угрожающим. — Повелитель, это была всего лишь шутка — попытался оправдаться Паргалы. — Шутка?! — взревел Сулейман, сокращая расстояние между ними одним шагом и хватая Ибрагима за воротник кафтана. — Ты называешь это шуткой?! Ты использовал моего сына, кровь от крови моей, плоть от плоти моей, чтобы свести счеты с его матерью! Ты заставил ее поверить, что ее первенец мертв! Ты видишь ее?! Смотри! — он силой развернул Ибрагима лицом к Хюррем. — Смотри, до чего довели твои «шутки»! Ее сердце остановилось! Она при смерти! Моя единственная, моя любимая жена умирает из-за твоей подлости! И ты смеешь называть это шуткой?! Сулейман отшвырнул его от себя с такой силой, что Ибрагим едва устоял на ногах. — Я доверил тебе свою дружбу, свою семью, свою империю! А ты вонзил мне нож в самое сердце! Ты покусился на самое дорогое, что у меня есть! На моих детей и мою жену! — Повелитель, простите меня, я не думал, что все так обернется… — лепетал Ибрагим, осознавая весь ужас своего положения. — Ты не думал?! — Сулейман рассмеялся страшным, безрадостным смехом. — Ты никогда не думаешь ни о ком, кроме себя, Ибрагим! Твоя гордыня и ненависть ослепили тебя! Стража! В покои вошли аги. — Сорвать с него все знаки отличия! Лишить его всех чинов и званий! Отныне он не Великий Визирь, не Паша, он просто Ибрагим из Парги! Бросить его в темницу! И пусть молится, чтобы моя Хюррем выжила. Потому что если она умрет, его смерть будет долгой и мучительной! Ибрагим с ужасом смотрел, как стражники срывают с него драгоценный тюрбан, отбирают печать. Его лицо было белым от шока и страха. Когда его уводили, он бросил последний взгляд на Сулеймана, но увидел лишь холодную, беспощадную ярость. В покоях Хюррем Султан было тихо и сумрачно. Горели лишь несколько свечей, отбрасывая дрожащие тени на стены. В центре комнаты, на огромной кровати под балдахином, лежала она — неподвижная, бледная, едва дышащая. Вокруг кровати, словно маленькие испуганные птенцы, стояли ее дети. Михримах, уже не ребенок, но еще не взрослая женщина, беззвучно плакала, вцепившись в руку отца. Ее прекрасное луноликое лицо было искажено горем. Видеть слезы своей любимой дочери было для Сулеймана еще одной пыткой. — Папа, — прошептала Михримах, поднимая на него заплаканные глаза, — мамочка ведь проснется? Она же не оставит нас? Скажи, что она будет жить. Сулейман сглотнул комок в горле и крепче сжал ее руку. Ярость на Ибрагима, смешанная с бессильной болью, жгла его изнутри. Его луноликая дочь, его сокровище, рыдает над бездыханным телом матери. И все из-за гордыни одного человека. — Она проснется, дочка. Твоя мама очень сильная. Она сражается. Мы должны молиться за нее, — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Селим и Баязид, обычно враждующие, сейчас стояли плечом к плечу, их детские лица были серьезными и испуганными. Они молча смотрели на мать, не в силах поверить, что их вечно сияющая, смеющаяся валиде может лежать так тихо и неподвижно. Маленький Джихангир, самый младший, не понимал до конца, что происходит. Он видел, что все плачут, что мама спит и не просыпается. Он вырвал свою ручку из руки няни и подошел вплотную к кровати. — Мама? — он потянул ее за край одеяла. — Мамочка, просыпайся. Пора играть. Ты обещала почитать мне сказку. Хюррем не шелохнулась. Джихангир нахмурился, его губки задрожали. — Мама, ну проснись! Ты что, не слышишь меня? — он потряс ее руку, но она безвольно упала обратно на покрывало. Слезы хлынули из его больших, невинных глаз. Он повернулся к отцу, его личико было искажено детским горем. — Папа, почему мама не просыпается? — всхлипнул он, цепляясь за кафтан Сулеймана. — Она больше не любит нас? Она бросила нас? Сердце Сулеймана разорвалось на части. Он поднял малыша на руки, крепко прижимая к себе. — Нет, мой маленький лев, что ты, — прошептал он, целуя сына в макушку. — Мама любит нас больше всего на свете. Она никогда нас не бросит. Она просто очень-очень устала и крепко спит. А когда она проснется, то первым делом обнимет тебя. Он укачивал сына, но его взгляд, полный ледяной ненависти, был устремлен в пустоту. Он думал об Ибрагиме, сидящем в темнице. Он думал о том, что его дети могут стать сиротами. И эта мысль разжигала в нем пожар, который могла потушить только кровь. Весть о падении Великого Визиря разнеслась по дворцу со скоростью молнии. Хатидже Султан, услышав, что ее мужа бросили в темницу, ворвалась в покои брата, не обращая внимания на попытки стражи ее остановить. Ее лицо было бледным от ярости и страха. — Сулейман! Как ты мог?! Как ты мог так поступить с Ибрагимом? С отцом моих детей. Сулейман медленно повернулся к ней. Его лицо было похоже на каменную маску. — Я поступил так, как он того заслужил, Хатидже. Он перешел все границы. — Какие границы?! Что он мог сделать такого, чтобы заслужить темницу?! Он твой верный соратник, твой брат! — Он чуть не убил мою жену! — голос Сулеймана сорвался на крик. — Он заставил Хюррем поверить, что Мехмед мертв! Ее сердце не выдержало этого горя! Она умирает, Хатидже! Прямо сейчас она лежит при смерти, и лекари не знают, доживет ли она до утра! Вот что сделал твой муж! Хатидже на мгновение замерла, ошеломленная. Она знала о ненависти Ибрагима к Хюррем, но не могла поверить в такое. Однако, увидев боль и ярость в глазах брата, она поняла, что это правда. Но страх за мужа был сильнее сочувствия. — Но… он не хотел этого! Он не желал ей смерти! Сулейман, прошу тебя, прости его! Подумай о наших с ним детях, об Османе и Хуриджихан! — О детях? — Сулейман горько усмехнулся. — Я думаю о своих детях, Хатидже! О Мехмеде, Михримах, Селиме, Баязиде и маленьком Джихангире, которые прямо сейчас стоят у постели своей матери и молятся, чтобы не остаться сиротами! Они рыдают над ее бездыханным телом! И все это из-за твоего мужа! Он подошел к сестре вплотную, его взгляд был холоден и беспощаден. — Знай, Хатидже. Жизнь Ибрагима сейчас зависит только от одного — проснется ли моя Хюррем. Я обещал себе, что если она откроет глаза, я отдам его судьбу в ее руки. Она сама решит, какая участь его ждет. Лицо Хатидже исказилось от ужаса. — Нет… Сулейман, нет! Ты не можешь! Эта ведьма убьет его! Она ненавидит его, она не пощадит! Она тут же прикажет его казнить! — Значит, ему стоило подумать об этом раньше, — отрезал Сулейман. — Прежде чем играть с жизнью моего сына и моей жены. А теперь уходи. Я не хочу тебя видеть. Хатидже, рыдая, попятилась к выходу. Она была в ужасе. Судьба ее мужа, ее семьи, теперь была в руках женщины, которую она презирала больше всего на свете. И она была уверена, что Хюррем не упустит шанса отомстить. Неделя тянулась, как вечность. Сулейман не отходил от постели Хюррем. Он не спал, почти не ел, лишь держал ее руку и молился. Дети приходили каждый день, тихо сидели у кровати, разговаривали с матерью, надеясь, что она их слышит. Весь дворец затаил дыхание. И вот, на седьмой день, когда надежда почти угасла, Хюррем пошевелила пальцами. Сулейман, дремавший в кресле, тут же вскочил. Он склонился над ней, вглядываясь в ее лицо. Ее ресницы дрогнули. Медленно, с усилием, она открыла глаза. Первое, что она увидела, было обеспокоенное, измученное лицо Сулеймана. В ее глазах стояли слезы. Воспоминания о том страшном дне на горе, об окровавленном кафтане, о леденящем ужасе потери нахлынули на нее с новой силой. Она зарыдала — тихо, без сил, просто слезы текли по ее щекам. — Тише, моя любимая, тише, — шептал Сулейман, гладя ее по волосам. — Все хорошо. Ты в безопасности. Мехмед жив и здоров. Все наши дети здесь. Это был страшный сон, и он закончился. Он помог ей приподняться, дал воды. Когда она немного успокоилась, он посмотрел на нее серьезным, тяжелым взглядом. — Хюррем. Тот, кто заставил тебя пережить этот ад, сейчас в темнице. Я обещал себе, что если ты очнешься, я отдам судьбу Ибрагима в твои руки. Одно твое слово, моя госпожа, один твой взгляд — и его голова слетит с плеч. Я могу приказать казнить его прямо сейчас. Скажи, и я избавлю тебя от него навсегда. Он ожидал увидеть в ее глазах жажду мести, триумф, согласие. Но Хюррем, осунувшаяся, слабая, посмотрела на него взглядом, полным усталости и печали. Она пережила собственную смерть и вернулась оттуда другой. — Нет, Сулейман, — прошептала она, ее голос был слаб, но тверд. — Не надо. Султан замер, не веря своим ушам. — Что? Хюррем, ты слышишь меня? Он чуть не убил тебя. Он заставил тебя поверить в смерть нашего сына. — Я слышу, — кивнула она. Слеза скатилась по ее щеке. — Я помню этот ужас. Я никогда его не забуду. Но я не хочу его смерти. Я думаю о Хатидже Султан… о ее детях. Они не должны страдать из-за поступков своего отца. Они не должны расти сиротами, как я. Отпусти его, Сулейман. Прошу тебя. Сулейман смотрел на нее с изумлением. Эта женщина, которую все считали безжалостной интриганкой, сейчас проявляла милосердие, которого он сам был лишен. В его сердце смешались восхищение, любовь и еще более глубокая ненависть к Ибрагиму, который едва не лишил мир этой удивительной души. — Как скажешь, моя Хюррем. Как скажешь, — тихо ответил он, целуя ее руку. В это самое время Хатидже Султан, узнав, что Хюррем очнулась, снова ворвалась к брату. Она не могла допустить, чтобы ее враг решил судьбу ее мужа. — Сулейман! Я слышала, эта ведьма пришла в себя! — выпалила она, едва переступив порог. — Ты не можешь этого сделать! Ты не можешь отдать жизнь моего мужа, Великого Визиря, в руки рабыни! Она наш главный враг, враг всей нашей семьи! Она уничтожит его, а потом примется за меня и моих детей! Ты должен остановить это! Сулейман обернулся к ней, и на его лице была странная, горькая усмешка. — Ты опоздала, Хатидже. Решение уже принято. — Нет! — вскрикнула она в отчаянии. — Я не позволю! — Успокойся и выслушай меня, — его голос стал ледяным. — Если бы жизнь твоего мужа была в моих руках, она бы уже оборвалась. Я бы без колебаний приказал задушить его за то, что он сделал с моей семьей. Но у моей прекрасной жены, которую ты называешь ведьмой, оказалось огромное, доброе сердце. Она не сеет зло, как твой муж. Она думает не о себе и своей мести, а о тебе и твоих детях. Хатидже замерла, не понимая. — О чем ты говоришь? — Я предложил ей голову Ибрагима. Я был готов казнить его по первому ее слову. И знаешь, что она ответила? Она простила его. Она попросила меня выпустить его из темницы и вернуть ему все регалии и чины. Ради тебя, Хатидже. Ради Османа и Хуриджихан. И если бы я не дал ей слово, что ее решение будет окончательным, я бы все равно убил его. Так что благодари не меня, а Хюррем за то, что твой муж еще дышит. Хатидже стояла, как громом пораженная. Она не могла поверить. Хюррем… простила? Это было невозможно, немыслимо. Это было еще одним, самым изощренным унижением. Ее враг спас ее мужа из милосердия. Это было хуже, чем месть. Она молча развернулась и вышла, ее лицо было белым от смеси облегчения, стыда и кипящей ненависти. Ибрагим, когда его вывели из темницы и вернули ему одеяния Великого Визиря, тоже был в шоке. Он был уверен, что идет на казнь. Узнав, что его пощадила Хюррем, он почувствовал не благодарность, а жгучее унижение. Она победила его не силой, а великодушием, показав Повелителю его низость на фоне ее благородства. Он вернулся во дворец, но его душа была отравлена. Сулейман же, хоть и выполнил волю жены, простить Ибрагима не мог. Между ними пролегла пропасть. Каждый раз, глядя на своего друга детства, он видел перед глазами бледное, безжизненное лицо Хюррем. Вечером, когда они остались одни, Хюррем, казалось, чувствовала себя лучше. Она сидела в постели, а Сулейман читал ей стихи. Он рассказал какую-то забавную историю из своего детства, и Хюррем, забывшись, рассмеялась — своим привычным, звонким, заразительным смехом. И в тот же миг смех оборвался. Она схватилась за грудь, ее лицо исказилось от боли. Она согнулась, тяжело дыша, ее глаза наполнились страхом. — Хюррем! — Сулейман в ужасе подскочил к ней. — Что с тобой?! — Сердце… — прохрипела она. — Болит… очень… — Лекаря! Немедленно лекаря! — закричал он, не своим голосом. Главный лекарь прибыл через минуту. Он осмотрел султаншу, дал ей какое-то снадобье. Боль постепенно отступила, но Хюррем осталась лежать бледная и обессиленная. Когда они с Сулейманом вышли в соседнюю комнату, лекарь выглядел очень обеспокоенным. — Повелитель, я должен вам сказать. Потрясение, которое пережила госпожа, нанесло ее сердцу непоправимый урон. Оно изношено, как у глубокой старухи. Оно работает всего на пять процентов от своей силы. Любое волнение, любая сильная эмоция, даже положительная, как смех, может спровоцировать новый приступ. И следующий ее сердце может уже не пережить. Сулейман слушал, и его лицо каменело. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, Повелитель, что Хасеки Султан до конца своих дней должна жить в полном покое. Ей нельзя волноваться, нельзя гневаться, нельзя плакать… и нельзя радоваться слишком сильно. Она должна жить, как… как безэмоциональная кукла. Иначе мы ее потеряем. Слова лекаря были приговором. Сулейман вернулся в спальню и посмотрел на свою Хюррем. Его живая, страстная, смеющаяся госпожа, его огонь, его буря — теперь должна была стать тихой тенью. И все из-за Ибрагима. Его здоровая, полная жизни жена из-за подлости этого человека превратилась в хрупкий сосуд, который мог разбиться в любой момент. В этот миг Сулейман понял, что никогда, никогда не простит Ибрагима. Он может быть Великим Визирем, мужем его сестры, но для него он умер в тот день, когда поднял руку на его семью. Жизнь превратилась в кошмар. Сулейман окружил Хюррем невероятной заботой. Он оберегал ее от любых новостей, которые могли ее расстроить, от любых потрясений. Он пытался сделать ее жизнь спокойной и безмятежной. Но это была не жизнь, а существование в золотой клетке. Хюррем, привыкшая жить на пике эмоций, задыхалась в этой новой реальности. Она была вынуждена сдерживать смех, когда дети рассказывали что-то забавное. Она должна была подавлять гнев, когда до нее долетали слухи о кознях врагов. Она не могла плакать от счастья, когда Сулейман читал ей новые, посвященные ей стихи. Каждая эмоция отзывалась тупой, ноющей болью в груди, грозящей перерасти в острый, смертельный спазм. Однажды вечером они сидели на террасе. Сулейман, пытаясь развлечь ее, рассказывал о забавном случае на заседании Дивана. Он мастерски изобразил в лицах растерянного пашу, и Хюррем, забывшись на мгновение, от души рассмеялась. Ее смех, который всегда был для Сулеймана музыкой, теперь прозвучал как сигнал тревоги. Она тут же осеклась, ее рука взметнулась к сердцу. Лицо побледнело, дыхание сбилось. — Опять… — прошептала она, закрывая глаза. — Хюррем! — Сулейман мгновенно оказался рядом, поддерживая ее. — Дыши, любимая, дыши глубоко. Спокойно. Он держал ее, пока приступ не отступил, и в его душе бушевала бессильная ярость. Его смеющаяся госпожа больше не имела права смеяться. Его страстная, живая Хюррем была вынуждена превратиться в мраморную статую. И с каждым таким приступом, с каждой подавленной ею улыбкой, его ненависть к Ибрагиму росла, превращаясь в холодную, расчетливую жажду возмездия. Он выполнил обещание, данное жене, но в своем сердце он уже вынес Паше смертный приговор. Оставалось лишь дождаться подходящего момента. — Я больше так не могу, Сулейман, — прошептала Хюррем, когда боль утихла, оставив после себя лишь слабость. — Я не могу так жить. Я чувствую себя птицей с подрезанными крыльями. Я не могу радоваться своим детям, не могу смеяться твоим шуткам, не могу гневаться на врагов. Я… не живу. Я просто существую. — Мы найдем выход, моя Хюррем, — твердо сказал Сулейман, глядя в ее полные тоски глаза. — Клянусь тебе. Я не позволю тебе угаснуть. Я переверну всю империю, я созову лучших лекарей со всего света, но я верну тебе твою жизнь. Я верну тебе твой смех. И он сдержал слово. По его приказу во дворец Топкапы были созваны самые известные и искусные лекари не только из Османской империи, но и из Венеции, Персии, далеких земель Индии. Они неделями изучали древние трактаты, совещались, готовили редчайшие снадобья из трав, привезенных из самых отдаленных уголков мира. Хюррем покорно пила горькие отвары, позволяла ставить себе пиявки и делать иглоукалывание. Она видела решимость в глазах мужа и цеплялась за нее, как за последнюю надежду. Сулейман проводил с ней все свободное время, читая ей, разговаривая на спокойные темы, просто держа ее за руку. Его присутствие было ее главным лекарством. Медленно, шаг за шагом, лечение начало приносить плоды. Сначала приступы стали реже. Потом боль при волнении стала не такой острой. Однажды, играя с маленьким Джихангиром, она улыбнулась, и сердце не отозвалось предательским спазмом. Это была маленькая победа, но для них она значила больше, чем завоевание целого города. Прошло несколько месяцев. Один из приглашенных лекарей, мудрый старец из Бухары, приготовил особое лекарство на основе горного меда и редчайших растений. После месяца приема этого бальзама Хюррем почувствовала, что к ней возвращаются силы. Главный лекарь дворца, после долгого и тщательного осмотра, вошел в покои Повелителя с лицом, на котором впервые за долгое время не было тревоги. — Повелитель, — начал он с поклоном. — Свершилось чудо, по воле Всевышнего и благодаря вашим стараниям. Сердце Хасеки Султан укрепляется. Мы не можем сказать, что оно стало таким же здоровым, как прежде, но… угроза внезапной остановки миновала. Госпожа может постепенно возвращаться к нормальной жизни. Ей все еще следует избегать сильных потрясений, но смех и радость больше не убьют ее. Сулейман закрыл глаза, впервые за долгие месяцы ощущая, как с его плеч спадает неподъемный груз. Он щедро одарил лекарей и поспешил к Хюррем. Он нашел ее в саду. Она стояла у розового куста, вдыхая аромат цветов. На ее лице играла легкая улыбка. Она выглядела почти так же, как и до той страшной трагедии, лишь в глубине ее изумрудных глаз навсегда поселилась тень пережитого ужаса. — Хюррем, — тихо позвал он. Она обернулась, и ее улыбка стала шире. — Сулейман. Посмотри, какие прекрасные розы расцвели. Он подошел к ней, взял ее руки в свои и заглянул ей в глаза. — Лекари сказали, что опасность миновала. Ты будешь жить, моя госпожа. Ты снова можешь смеяться. Слезы навернулись ей на глаза — на этот раз слезы облегчения и счастья. Она крепко обняла его, прижимаясь всем телом. — Это все благодаря тебе, мой Повелитель. Твоя любовь спасла меня. — Это наша общая победа, — прошептал он, целуя ее в макушку. В тот вечер во дворце был устроен тихий семейный ужин. Дети, счастливые видеть мать снова улыбающейся и оживленной, щебетали без умолку. Хюррем смеялась над проказами Баязида, с нежностью смотрела на Михримах, и ее сердце наполнялось теплом, а не болью. Сулейман смотрел на свою семью, на свою возлюбленную, вернувшуюся к нему из лап смерти, и его сердце было полно счастья. Но когда его взгляд случайно падал в сторону дворца Ибрагима-паши, счастье сменялось холодной, как сталь, решимостью. Он вернул своей Хюррем жизнь. Теперь пришло время забрать ее у того, кто посмел ее отнять. Прощение его жены спасло Ибрагиму жизнь, но оно не отменило приговор, который Сулейман вынес ему в своем сердце. Паша еще не знал, но его время было сочтено. Повелитель умел ждать. И его месть, как и его любовь, не знала границ. Жизнь во дворце медленно возвращалась в привычное русло, но это была лишь видимость. Под позолотой и шелками скрывались глубокие, незаживающие трещины. Хюррем вернулась к своим обязанностям, к управлению гаремом, к воспитанию детей, но она изменилась. Пережитый ужас и месяцы, проведенные на грани жизни и смерти, оставили на ее душе неизгладимый след. Она стала осторожнее, ее смех звучал реже, а во взгляде, даже в моменты радости, таилась тень былой боли. Сулейман, видя это, ненавидел Ибрагима с новой, холодной и расчетливой силой. Он вернул ему все регалии, он встречался с ним на заседаниях Дивана, обсуждал государственные дела, но между ними выросла ледяная стена. Пропасть, разделявшая их, была заполнена призраком умирающей Хюррем и слезами их детей. Дружба, некогда связывавшая их крепче кровных уз, рассыпалась в прах. Теперь их связывали лишь долг перед империей и брак Ибрагима с Хатидже. Ибрагим-паша чувствовал эту стену каждой фиброй своей души. Он видел холод в глазах Повелителя, слышал сталь в его голосе, когда тот обращался к нему. Унижение, которое он испытал, будучи прощенным своей заклятой врагиней, жгло его изнутри. Он не был благодарен, он был взбешен. В его глазах, Хюррем не просто выжила — она снова победила, выставив его, Великого Визиря, подлым и ничтожным интриганом, которого пощадили из жалости. Эта мысль была невыносима. Он жаждал реванша, но понимал, что сейчас любой неверный шаг станет для него последним. Повелитель ждал. Ждал малейшей ошибки, малейшего повода, чтобы привести в исполнение приговор, отложенный милосердием его жены. Хатидже Султан тоже не находила покоя. Она была разрываема на части. С одной стороны, она была благодарна за жизнь мужа, но эта благодарность была обращена не к Хюррем, а к Аллаху. С другой стороны, она видела, как изменился ее брат, как он отдалился от нее и Ибрагима. Она винила во всем Хюррем. В ее сознании, именно рыжая ведьма разрушила их семью, настроила брата против них. Она не хотела видеть вины своего мужа, его жестокость и гордыню. Для нее он был жертвой, а Хюррем — хищницей, которая лишь на время притворилась слабой, чтобы нанести новый, еще более сокрушительный удар. — Ты видишь, Ибрагим? — говорила она мужу тихими вечерами в их дворце. — Она добилась своего. Она отравила душу моего брата. Он смотрит на тебя, как на врага. Он больше не доверяет тебе. — Я все вижу, моя Султанша, — отвечал Ибрагим, глядя в огонь камина. Его голос был глух. — Она вбила клин между нами. Но ничего, придет время, и этот клин сломается. Терпение — главное оружие в этой войне. — Какое терпение, Ибрагим? Она чуть не погубила тебя! А теперь разыгрывает из себя невинную голубку, которую все обижают. Мой брат смотрит на нее, как на святую мученицу! — Потому что она умна, Хатидже. Она поняла, что милосердие в глазах Повелителя будет выглядеть куда выигрышнее, чем месть. Она унизила меня своим прощением. Но ничего. Пусть наслаждается своим триумфом. Чем выше она взлетит, тем больнее будет падать. Но пока Хюррем не думала о падении. Она думала о том, как заново научиться жить. Дети были ее главной опорой. Их смех, их объятия, их безграничная любовь лечили ее израненную душу лучше любых снадобий. Однажды вечером, когда Сулейман был занят в своих покоях, она собрала всех детей у себя. Даже повзрослевшие Мехмед и Михримах сидели на подушках у ее ног, как в детстве. Селим и Баязид, на удивление, не ссорились, а маленький Джихангир дремал, положив голову ей на колени. — Мама, — тихо спросила Михримах, глядя на нее с тревогой, которая не покидала ее с того страшного дня. — Ты сегодня много смеялась. Твое сердце… оно не болит? Хюррем нежно погладила дочь по волосам. Ее луноликая красавица повзрослела за одну неделю, проведенную у ее постели. — Нет, моя луна и солнце. Не болит. Любовь моего Повелителя и ваша любовь исцелили меня. Теперь я снова могу радоваться вам, не боясь, что мое сердце разорвется. — Мы так испугались за тебя, мама, — подал голос Мехмед. Чувство вины все еще тенью лежало на его лице. — Я каждый день молил Аллаха, чтобы он не забирал тебя у нас. — Я знаю, мой лев. Я слышала ваши молитвы. Они были той нитью, что удержала меня в этом мире, — она посмотрела на каждого из своих детей. — Знайте одно. Что бы ни случилось, какие бы бури ни бушевали вокруг, наша сила — в нашем единстве. Пока мы вместе, пока мы поддерживаем друг друга, нас никто не сможет сломить. Никакие враги, никакие интриги. Вы — моя кровь, мое продолжение. Вы должны всегда стоять друг за другом горой. Обещайте мне. — Обещаем, мама, — хором ответили шехзаде и Михримах. Этот разговор подслушал Сулейман, который тихо вошел в покои. Он остановился у входа, и его сердце наполнилось теплом и гордостью. Его Хюррем, его воительница, даже после такого испытания думала не о мести, а о будущем их детей, об их единстве. Она строила невидимую крепость из любви и преданности, которую не сможет взять штурмом ни один враг. Он вошел в комнату, и дети тут же вскочили, приветствуя отца. — Повелитель. — Продолжайте, я не хотел вам мешать, — его взгляд был устремлен на Хюррем. В нем читалась безграничная любовь и восхищение. — Ваша мать говорит вам правильные вещи, дети мои. Семья — это наша главная опора Он сел рядом с Хюррем, взял ее руку. Их пальцы переплелись. В этот момент, в кругу своей семьи, они оба чувствовали себя неуязвимыми. Но оба знали, что за стенами этих покоев бушует океан ненависти, и главный враг, униженный, но не сломленный, ждет своего часа, чтобы поднять новую, еще более страшную бурю. И Сулейман знал, что до того, как эта буря начнется, он должен будет сам нанести упреждающий удар. Он больше не мог рисковать своей семьей. Он больше не мог рисковать своей Хюррем. Приговор Ибрагиму был подписан не на бумаге, а в сердце Султана, и печатью на нем была каждая слеза его жены и детей. Проходили месяцы. Хрупкое равновесие, установившееся во дворце, походило на тонкий лед над глубокой, темной водой. Все улыбались, соблюдали этикет, но каждый неверный шаг мог привести к тому, что лед треснет, и все погрузятся в ледяной хаос. Сулейман сдержал слово, данное самому себе. Он начал методично и незаметно отдалять Ибрагима от власти. Это не было явным гонением, которое могло бы вызвать вопросы и волнения в Диване и среди янычар. Это была медленная, удушающая осада. — Ибрагим, — говорил Султан на заседании Дивана, когда Паша представлял свой план по укреплению дунайских крепостей. — Твой план хорош, как и всегда. Однако я хотел бы услышать мнение Касыма-паши. Он долгое время служил в тех краях, его взгляд может быть полезен. Ибрагим, привыкший к тому, что его слово было решающим после слова самого Повелителя, вынужден был молча уступить. Он видел, как Сулейман намеренно возвышает других визирей, советуется с ними, поручает им дела, которые раньше были исключительно его прерогативой. Каждый такой момент был для Ибрагима маленьким уколом, который медленно отравлял его гордость. Однажды вечером Ибрагим не выдержал. Он пришел в покои Повелителя под предлогом обсуждения донесений от венецианского посла. — Повелитель, — начал он, когда формальности были закончены. — Я чувствую, что ваше доверие ко мне иссякло. Вы отдаляете меня от дел, ваше слово стало холодно, как зимний ветер. Если я в чем-то провинился, помимо того давнего, ужасного случая… скажите мне в лицо. Я ваш раб, Ибрагим. Я приму любое ваше решение. Сулейман медленно оторвался от каллиграфии, которой занимался. Он обмакнул перо в чернильницу и посмотрел на Ибрагима долгим, тяжелым взглядом. В его глазах не было гнева, лишь холодная, всепоглощающая усталость. — Ты хочешь откровенности, Ибрагим? Хорошо. Ты говоришь о доверии. Как я могу доверять человеку, который использовал моего сына как оружие против его матери? Как я могу доверять человеку, из-за которого я едва не похоронил свою жену? — Повелитель, я уже тысячу раз сожалел об этом! Это была чудовищная ошибка, помутнение рассудка! Я был ослеплен гневом… — Гневом? — Сулейман встал и подошел к нему. Его голос был тихим, но от этого еще более угрожающим. — Ты знаешь, что такое гнев, Ибрагим? Гнев — это то, что я чувствовал, когда держал на руках безжизненное тело моей Хюррем. Гнев — это то, что я чувствовал, когда лекарь сказал мне, что ее сердце работает как у старухи и может остановиться в любой момент. Гнев — это то, что я чувствую до сих пор, каждый раз, когда она вздрагивает от громкого звука или боится рассмеяться в полный голос. Вот что такое гнев, Паша. А то, что было у тебя — это низкая, подлая месть, недостойная Великого Визиря. Ибрагим сжал кулаки. Слова Повелителя хлестали его, как плеть. — Но она простила меня… — Да, — кивнул Сулейман. — Она простила. Ее душа оказалась выше твоей. Она подумала о моей сестре и твоих детях. А я, Ибрагим, думаю о своих. И о ней. Я выполнил ее волю и оставил тебе жизнь и чин. Но мое доверие… Ты сам сжег его дотла в тот день на горе. И пепел не может снова стать деревом. А теперь иди. У меня много дел. Ибрагим вышел из покоев, шатаясь, словно после удара. Он понял окончательно: прощения не будет. Никогда. Повелитель просто ждет. Ждет повода, который развяжет ему руки и позволит обойти милосердие Хюррем. Тем временем Хюррем, чувствуя себя лучше, решила наверстать упущенное. Она с головой ушла в дела своего благотворительного фонда, в строительство мечетей и больниц в столице. Это занимало ее мысли и давало ощущение контроля над собственной жизнью. Но она не могла не замечать той холодной войны, что шла между ее мужем и Великим Визирем. — Сулейман, — сказала она однажды, когда они гуляли по саду. — Ты очень суров с Ибрагимом-пашой. Я вижу, как он страдает от твоего холода. Сулейман остановился и повернулся к ней. Он взял ее лицо в свои ладони, нежно поглаживая щеки. — Моя Хюррем, моя милосердная госпожа. Ты простила его, и я уважаю твое решение. Но я — не ты. Я — Султан Сулейман Хан. И я не могу простить того, кто покусился на мою семью. Он служит Империи, и пока он служит хорошо, он будет на своем месте. Но другом он мне больше не будет. Никогда. Не говори мне больше о нем, прошу тебя. Не заставляй меня вспоминать тот день. Каждый раз, когда я вижу его, я вижу тебя, бледную и не дышащую. Мое сердце этого не выдерживает. Хюррем замолчала, понимая, что эта рана в душе ее мужа слишком глубока. Она лишь крепче сжала его руку, давая понять, что она рядом и принимает любое его решение. Но Ибрагим не собирался смиренно ждать своей участи. Отстраненный от сердца Повелителя, он начал искать других союзников. Он все чаще встречался с иностранными послами, особенно с французским и венецианским, ведя с ними переговоры, которые порой выходили за рамки его полномочий. Он хотел показать Сулейману, всему миру, свою незаменимость. Он хотел заключить такой выгодный для Империи договор, чтобы Повелитель был вынужден признать его гений и вернуть свое расположение. Его гордыня снова вела его по опасному пути. Он начал называть себя «сутью власти Османской империи», намекая послам, что именно он, а не кто-то другой, управляет этим огромным государством. Эти неосторожные слова, сказанные в пылу переговоров, тщательно записывались и отправлялись в донесениях в европейские столицы. А копии этих донесений, благодаря верным султану людям, таким как Рустем-ага, ложились на стол Сулеймана. Падишах читал их молча, и его лицо становилось все мрачнее. Он видел, как его бывший друг, ослепленный жаждой вернуть былое величие, теряет чувство реальности. Он видел, как Ибрагим, сам того не понимая, готовит плаху для самого себя. Однажды вечером, когда Хюррем уже спала, Сулейман долго сидел на террасе, глядя на звезды. Он думал о прошлом. О мальчике-рабе из Парги, которого он полюбил как брата. О юноше, с которым они вместе мечтали о завоевании мира. О мужчине, который стал его правой рукой, его вторым «я». И о том, как все это было разрушено гордыней и ненавистью. Он достал чистый лист пергамента и перо. Рука сама начала выводить строки, полные горечи и разочарования. Это было не стихотворение, а прощание. Прощание с другом, которого он потерял задолго до того, как его тело покинет этот мир. Казнить нельзя, помиловать? Хюррем поставила свою запятую. Но Ибрагим не воспринял этот жест милосердия всерьёз, и этим сам сменил направление знаков препинания. Сулейман выаел на пергаменте последние слова и поставил точку в этом вопросе. Казнить. Нельзя помиловать.