Пыльная роза

Оно висело в самом углу моего шкафа. Не на виду, не среди вещей первой необходимости — футболок для репетиций, худи для перелетов и джинсов на каждый день. Нет. Оно висело отдельно, заботливо упакованное в чехол из мягкой дымчатой ткани, который Феликс купил его, но больше не надевал как-то не сложилось. Чехол защищал платье от пыли, от лишних взглядов, от всего мира. Но я знал: стоит расстегнуть молнию, и я снова увижу его. Цвет пыльной розы. Тяжелый, струящийся шелк. Тонкие, почти невесомые бретели. Я смотрел на дверцу шкафа уже минут пять, замерев посреди комнаты с полотенцем на плечах после душа. Волосы еще были мокрыми, вода капала на шею, но я не мог пошевелиться. Потому что знал, что он там. И знал, что сегодня вечером он обещал «показать мне кое-что новенькое». Эти его слова, брошенные утром с самым невинным видом, заставили мое сердце пропустить удар и пуститься вскачь. «Хён, сегодня, когда вернешься с работы, зайди ко мне. Я хочу кое-что показать. То, что мы купили... ну, ты помнишь». Мы купили. Ну, ты помнишь. Я помнил. Я помнил каждую секунду того дня. Как он замер перед витриной. Как его глаза загорелись тем самым особенным светом, который бывает только когда он видит что-то по-настоящему свое. Как он вышел из примерочной, и у меня перехватило дыхание. Пыльная роза на его коже, на его веснушках, на его розовых волосах — это было попадание в самое яблочко. Я тогда сказал только одно слово: «Бери». И он взял. Улыбнулся той самой счастливой, чуть смущенной улыбкой и взял. С тех пор прошло две недели. Платье висело в шкафу, и я, если честно, начал думать, что это была просто милая прихоть. Что он купил его для образа, для фотосессии, для какого-то особого случая, который, возможно, никогда не наступит. Я почти смирился с мыслью, что шелк цвета пыльной розы так и останется просто красивой вещью, спрятанной от мира. Но сегодня утром он сказал: «Я хочу кое-что показать». И теперь я стоял посреди комнаты, сжимая край полотенца, и чувствовал, как внутри разгорается знакомое, томное, опасное тепло. Я знал этот взгляд. Знал этот тон. Знал, что после таких слов мир переворачивается с ног на голову, а реальность становится ярче, громче и горячее. Я одевался тщательнее обычного. Выбрал не привычные домашние треники, а мягкие черные брюки и свободную белую рубашку из тонкого хлопка. Оставил верхние пуговицы расстегнутыми. Посмотрел на себя в зеркало — вроде бы небрежно, но достаточно продуманно, чтобы он понял: я тоже готов к игре. Его дверь была приоткрыта. Как и в тот первый раз. Как всегда. Я толкнул ее и вошел. В комнате царил полумрак. Горела только та самая лампа у кровати с теплым желтым абажуром, отбрасывая мягкие тени на стены. На столике дымились две чашки — судя по запаху, его фирменный чай с бергамотом и медом. Где-то тихо играла музыка — меланхоличный джаз, который он любил включать, когда хотел расслабиться. Но самого Феликса в комнате не было. Я огляделся, чувствуя, как участился пульс. Дверь в ванную была приоткрыта, оттуда лился теплый свет и пахло его парфюмом — тем самым, древесным, с нотками амбры. — Я здесь, хён, — раздался его голос, и от его низких, вибрирующих нот у меня по коже побежали мурашки. — Посиди пока. Я сейчас выйду. Я послушно опустился на край его кровати, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой в ожидании учителя. Пальцы сами потянулись к чашке с чаем — просто чтобы занять их чем-то, чтобы не дрожать. Минута тянулась бесконечно долго. Джаз играл, чай остывал, а мое сердце колотилось где-то в горле. А потом дверь ванной открылась. Феликс вышел и остановился в проеме, позволяя свету из ванной упасть на себя со спины, создавая вокруг его фигуры мягкое, сияющее ореол. И я забыл, как дышать. Платье цвета пыльной розы сидело на нем идеально. Так, как будто было сшито по его меркам, как будто ждало его всю жизнь. Тяжелый шелк струился вдоль его тела, подчеркивая узкую талию и плавно расширяясь к низу. Тонкие бретели обнажали его плечи — те самые плечи, которые я видел тысячу раз голыми, но сейчас, в обрамлении этой ткани, они выглядели иначе. Более хрупкими. Более… интимными. Высокий разрез открывал его ногу почти до бедра, и при каждом шаге шелк разлетался, дразня и обещая. Но самым убийственным было не платье. Самым убийственным был его взгляд. Феликс смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц, и в его глазах плясали чертики. Не те, веселые и беззаботные, которые он дарил Stay на сцене. Другие. Глубокие, темные, зовущие. Взгляд хищницы, которая знает, что она прекрасна, и знает, какую власть это дает. Он сделал шаг вперед, и шелк зашелестел — тихо, интимно, обещающе. — Ну как? — спросил он, и его голос, низкий и чуть хриплый, прошелся по моим нервам, как смычок по струнам. — Стоило ждать? Я хотел ответить. Хотел сказать что-то умное, остроумное, под стать моменту. Но мой рот отказывался слушаться. Я только смотрел на него — на этого невероятного, прекрасного, опасного человека в платье цвета пыльной розы, который смотрел на меня так, будто я был единственным зрителем в зале, а он — главной звездой моего личного, самого сокровенного шоу. — Иди сюда, — наконец выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло и глухо. Он улыбнулся — той самой, своей знаменитой, лисьей улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. И сделал шаг. Потом еще один. Шелк шелестел, тени плясали на стенах, а мир сужался до него одного — идущего ко мне сквозь полумрак, как самое прекрасное и самое опасное видение в моей жизни. Он остановился в шаге от меня, позволяя рассмотреть себя в полный рост. Я видел его веснушки, рассыпанные по плечам, которые теперь не скрывал даже намек на ткань. Видел, как вздымается его грудь под шелком. Видел его губы — чуть приоткрытые, влажные, манящие. — Нравится? — прошептал он, и это слово упало между нами, как искра в сухую траву. Вместо ответа я протянул руку и коснулся края платья у его бедра. Шелк под пальцами был прохладным и невесомым. Я провел рукой выше, по разрезу, чувствуя под тканью жар его кожи. — Ты… — начал я, но он перебил меня, положив свою ладонь поверх моей и прижимая ее к своему бедру. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже. Он опустился на мои колени, и шелк холодной волной накрыл мои ноги. Его руки обвили мою шею, его дыхание коснулось моих губ. Он был так близко, что я видел каждую золотистую крапинку в его глазах. — Сегодня, — прошептал он, — я хочу, чтобы ты снял его с меня. Медленно. Очень медленно. Он поцеловал меня. Легко, почти невесомо, просто касание губ. И отстранился, глядя мне в глаза с вызовом и обещанием. — Ну что, рыцарь, — его голос вибрировал где-то внутри меня, — готов снимать доспехи со своего принца? Я смотрел на него — прекрасного, опасного, моего — и чувствовал, как весь мир за пределами этой комнаты, этой кровати, этого мгновения просто перестает существовать. Был только он. Пыльная роза на его плечах. И мои руки, уже тянущиеся к тонкой бретели. — Готов, — выдохнул я. — Начинай отсчет. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли той клоунской беззаботности, с которой он выходил на сцену. Это была усмешка собственника. Того, кто точно знает, что сейчас произойдет, и кто будет всем этим управлять. — Не торопись, хён, — прошептал он, и его пальцы легли поверх моих, заставляя замереть. — Я же сказал. Медленно. Мы никуда не бежим. Он слез с моих колен и встал передо мной, теперь уже возвышаясь надо мной, сидящим на краю кровати. Свет лампы падал на него сбоку, вырисовывая каждый изгиб тела под струящимся шелком. Пыльная роза играла оттенками — то нежно-розовым, то глубоким, почти терракотовым, то отливала серебром в складках. — Сначала, — его голос был тихим, интимным, как будто он делился секретом, — просто смотри. Я смотрел. Как завороженный. Как голодный. Как человек, которому позволили смотреть на солнце и не ослепнуть. Он медленно повернулся вокруг своей оси, позволяя платью облегать его тело со всех сторон. Ткань послушно струилась за ним, открывая то гладкую спину с выступающими позвонками, то точеную линию бедра в разрезе, то край ключицы, когда бретель на секунду соскальзывала ниже. — Ты знаешь, что я чувствую, когда надеваю это? — спросил он, останавливаясь ко мне спиной и чуть поворачивая голову, чтобы я видел профиль. — Свободу. Не ту, когда можно делать что хочешь. А другую. Когда можно быть кем хочешь. Он провел рукой по бедру, разглаживая несуществующую складку, и этот жест показался мне самым эротичным, что я видел в жизни. — В этом платье я не айдол, — продолжал он, и его голос звучал ровно, как медитация. — Не Ли Йонгбок, которого знают миллионы. Я просто… я. Тот, кто нравится тебе. Тот, кто нравится себе самому. Он повернулся ко мне лицом и сделал шаг, сокращая расстояние до минимума. Теперь он стоял между моих раздвинутых колен, и подол платья касался моих ног. — А теперь, — его пальцы легли на мои запястья и подняли их, прижимая мои ладони к своей талии поверх шелка, — трогай. Я трогал. Сначала просто водил ладонями по ткани, чувствуя ее прохладную, скользкую гладкость и жар его тела под ней. Потом мои пальцы сжались, захватывая шелк в горсть, притягивая его ближе. Он подался вперед, упираясь руками в мои плечи, и теперь его лицо было в опасной близости от моего. — Целуй, — разрешил он. Я не заставил просить дважды. Мои губы нашли его шею — ту самую линию, что открывали тонкие бретели. Я целовал его кожу, чувствуя, как под губами бьется пульс, как он вздрагивает и тихо выдыхает. Его пальцы зарылись в мои еще влажные волосы, сжимая, направляя, требуя продолжения. Я спускался ниже — к ключицам, к плечам, к тому месту, где шелк начинал свое скольжение по его телу. И когда мои губы коснулись края ткани, он тихо застонал. — Вот так, — выдохнул он. — Теперь снимай. Я потянул бретель вниз, зубами, потому что руки были заняты — одна на его пояснице, другая на бедре, прижимая к себе. Ткань послушно сползла с одного плеча, обнажая его целиком. Я поцеловал открывшееся место, провел языком по впадинке у ключицы, чувствуя солоноватый привкус его кожи. — Вторую, — приказал он, и его голос дрогнул. Вторая бретель поддалась легче. Теперь платье держалось только на груди, натянутое моим телом, прижимающим его к себе. Я медленно, мучительно медленно, отстранился ровно настолько, чтобы увидеть, как шелк сползает ниже, открывая его грудь, его живот, его… Он перехватил платье рукой у самой талии, не давая ему упасть окончательно. — Не так быстро, — его глаза блестели в полумраке. — Еще не все. Он развернулся ко мне спиной, прижимаясь ягодицами к моим коленям. Теперь передо мной была его спина, гладкая, с выступающими лопатками и позвоночником, и платье, сползшее почти до поясницы, открывающее ее всю. — Застежка, — напомнил он, чуть поведя плечом в сторону молнии. Я провел пальцем по открытой коже от шеи вниз, до самого края ткани. Он вздрогнул и выдохнул что-то неразборчивое по-английски. Молния поддалась легко, с тихим, интимным жужжанием. Шелк разошелся, открывая все новые и новые участки его спины, пока не обнажил ее целиком до самого копчика. Я не выдержал. Я прижался губами к его позвоночнику, прямо там, где заканчивалась ткань, и поцеловал, потом еще и еще, спускаясь все ниже, чувствуя, как он дрожит под моими губами. Он выгнулся, запрокидывая голову, и платье, лишившееся последней опоры, скользнуло вниз и упало к его ногам пыльно-розовой лужей. Он стоял передо мной обнаженный, в одном только свете лампы, и не пытался прикрыться. Он стоял и смотрел на меня через плечо, и в его взгляде не было ни стыда, ни смущения. Только торжество. И желание. — Ну вот, — сказал он, и его голос был низким, как виолончель. — Ты снял с меня доспехи. Что дальше, рыцарь? Я подхватил его под колени и за талию, разворачивая к себе и укладывая на кровать в одном плавном движении. Он рассмеялся — удивленно и довольно — и потянул меня за собой, накрывая своим телом. — Дальше, — ответил я, нависая над ним и глядя в его бездонные глаза, — будет самое интересное. Он обвил мою шею руками и притянул к себе для поцелуя. Шелк платья остался лежать на полу, забытый, ненужный. Как старая кожа, которую сбросила змея, чтобы явить миру новую, еще более прекрасную. Но я знал: это не последний раз, когда я увижу его в этом цвете. Пыльная роза теперь стала нашим цветом. Цветом его силы. Цветом моей слабости. Цветом тайны, которую мы делили только вдвоем. Он обвил мою шею руками и притянул к себе для поцелуя. Шелк платья остался лежать на полу, забытый, ненужный. Как старая кожа, которую сбросила змея. Но я не торопился. Не сейчас. Я оторвался от его губ, игнорируя его разочарованный стон, и сел на пятки, рассматривая его. Он лежал, раскинувшись на темных простынях, весь — бледный мрамор и золото веснушек, и его грудь вздымалась часто-часто, выдавая нетерпение. — Минхо-хён, — позвал он с хрипотцой, потянувшись ко мне. — Иди сюда. — Лежи, — я мягко, но твердо прижал его плечо к кровати. — Теперь моя очередь показывать тебе кое-что новенькое. Он замер, и в его глазах мелькнуло любопытство, смешанное с предвкушением. Он знал этот тон. Знал, что за ним последует что-то особенное. Я поднялся с кровати и подошел к своему рюкзаку, который бросил у двери, когда вошел. Достал то, что приготовил еще неделю назад, но ждал подходящего момента. Моток мягкой, толстой веревки. Натуральный хлопок, цвета небеленого льна. Достаточно длинная, чтобы хватило на все, что я задумал. Когда я вернулся к кровати, Феликс приподнялся на локтях и смотрел на веревку в моих руках с выражением, которое невозможно было прочитать одним словом. Удивление. Интерес. И тень того самого доверия, от которого у меня всегда сжималось сердце. — Ты хочешь... — начал он, и его голос дрогнул, но не от страха. От возбуждения. — Хочу, — подтвердил я, садясь рядом. — Но только если ты тоже хочешь. Только если скажешь «да». И если в любой момент скажешь «стоп» — я остановлюсь сразу. Неважно, что и как. Он смотрел на меня несколько долгих секунд, и в его глазах я видел, как проносится целая гамма чувств. Уязвимость. Желание. И то самое, бесконечное доверие, которое он дарил только мне. — Да, — сказал он просто. И добавил с той своей лисьей улыбкой: — Только, хён... если я буду слишком громко кричать, Чанбин опять пожалуется на странную энергию. Я рассмеялся и наклонился поцеловать его в уголок губ. — Тогда постараемся, чтобы ты кричал тихо. Или я сделаю так, чтобы тебе было все равно. — Интригует, — выдохнул он, откидываясь на подушку. — Повернись, — попросил я. — На живот. Руки за спину. Он послушно перевернулся, укладываясь щекой на подушку и вытягивая руки назад. Его позвоночник выступал под кожей, лопатки шевелились при каждом вздохе. Идеальный. Весь — идеальный. Я взял веревку, провел ею по его спине, давая почувствовать текстуру. Он вздрогнул и выдохнул. — Холодная, — прошептал он. — Сейчас согреется, — пообещал я, начиная первую петлю. Я не был мастером шибари. Не учился этому специально, только смотрел видео и читал, потому что хотел однажды сделать это для него. Хотел, чтобы это было не про ограничение, а про доверие. Чтобы веревка стала не клеткой, а способом чувствовать каждое мое прикосновение острее. Я начал с запястий, связывая их вместе мягко, но надежно, оставляя достаточно свободы, чтобы он мог пошевелить пальцами, но не мог освободиться. Узел за узлом, виток за витком, я поднимался выше по его рукам, фиксируя их к предплечьям. Он лежал тихо, только дыхание выдавало его состояние — частое, прерывистое. Когда веревка коснулась локтей, он тихо застонал в подушку. — Больно? — спросил я, замирая. — Нет, — выдохнул он. — Хорошо. Очень хорошо. Тепло. Я продолжил. Теперь веревка шла от его рук вниз, к талии, оплетая ее, фиксируя. Каждый новый виток заставлял его вздрагивать, каждый узел — выдыхать. Кожа под веревкой розовела, но не от боли — от прилива крови, от возбуждения. Когда я закончил, он лежал передо мной, как подарок. Руки стянуты за спиной, веревка крест-накрест оплетает торс, подчеркивая каждую линию мышц, каждый изгиб тела. Он был прекрасен в этой беспомощности, в этом полном доверии. — Как ты? — спросил я тихо, проводя пальцем по веревке на его пояснице. — Хочу тебя, — ответил он глухо, уткнувшись лицом в подушку. — Прямо сейчас. Немедленно. — Получишь, — пообещал я, наклоняясь к его уху. — Но сначала кое-что еще. Он напрягся в предвкушении, и я улыбнулся. Самое время для второй части моего плана. Я отошел к тумбочке и включил свой телефон, подключив его к маленькой колонке, которую незаметно принес с собой. Пальцы пробежались по плейлисту, останавливаясь на нужном треке. Тишину комнаты разорвал низкий, вибрирующий гул. Это был не просто звук — это была частота. Специально подобранная, та, на которую, как я знал, он реагировал острее всего. Звук работающего усилителя, низкий бас, идущий откуда-то из недр, смешанный с едва уловимым шипением старой аудиопленки. Феликс вздрогнул всем телом. Его пальцы, стянутые за спиной, сжались в кулаки. — Что это? — спросил он, и в его голосе появилась та самая хрипотца, которая всегда заводила меня до беспамятства. — То, что ты любишь, — ответил я, возвращаясь к кровати и укладываясь рядом с ним, лицом к лицу. — Звук. Вибрация. Когда музыка не просто играет, а живет внутри. Я провел рукой по его плечу, и он вздрогнул от контраста — моя теплая ладонь и холодный воздух комнаты, пропитанный басами. — Ты же знаешь это чувство, да? — продолжал я шепотом, вплетая слова в ритм музыки. — Когда звук проходит сквозь тебя. Когда он слишком громкий для ушей, и ты начинаешь слышать его телом. Костями. Кожей. — Да, — выдохнул он, и его зрачки расширились, заполняя радужку почти целиком. — Да, хён. — Сейчас ты будешь чувствовать это каждой клеткой, — пообещал я, пододвигая колонку ближе к кровати. — Потому что я хочу слышать, как звук делает с тобой то же, что делаю я. Я включил следующий трек. Глубокая, низкая частота, почти инфразвук, от которой начинали вибрировать ребра. Басовый барабан, бьющий ровно, как пульс. И поверх всего — его дыхание, сбившееся, частое, прерывистое. Я придвинулся ближе, нависая над ним, но не касаясь. Только смотрел, как его грудь вздымается, как веревка врезается в кожу при каждом вздохе, как его губы приоткрываются, выпуская тихие, почти беззвучные стоны в такт музыке. — Тебе нравится, — констатировал я. Не вопрос — утверждение. — Да, — выдохнул он, запрокидывая голову. Веревка натянулась, фиксируя его в этом положении, открывая шею полностью. — Нравится. Очень. Я наклонился и провел языком по его горлу, от подбородка до ключицы, чувствуя, как пульс бьется под кожей, как вибрация баса отдается в моих губах. Он застонал громче, дернулся в веревках, но не для того, чтобы освободиться — чтобы податься ближе, навстречу. — Громкость нормальная? — спросил я, касаясь губами его кадыка, когда тот дернулся от очередного сглотнутого стона. — Или сделать тише, чтобы слышать только тебя? — Не надо тише, — выдохнул он. — Хочу... хочу, чтобы ты был внутри, а звук снаружи. Чтобы разрывало со всех сторон. Я усмехнулся и куснул его ключицу, оставляя метку, которая завтра превратится в синяк. Он вскрикнул — и этот крик смешался с очередным ударом баса, создавая какофонию, от которой у меня самого темнело в глазах. — Будешь моим инструментом сегодня, — прошептал я ему в губы, прежде чем поцеловать. — Будешь звучать так, как я захочу. Тихо. Громко. Надрывно. Понял? — Понял, — ответил он, и в этом слове было столько покорности и столько желания, что я едва сдерживался, чтобы не взять его сразу, грубо и быстро. Но нет. Не сегодня. Сегодня была ночь медленного огня. Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть его целиком. Распятого на моих простынях. Связанного моими руками. Дрожащего под моим взглядом в такт вибрации, идущей отовсюду. И тогда я начал. Мои руки скользили по его телу в ритме басов. Я водил ладонями по его бокам, по внутренней стороне бедер, по животу, оставляя дорожки мурашек. Я касался его везде, кроме самого главного, дразня, распаляя, доводя до исступления. Он извивался подо мной, терся о простыни, пытаясь поймать хоть какое-то трение, но веревки держали крепко, не позволяя двигаться так, как хочется. И каждый раз, когда он почти достигал края, когда его дыхание сбивалось на хриплый всхлип, я отстранялся, давая остыть. — Хён, — взмолился он наконец. Его голос сорвался, превратившись в тот самый низкий, надрывный хрип, от которого у меня подкашивались колени. — Пожалуйста. Я не могу больше. Я... — Можешь, — перебил я, касаясь губами его виска. — Еще немного. Ты выдержишь. Ты сильный. И в подтверждение своих слов я накрыл ладонью его член. Он закричал — громко, не сдерживаясь, и этот крик потонул в очередной басовой волне, разносясь по комнате, врезаясь в стены, возвращаясь эхом. Я двигал рукой медленно, в такт музыке, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони, как его тело выгибается, натягивая веревки до предела. Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, полными слез и желания, и шептал что-то бессвязное на двух языках сразу. — Кончай, — разрешил я, сжимая пальцы чуть сильнее. — Кончай для меня. Прямо сейчас. Он закричал. Громко, отчаянно, освобождающе. Его тело выгнулось дугой, веревки впились в кожу, оставляя красные следы, а я смотрел на это, чувствуя, как внутри меня самого взрывается что-то важное. Он был прекрасен. В своей уязвимости. В своем доверии. В том, как отдавался мне без остатка — и телом, и звуком, и самой душой. Когда его крики стихли, превратившись в тихие всхлипы, а басы в колонке сменились меланхоличным джазом, я лег рядом и притянул его к себе, начиная осторожно распутывать узлы. Он уткнулся носом мне в шею и дышал часто-часто, приходя в себя. — Это было... — начал он, но голос сорвался. — Знаю, — ответил я, целуя его в макушку. — Молчи. Веревка упала на пол, присоединяясь к платью. Я растирал его запястья, на которых уже проступали красные полосы, и слушал, как его дыхание постепенно выравнивается. — Минхо-хён, — прошептал он спустя долгую минуту тишины. — Ммм? — Я люблю тебя. За то, что ты всегда находишь способ удивить меня. Даже когда кажется, что я знаю о тебе все. Я улыбнулся в его волосы. — А я люблю тебя за то, что ты всегда готов удивляться. Даже когда кажется, что ты видел уже все. Он тихо засмеялся, и его смех вибрировал у меня на груди, разносясь по телу теплыми волнами. Такими же, как те басы, что только что разрывали нас на части. За окном все так же горел ночной Сеул. Где-то за стеной Чанбин ворочался и, наверное, снова копил энергию для утренних шуток. А мы лежали в коконе из полумрака, шелка и веревок, и слушали, как дышим в унисон. Настоящая жизнь. Со всеми ее красками. Пыльно-розовыми. И всеми остальными. Сознание возвращалось медленно, как подъем со дна океана. Первым я ощутил запах — кофе, смешанный с чем-то сладким, и знакомый, родной аромат его кожи. Потом — тепло. Много тепла. Он прижимался ко мне всем телом, его ноги были переплетены с моими, а лицо уткнуто куда-то в район моей ключицы. Я приоткрыл глаза. Сквозь щель между шторами пробивался серый, утренний свет. Комната Феликса купалась в этом приглушенном сиянии, и первое, что я увидел — пыльно-розовое пятно на полу. Платье так и лежало там, где упало прошлой ночью. Рядом с ним безжизненной змеей свернулась веревка. Картина маслом: трофеи нашей ночи. Феликс пошевелился во сне, что-то бормоча на смеси английского и корейского, и прижался ко мне еще теснее. Я чувствовал каждую линию его тела — бедро, прижимающееся к моему, грудь, вздымающуюся в ровном ритме, пальцы, сжимающие край моей футболки, которую я так и не снял. Моей футболки. На нем. Когда я успел надеть ее на него? Кажется, после того, как распутал узлы, я просто стянул через голову свою и натянул на него, чтобы он не замерз. А сам, видимо, уснул так — в одних боксерах, прижимая к себе самое дорогое, что у меня есть. Он выглядел невероятно трогательно в моей безразмерной футболке. Она болталась на нем, сползая с одного плеча, открывая веснушки, рассыпанные по ключице. И на этой ключице... Я замер, разглядывая дело своих рук. Там, где прошлой ночью мои губы и зубы оставили свой след, теперь красовалась темно-фиолетовая метка. Четкая, сочная, бесстыдная. Засос, который невозможно спрятать под самым высоким воротником. Я провел пальцем по краю синяка, и Феликс вздрогнул во сне, что-то недовольно прошептав. Но не проснулся. Второй рукой я осторожно приподнял край футболки, задирая ее выше. Ребра, живот, таз... И там, на внутренней стороне бедра, еще одна метка. Та, которую я оставил, когда он уже кончал, когда его крики смешивались с басами и он был полностью моим — беззащитным и прекрасным. Я улыбнулся. Чувство собственничества, разлившееся по венам, было первобытным, почти животным. Мой. Только мой. Пусть весь мир знает. Феликс завозился, и я поспешно одернул футболку, делая вид, что ничего не было. Но было поздно. Его ресницы дрогнули, и он открыл глаза. Сонные, затуманенные, невероятно красивые глаза уставились на меня с близкого расстояния. Несколько секунд он просто смотрел, перерабатывая информацию, а потом его губы растянулись в той самой улыбке — ленивой, счастливой, моей. — Доброе утро, хён, — прошептал он хриплым со сна голосом, от которого у меня внутри все переворачивалось. — Доброе утро, соня. Он потянулся, как кот, выгибаясь в моих руках, и поморщился. — Все болит, — пожаловался он, но без капли недовольства. Скорее с гордостью. — Руки. И спина. И... кое-что еще. — Я слишком сильно затянул веревки? — нахмурился я, приподнимаясь на локте, чтобы осмотреть его запястья. На них действительно остались красные полосы — не страшные, но заметные. Я провел по ним большим пальцем, и он вздрогнул. — Нет, — ответил он тихо. — В самый раз. Я все чувствовал. Каждое прикосновение. Каждый узел. Это было... невероятно. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое. Еще более глубокое доверие, еще более полная отдача. — Я никогда не думал, что смогу так, — признался он. — Полностью отдать контроль. Позволить другому человеку делать с собой что угодно. И чувствовать при этом... безопасность. Не страх, а безопасность. — Ты поэтому выбрал меня? — спросил я, хотя знал ответ. — Поэтому, — кивнул он. — Потому что знаю: ты никогда не сделаешь мне больно по-настоящему. Даже когда делаешь больно — это та боль, которую я хочу чувствовать. Его философия иногда пугала меня своей глубиной. Этот мальчик, который еще недавно боялся собственного голоса, теперь говорил о доверии так, как не каждый психолог сможет. — Я люблю тебя, — сказал я просто. Потому что это было единственное, что имело значение. Он улыбнулся, потянулся ко мне и поцеловал — долгим, медленным, утренним поцелуем. Без спешки, без страсти, просто соприкосновение губ, обещающее новый день и новые ночи. — А я люблю тебя, — ответил он, отстраняясь. — И сейчас я умираю от голода. Ты обещал готовить мне завтраки. — Я обещал, что ты будешь готовить мне завтраки, — поправил я. — Ибо ты у нас шеф-повар с кулинарными извращениями. Он фыркнул и ткнул меня кулаком в плечо. — Ладно, пошли. Посмотрим, что можно соорудить из твоего пустого холодильника. Он вскочил с кровати, и моя футболка, слишком большая для него, задралась, открывая длинные, стройные ноги. На левом бедре, почти у самой ягодицы, я заметил еще один синяк — тот, что оставил вчера, когда прижимал его к себе, входя глубже. Он поймал мой взгляд и усмехнулся, ничуть не смущаясь. — Любуешься своей работой? — Любуюсь тобой, — поправил я. — Работа — просто приятное дополнение. Он рассмеялся и, подойдя к зеркалу, начал рассматривать себя. Поворачивался так и эдак, изучая следы на запястьях, на шее, на бедре. — Завтра фотосессия для нового мерча, — задумчиво произнес он. — В открытых топах. — Ой. — Ой, — подтвердил он, но в его голосе не было ни капли беспокойства. Скорее вызов. — Интересно, что скажут стилисты. — Что скажут стилисты — неважно, — я подошел и встал сзади, обнимая его за талию и глядя на наше отражение. — Важно, что скажешь ты. А ты, кажется, не против, чтобы весь мир видел, что ты занят. Он посмотрел на меня в зеркале, и его глаза блеснули озорством. — А ты не против, чтобы весь мир знал, что это твоя работа? — Я хочу, чтобы весь мир знал, что ты мой, — ответил я, прижимаясь губами к его затылку. — Во всех смыслах. Он вздохнул, откидывая голову мне на плечо. — Тогда пусть смотрят. Пусть завидуют. Пусть гадают. — Он помолчал. — Знаешь, что самое смешное? — М? — Раньше я боялся, что если люди узнают, какой я на самом деле, они отвернутся. А теперь... теперь я хочу, чтобы они знали. Не всё, конечно. Но то, что я счастлив. Что я люблю. Что меня любят. Это же не стыдно, правда? — Это прекрасно, — ответил я. — Это самое прекрасное, что может быть. Он развернулся в моих объятиях лицом ко мне, и мои руки автоматически легли ему на поясницу, притягивая ближе. — Тогда пойдем завтракать, — сказал он, чмокая меня в губы. — А потом... потом придумаем, что делать с остатком дня. — А ночью? — уточнил я. — А ночью, — его улыбка стала хищной, — у меня есть для тебя еще один сюрприз. Про платье я уже показал. Осталось кое-что другое. — Ты меня убьешь когда-нибудь, — констатировал я. — Но ты умрешь счастливым, — парировал он и выскользнул из моих рук, направляясь к двери. — Идем, лисёнок. Кофе стынет. Я смотрел ему вслед. На его длинные ноги, на мою футболку, которая ничего не скрывала, на синяки, которые скоро превратятся в воспоминания о прошлой ночи. И думал о том, как же мне повезло. Что этот невероятный, сложный, прекрасный человек выбрал именно меня. Что он доверяет мне самое сокровенное. Что позволяет мне быть тем, кто видит его настоящего — без масок, без страха, без притворства. Я догнал его уже в коридоре, подхватил на руки и понес на кухню под его визгливый, счастливый смех. — Минхо-хён! Поставь! Я босиком! — Ничего, — ответил я, усаживая его на стул и накрывая пледом. — Сиди. Сегодня завтрак готовлю я. — Ты? — он притворно ужаснулся. — Мы умрем? — Мы выживем, — пообещал я, открывая холодильник. — Яйца есть. Хлеб есть. Авокадо есть. Будет тост с авокадо и яйцом пашот. — Пашот? — он приподнял бровь. — Хён, ты умеешь делать пашот? — Научусь, — буркнул я, доставая кастрюлю. Он засмеялся и откинулся на спинку стула, кутаясь в плед. Солнце наконец пробилось сквозь тучи и залило кухню золотистым светом. В этом свете его волосы, его кожа, даже его синяки казались частью какой-то прекрасной картины. Я варил яйца, резал авокадо и чувствовал на себе его взгляд — теплый, любящий, изучающий. — Знаешь, о чем я думаю? — спросил он тихо. — О чем? — О том, что это и есть счастье. Не моменты, когда мы на сцене, когда миллионы аплодируют, когда контракты подписываются. А вот это. Утро. Ты у плиты. Я в пледе. Синяки от веревок. И впереди целый день, чтобы ничего не делать или делать всё. — Поэтично, — заметил я, выкладывая тосты на тарелку. — Я серьезно, — он подошел и встал рядом, заглядывая через плечо. — Я так долго боялся, что счастье — это что-то, что нужно заслужить, что нужно выстрадать, что оно приходит только после победы. А оно... оно просто есть. Если позволить себе его заметить. Я обернулся и посмотрел на него. На его серьезное лицо, на его веснушки, на его глаза, в которых больше не было той пустоты, что я видел в первую нашу ночь. — Ты заметил, — сказал я. — И это самое главное. Мы позавтракали, сидя на подоконнике, потому что он захотел смотреть на город. Ели тосты, пили кофе, молчали и говорили одновременно. Обо всем и ни о чем. А потом, когда тарелки опустели, он взял меня за руку и сказал: — Пойдем. Я покажу тебе тот сюрприз. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — он улыбнулся своей лисьей улыбкой. — Пока я не передумал. И мы пошли обратно в его комнату, где на полу все еще лежало пыльно-розовое платье и веревка, а на кровати ждал новый день и новые тайны. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.

***

С того утра прошло три дня. Три дня, в течение которых я наблюдал за метаморфозой, одновременно прекрасной и пугающей. Феликс словно сбросил последние оковы — не только одежду, но и внутренние барьеры, которые всю жизнь строил вокруг себя. Это началось в понедельник на репетиции. Мы разучивали новую хореографию, сложную, с множеством поддержек. Феликс должен был оказаться на полу после поворота, и я, по задумке хореографа, нависал над ним, создавая напряжение в кадре. Все было обычно. Рабочий момент. Но когда я наклонился над ним, наши глаза встретились, и я увидел в них не просто сосредоточенность танцора. Там был вызов. Игра. И что-то такое, от чего у меня пересохло во рту прямо посреди зала. Он лежал на спине, тяжело дыша после прогона, и смотрел на меня снизу вверх с выражением, которое невозможно было назвать иначе, кроме как неприличным. Его губы чуть приоткрылись, язык провел по нижней губе, и это длилось ровно секунду, пока хореограф не хлопнул в ладоши, требуя повтора. Но я заметил. И он знал, что я замечу. Вечером того же дня мы ужинали в общежитии все вместе. Феликс сидел напротив меня, и под столом его нога медленно, лениво скользила вверх по моей голени. Он при этом с абсолютно невинным лицом обсуждал с Чанбином детали нового трека, изредка отправляя в рот кусочки кимчи. Я сжимал палочки так, что они грозили сломаться. — Минхо-хён, ты какой-то красный, — заметил Хёнджин. — Жарко? — Нормально, — выдавил я, чувствуя, как его ступня добирается до моего колена и начинает вырисовывать круги на внутренней стороне бедра. Феликс даже бровью не повел. Только в глазах мелькнул тот самый огонек, который я уже научился распознавать. Во вторник он пришел ко мне в комнату «одолжить зарядку». Зарядка лежала на столе в двух метрах от двери, но он вместо того, чтобы взять ее, уселся на край моей кровати и начал рассказывать какую-то историю про своего кота Сунги. Я слушал вполуха, потому что все мое внимание было приковано к тому, как он сидит. Нога на ногу, шорты настолько короткие, что почти открывают карманы, и каждая смена позы заставляет ткань натягиваться так, что хочется забыть про все приличия. Он заметил мой взгляд. Усмехнулся. И продолжил рассказ как ни в чем не бывало, только теперь чуть медленнее, чуть томнее, чуть больше облизывая губы и проводя руками по собственным бедрам для жестикуляции. Зарядку он «забыл» взять. Пришлось нести самому. В среду — сегодня — он окончательно потерял берега. Мы сидели в студии, слушая сведение нового трека. В комнате были звукорежиссер, Чанбин и мы двое. Феликс разместился на диване рядом со мной, но не просто рядом, а вплотную, так что его бедро прижималось к моему. Сначала я думал, что это случайно. Места мало, диван узкий. Но потом его рука легла мне на колено. Легко, почти невесомо. И замерла. Я покосился на него. Он с абсолютно серьезным лицом слушал, как звукорежиссер говорит о частотах, и согласно кивал. А его пальцы тем временем начали медленно вырисовывать круги на моей ноге. — Тут надо поднять басы на втором припеве, — заметил Чанбин, не глядя в нашу сторону. — Согласен, — ответил Феликс, и его пальцы скользнули чуть выше по моему бедру. Я задержал дыхание. Потом медленно выдохнул. — Минхо, а ты что думаешь? — спросил Чанбин, оборачиваясь. — Думаю, что схожу с ума, — ответил я абсолютно честно. Чанбин удивленно поднял брови, но Феликс рассмеялся — звонко, открыто, и убрал руку. Но в его глазах плясали чертики, говорившие: «Это только начало». Сейчас мы в моей комнате. Вернулись час назад. Он запер дверь и с тех пор не давал мне покоя ни на секунду. Он расхаживал передо мной, как манекенщица на подиуме, только в домашней одежде — в тех самых коротких шортах и моей футболке, которую стащил, пока я был в душе. Футболка болталась на нем, сползая то с одного плеча, то с другого, и каждый раз, когда это случалось, он поправлял ее с подчеркнутой медлительностью, заставляя меня следить за каждым движением. — Знаешь, хён, — говорил он, прохаживаясь вдоль кровати, — я тут подумал. Раньше я боялся, что если буду слишком... собой, меня сочтут странным. Или неправильным. Или слишком вызывающим. Он остановился у зеркала, рассматривая свое отражение. Поправил волосы, откидывая их назад, открывая лоб. Провел рукой по шее, по ключице, по тому месту, где уже заживал синяк, оставленный мной три дня назад. — А теперь мне плевать, — продолжил он, глядя на меня в зеркале. — Я хочу быть собой. Полностью. Без фильтров. Без ограничений. Он повернулся ко мне лицом, опираясь спиной о зеркало, и смотрел прямо, не отводя взгляда. — И знаешь, что самое забавное? — Что? — мой голос прозвучал хрипло. — Что быть собой — это значит хотеть тебя. Постоянно. Везде. Неважно, где мы и кто вокруг. Я смотрю на тебя на сцене и представляю, как снимаю с тебя эту дурацкую рубашку прямо во время выступления. Я слышу твой голос в наушниках и думаю о том, как ты шепчешь мне на ухо всякие непристойности. Я сижу рядом с тобой за ужином и чувствую, как горю изнутри, потому что твое колено касается моего. Он шагнул ко мне. Один шаг. Второй. Теперь он стоял между моих раздвинутых ног, глядя сверху вниз, потому что я сидел на краю кровати. — Это ненормально? — спросил он, и в его голосе не было вопроса. Был вызов. — Может быть. Но мне плевать. Потому что ты смотришь на меня так же. Его пальцы легли на мои плечи, скользнули вверх, к шее, к затылку, зарылись в волосы, сжимая, требуя. — Ты мой, — сказал он, и это прозвучало как утверждение факта. — Ты всегда был моим. С той самой ночи, когда нашел меня на подоконнике. Просто я боялся в это поверить. Боялся, что если покажу, как сильно хочу тебя, ты испугаешься и уйдешь. Он наклонился, и его губы оказались в миллиметре от моих. — А теперь я понял. Ты никуда не уйдешь. Ты тоже мой. Навсегда. И я хочу, чтобы ты знал: я буду пользоваться этим. Каждый день. Каждую ночь. Буду сводить тебя с ума, где бы мы ни были. Буду дразнить тебя, заводить, доводить до ручки. Потому что могу. Потому что ты позволяешь. Потому что тебе это нравится. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я застонал, не в силах сдержаться. — Нравится? — прошептал он, наконец целуя — глубоко, требовательно, жадно. Вместо ответа я схватил его за бедра и рванул на себя, опрокидывая на кровать. Он рассмеялся мне в губы, довольный, победный. — Осторожнее, хён, — выдохнул он, когда я навис над ним, прижимая его запястья к подушке. — А то подумают, что ты тоже потерял берега. — Я их потерял в тот момент, когда впервые увидел тебя в этом платье, — прорычал я. — А может, еще раньше. Он улыбнулся — довольно, довольно, бесконечно довольно. И развел ноги шире, приглашая, принимая, требуя. — Тогда покажи, — прошептал он. — Покажи, каково это — быть таким же безумным, как я. Я показывал. Долго. Громко. Не стесняясь. А когда все закончилось, и мы лежали, тяжело дыша, переплетенные телами, он повернул голову и посмотрел на меня своими огромными, бездонными глазами. — Знаешь, что самое лучшее? — спросил он тихо. — Что? — Что это никогда не закончится. Что у нас впереди столько ночей, столько дней, столько возможностей сходить с ума друг по другу. И мне не терпится каждую из них. Я притянул его ближе, целуя в макушку. — Ты невыносим, — сказал я. — Я знаю, — ответил он. — И тебе это нравится. Он был прав. Безумно, абсолютно прав. И я бы не променял это безумие ни на что на свете. Я хотел возразить. Хотел сказать что-то остроумное, чтобы сохранить хотя бы иллюзию контроля. Но он смотрел на меня своими бездонными глазами, в которых плясали чертики, и все слова вылетели из головы. Вместо этого я поцеловал его. Снова. Потому что это было единственное, что имело смысл. Он замурлыкал довольно, прижимаясь всем телом, и я чувствовал, как его пальцы снова начинают исследовательское путешествие по моей спине. Медленно. Лениво. Собственнически. — Минхо-хён, — прошептал он мне в губы, — а помнишь, ты обещал, что будешь моим рыцарем с зефиром вместо меча? — Помню, — ответил я, отрываясь от его губ ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — И что? — Ничего, — его улыбка стала хитрой, лисьей, опасной. — Просто я подумал... рыцарям ведь полагаются подвиги, да? Я насторожился. Этот тон я знал слишком хорошо. Он ничего хорошего не предвещал. — Какие подвиги? — спросил я осторожно. Он загадочно улыбнулся и выскользнул из моих объятий, прежде чем я успел его удержать. Встал посреди комнаты — абсолютно голый, в одних только синяках от прошлых ночей, и смотрел на меня с высоты своего небольшого роста, но с таким выражением, будто он король мира, а я — его верный подданный. — Одевайся, — скомандовал он. — Мы идем гулять. Я посмотрел на часы. Половина первого ночи. — Сейчас? — Сейчас, — подтвердил он, уже роясь в моем шкафу. — Вот, надень это. Он бросил мне черные джинсы и свой любимый свитер — тот самый, огромный, который он постоянно у меня таскал. Я поймал вещи, все еще не понимая, что происходит. — А ты? — спросил я, наблюдая, как он достает из своего шкафа нечто, завернутое в ткань. — А я уже решил, — ответил он, и в его голосе зазвенело предвкушение. Он развернул ткань. Это было платье. Но не то, пыльно-розовое, которое все еще лежало на полу в его комнате (мы так и не удосужились его повесить). Другое. Черное. Короткое. Облегающее. С открытой спиной и тонкими, почти невидимыми бретелями. У меня перехватило дыхание. — Когда ты успел?.. — Вчера, — ответил он, надевая платье через голову. Ткань скользнула по его телу, облегая каждый изгиб. — Заехал в тот же бутик. Сказал, что это подарок для девушки. Продавщица так мило смущалась. Он покрутился перед зеркалом, оценивая результат. Черный цвет делал его кожу фарфоровой, а веснушки — золотыми. И контраст с розовыми волосами был убийственным. — Ну как? Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... ты хочешь выйти в этом на улицу? Он посмотрел на меня в зеркале, и его брови приподнялись. — А что такого? — в его голосе не было и тени сомнения. — Ночь. Тепло. Мы просто пройдемся. Никто не узнает. — Феликс... — Минхо-хён, — перебил он, поворачиваясь ко мне. Его лицо стало серьезным. — Ты же знаешь, кто я. Ты видел меня в розовом платье. Ты связывал меня веревками. Ты оставлял на мне синяки. И сейчас ты хочешь сказать, что боишься выйти со мной на улицу просто потому, что на мне платье? Это было сказано без упрека. Без давления. Просто факт. И он был прав. Я встал, натянул джинсы, свитер. Подошел к нему, встал сзади, глядя на наше отражение в зеркале. — Я не боюсь, — сказал я тихо. — Я просто... не хочу, чтобы тебе было больно. Если кто-то скажет что-то. Он улыбнулся — мягко, тепло, и эта улыбка была совсем не похожа на ту хищную, с которой он дразнил меня последние дни. — Пусть говорят, — ответил он. — Я больше не боюсь слов. Ты научил меня этому. Он повернулся, взял мое лицо в ладони и поцеловал — нежно, благодарно. — А если кому-то захочется не просто говорить, — добавил он, отстраняясь, и в его глазах мелькнула сталь, — у меня есть ты. Мой рыцарь. Мы вышли из дома в час ночи. Сеул не спал. Город сиял огнями, где-то играла музыка, прохожие попадались редко, но были. Феликс шел рядом, держа меня за руку, и его каблуки цокали по асфальту, отбивая ритм, который слышала только я. На нас оглядывались. Конечно, оглядывались. Высокий парень в женском платье, с розовыми волосами и идеальным макияжем (он успел накраситься, пока я одевался) — такое не каждый день увидишь даже в свободном Сеуле. Он не обращал внимания. Он смотрел на витрины, на звезды, на меня. Смеялся чему-то своему. Показывал пальцем на вывески, комментируя их на смеси корейского и английского. — Смотри, хён, — он ткнул в неоновую вывеску круглосуточного магазина. — Помнишь, ты бегал за зефиром для меня? — Помню, — улыбнулся я. — Еще бы я забыл ту ночь. — Тогда ты спас мне жизнь, — сказал он просто. — Не зефиром. Тем, что пошел. Тем, что не посчитал это глупостью. Я остановился и развернул его к себе. — Я за тебя хоть на край света пойду, — сказал я. — Не то что в круглосуточный. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах блестели огни города, отражаясь миллионом искр. — Знаю, — ответил он. — Поэтому я ничего не боюсь. Мы стояли посреди ночной улицы, и прохожие обтекали нас, как вода обтекает камни. Кто-то оборачивался, кто-то шептался, кто-то доставал телефон. — Нас снимают, — заметил я краем глаза. — Пусть, — ответил Феликс и, встав на цыпочки, поцеловал меня прямо посреди улицы. Это был не быстрый, украдкой поцелуй. Это был полноценный, глубокий, долгий поцелуй, от которого у меня подогнулись колени. Он целовал меня так, будто мы были одни во всем мире, будто не существовало камер, зевак, завтрашних заголовков. Когда он отстранился, я был готов поклясться, что вокруг нас образовался вакуум. — Ты сошел с ума, — выдохнул я. — Абсолютно, — согласился он, сияя. — И это только начало. Мы дошли до Хангана и свернули в парк. Там было тихо, темно, только фонари отбрасывали желтые круги на асфальт. Феликс скинул туфли и пошел босиком по теплому асфальту, держа их в руке. — Знаешь, что я понял? — спросил он, кружась под фонарем, и платье взлетало, открывая длинные ноги. — Что? — Что свобода — это когда тебе плевать. Не на людей, нет. А на то, что они подумают. Когда ты делаешь что-то не для того, чтобы тебя одобрили, а потому что тебе этого хочется. Потому что это делает тебя счастливым. Он остановился и посмотрел на меня. В свете фонаря он был нереальным — черное платье, розовые волосы, золотые веснушки и глаза, в которых горел огонь жизни. — Ты сделал меня свободным, Минхо-хён. Ты и представить не можешь, что это для меня значит. Я подошел к нему, взял его лицо в ладони. — Ты сам сделал себя свободным, — сказал я. — Я просто был рядом. — Этого достаточно, — ответил он. — Твоего «рядом» достаточно. Всегда. Мы стояли под фонарем в пустом парке, и мир вращался где-то далеко-далеко. А здесь, в этом маленьком островке света, были только мы. Он в черном платье. Я в его свитере. И ночь, которая принадлежала нам. — Пойдем домой, — прошептал он, прижимаясь ко мне. — Домой, — согласился я. Мы шли обратно, держась за руки, и я чувствовал, как его пальцы переплетаются с моими, как его тепло проникает под кожу, как счастье разливается по венам вместо крови. Дома, в прихожей, он прислонил меня к стене и поцеловал с такой жадностью, будто мы не виделись год. — Я хочу тебя, — выдохнул он между поцелуями. — Прямо здесь. Сейчас. — А платье? — спросил я, разрывая молнию на его спине. — Платье подождет, — ответил он, стягивая с меня свитер. — Я — нет. Ткань скользнула на пол, открывая его тело — бледное, горячее, покрытое мурашками. Он прижался ко мне, и я чувствовал, как бьется его сердце — быстро, сильно, в унисон с моим. — Ты мой, — прошептал он мне в губы. — Навсегда. — Навсегда, — согласился я, подхватывая его на руки и неся в спальню. Платье осталось лежать в прихожей черной лужицей — еще один трофей, еще одна победа. Но главная победа была там, в спальне, где два обезумевших от любви человека доказывали друг другу, что счастье существует. И оно вот такое — громкое, бесстыдное, абсолютное. Утром я проснулся от того, что он щекотал мне нос розовой прядью. — Доброе утро, рыцарь, — пропел он, сидя верхом на моих бедрах. На нем была только моя рубашка — расстегнутая, не скрывающая ровным счетом ничего. — Ты опять не даешь мне спать, — проворчал я, хотя внутри все пело. — Спать будешь в другой жизни, — ответил он, наклоняясь для поцелуя. — А в этой ты будешь любить меня. Снова и снова. — И сколько раз сегодня? Он задумался, притворно хмурясь. — Ну... до завтрака — раза два. После завтрака — посмотрим. Но вообще у меня на сегодня большие планы. — Какие? Он слез с меня, подошел к шкафу и достал оттуда новый чехол. Розовый. — Угадай, что там? — спросил он с лисьей улыбкой. Я простонал и закрыл лицо подушкой. — Ты меня убьешь. — Но ты умрешь счастливым, — донеслось до меня сквозь подушку. И это была чистая правда. Я простонал и закрыл лицо подушкой. — Ты меня убьешь. — Но ты умрешь счастливым, — донеслось до меня сквозь подушку. Я ждал, что сейчас он достанет очередное платье. Или, может быть, комплект белья. Или еще что-то, что заставит мое сердце биться быстрее, а мозг — плавиться от количества эндорфинов. Я не был готов к тому, что он достанет. Шорох чехла. Щелчок застежки. И затем — тишина. Слишком долгая тишина. Я убрал подушку с лица и посмотрел на него. Феликс стоял у шкафа, спиной ко мне, и в его позе читалось что-то странное. Не та уверенная, хищная грация последних дней. А что-то другое. Почти застенчивое. Почти нервное. — Йонгбок? — позвал я, садясь на кровати. — Что там? Он медленно повернулся. В одной руке он держал маленькую сумочку — изящную, бархатную, темно-бордового цвета, с золотистой застежкой. Такие носят с вечерними платьями. Обычно в них лежит помада и пудра. В его глазах было странное выражение. Смесь вызова и... неуверенности? Страха, что я не пойму? — Это, — сказал он тихо, — последнее, что я купил. В том же бутике. Он протянул сумочку мне. Я взял ее, чувствуя пальцами мягкий бархат. Открыл застежку Внутри, на шелковой подкладке, лежал он. Маленький. Гладкий. Яйцевидный. Цвета слоновой кости. С едва заметным углублением посередине и тонким, гибким проводком, уходящим в крошечный пульт управления. Я смотрел на это несколько секунд, не в силах пошевелиться. Мой мозг, только что проснувшийся, пытался обработать информацию. — Феликс... — выдохнул я наконец. — Это виброшарик, — сказал он, и его голос чуть дрогнул. — С дистанционным управлением. Работает от аккумулятора. Заряжается от USB. Есть... десять режимов вибрации. От легкого покалывания до... очень интенсивного. Он говорил как продавец-консультант, заученными фразами, и это было так неожиданно и так по-феликсовски, что я не знал — смеяться или пугаться. — И... зачем ты его купил? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ. Он поднял на меня глаза. В них больше не было неуверенности. Только вызов и тот самый огонек, который я уже научился бояться и обожать одновременно. — Ты же знаешь, хён, — ответил он, медленно приближаясь. — Ты знаешь, зачем. Он остановился в шаге от кровати. На нем была только моя рубашка, расстегнутая, не скрывающая ничего. Утренний свет падал на него сбоку, рисуя золотые контуры на его коже. — Я хочу, чтобы ты использовал это на мне, — сказал он просто. — Хочу чувствовать тебя внутри. Даже когда тебя нет рядом. От этих слов у меня пересохло во рту. — Где... где ты хочешь, чтобы я его использовал? Он улыбнулся — той самой лисьей улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — А ты как думаешь? Я смотрел на него. На эту игрушку в моей руке. На его тело под моей рубашкой. На его глаза, полные желания и доверия. — Ты уверен? — спросил я. — Это... это серьезный шаг. — Я уверен, — ответил он без тени сомнения. — Я доверяю тебе. Абсолютно. Он забрался на кровать, встал на колени рядом со мной, и его рука легла поверх моей, сжимающей шарик. — Я хочу, чтобы ты сделал это медленно, — прошептал он мне на ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Очень медленно. Чтобы я чувствовал каждый момент. Каждое движение. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. — И я хочу, чтобы ты оставил пульт у себя. Чтобы я никогда не знал, когда он включится. Чтобы я был в полной твоей власти. Даже когда ты будешь в другой комнате. Или на работе. Я сглотнул. Ком в горле не проходил. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил я хрипло. — Что я могу сделать с тобой что угодно. В любой момент. Где угодно. — Знаю, — кивнул он. — Именно этого я и хочу. Его рука скользнула по моей груди, вниз, к поясу моих боксеров. — Хочу, чтобы ты дергал за ниточки, — прошептал он, касаясь губами моей шеи. — Хочу быть твоей марионеткой. Хочу, чтобы ты управлял моим телом, когда захочешь. Чтобы я не мог контролировать свои реакции. Чтобы они были только твоими. Я закрыл глаза. Голова шла кругом. — Феликс... — Сделай это, хён, — перебил он. — Прямо сейчас. Покажи мне, какой ты можешь быть. Я хочу увидеть твою темную сторону. Хочу, чтобы ты перестал сдерживаться. Это было приглашение. Нет — требование. Искреннее, отчаянное, прекрасное требование. Я открыл глаза. Посмотрел на него — на этого невероятного человека, который доверял мне настолько, что готов был отдать контроль над собственным телом. — Ложись, — сказал я, и мой голос звучал незнакомо — низко, твердо, приказно. Он улыбнулся — торжествующе, довольно — и лег на спину, глядя на меня снизу вверх. — Рубашку сними, — скомандовал я. Он стянул ее через голову и отбросил в сторону. Теперь он лежал передо мной абсолютно голый, и утренний свет играл на его коже, на веснушках, на синяках, которые я оставил прошлой ночью. — Руки за голову, — сказал я. — Не двигайся. Он послушно завел руки за голову, сцепил пальцы на затылке. Его грудь вздымалась часто-часто, глаза горели. Я взял шарик. Провел им по его груди, по животу, наблюдая, как по коже бегут мурашки, как он вздрагивает от каждого прикосновения. — Смотри на меня, — приказал я. — Не закрывай глаза. Он смотрел. Не отрываясь. Когда я провел шариком по внутренней стороне его бедра, он закусил губу, но взгляд не отвел. — Хороший мальчик, — похвалил я, и он выдохнул с облегчением. Я медленно, очень медленно, поднес шарик к самому сокровенному месту. Провел им по входу, чуть касаясь, дразня. Он дернулся, его бедра приподнялись навстречу. — Не двигаться, — напомнил я. Он замер, но я видел, как дрожат мышцы его ног, как напряжено все тело. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Что — пожалуйста? — Вставь его. Я усмехнулся. Медленно, мучительно медленно, я начал вводить шарик. Он был гладким, прохладным, и я видел, как расширяются глаза Феликса, как приоткрываются губы, как по телу пробегает крупная дрожь. Когда шарик скрылся полностью, я замер, держа руку у него между ног. — Как ощущения? — спросил я. — Полнота, — выдохнул он. — Тепло. Я чувствую... я чувствую, как он там. Просто лежит. — Это только начало, — пообещал я, убирая руку. Я взял пульт. Маленький, черный, с одной-единственной кнопкой и колесиком регулировки. Показал ему. — Видишь? — спросил я. — Вот эта штука теперь решает, когда ты кончишь. А когда будешь умолять. Он смотрел на пульт, как кролик на удава. Страх и желание смешались в его глазах в равных пропорциях. — Не включай сразу сильно, — попросил он. — Дай привыкнуть. — Не учи отца, — усмехнулся я и легонько нажал на колесико. Первый режим был легким, едва заметным. Просто пульсация, как далекое эхо. Феликс вздохнул, расслабляясь. — Хорошо, — прошептал он. — Приятно. Я покрутил колесико. Второй режим — чуть сильнее, ритмичнее. Он зажмурился на секунду, но тут же открыл глаза, вспомнив приказ. — Смотри на меня, — напомнил я. — Смотрю, — выдохнул он. Третий режим. Четвертый. Пятый. С каждым разом вибрация становилась интенсивнее, а его дыхание — чаще. К шестому режиму он уже тяжело дышал, его грудь вздымалась, а на лбу выступила испарина. — Хён... — прошептал он. — Что, Йонгбок-а? — Еще... пожалуйста... Седьмой режим. Он застонал, вцепившись пальцами в собственные волосы на затылке, но рук не опустил. — Хён, я... я сейчас... — Нет, — остановил я, убирая вибрацию полностью. Он закричал — отчаянно, разочарованно. — Зачем?! Я был почти... — Я сказал — нет, — повторил я спокойно. — Ты кончишь, когда я разрешу. Не раньше. Он смотрел на меня, и в его глазах была такая смесь мольбы и обожания, что у меня самого внутри все переворачивалось. — Что мне делать? — спросил он покорно. — Лежать. Ждать. Чувствовать. Я включил вибрацию снова, но на минимальном режиме. Просто легкое покалывание, чтобы напоминать о себе. Этого было достаточно, чтобы он дрожал, но недостаточно, чтобы довести до разрядки. — Теперь поговорим, — сказал я, усаживаясь поудобнее. — О чем? — его голос сорвался. — О том, что ты чувствуешь. Когда я контролирую тебя вот так. Он закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Я чувствую... себя твоим, — ответил он тихо. — Полностью. Абсолютно. Каждая клетка моего тела знает, что принадлежит тебе. И это... это самое лучшее чувство в мире. — Почему? — Потому что я никогда не мог быть чьим-то раньше, — его голос дрогнул. — Я всегда принадлежал группе, фанатам, компании. Всегда должен был соответствовать. Быть удобным. Быть правильным. А с тобой... с тобой я могу быть просто собой. И отдавать себя тебе. И знать, что ты не сломаешь. Не выбросишь. Я смотрел на него и чувствовал, как глаза защипало. — Я никогда тебя не выброшу, — сказал я твердо. — Ты мой. Навсегда. — Я знаю, — улыбнулся он сквозь слезы. — Поэтому я и могу позволить себе это. Я повернул колесико. Восьмой режим. Девятый. Десятый. Он закричал. Не сдерживаясь, не стесняясь. Его тело выгнулось дугой, руки вцепились в изголовье кровати, ноги дернулись, пытаясь найти опору. — Хён! ХЁН! Я... я не могу... ПОЖАЛУЙСТА! — Кончай, — разрешил я. Он кончил. Громко, отчаянно, прекрасно. Его крик смешался со всхлипами, тело била крупная дрожь, а на глазах выступили настоящие слезы. Я выключил вибрацию и лег рядом, притягивая его к себе. Он прижался, дрожащий, мокрый, обессиленный, и уткнулся носом мне в шею. — Ты... ты меня убил, — прошептал он. — Но ты умер счастливым, — напомнил я, целуя его в висок. — Это было... — он замолчал, подбирая слово. — Невероятно. Страшно. Прекрасно. Я никогда... никогда так не кончал. — Я знаю, — ответил я. — Я чувствовал. Мы лежали молча, и я гладил его по спине, помогая успокоиться. Его дыхание постепенно выравнивалось, дрожь утихала. — Минхо-хён, — прошептал он спустя долгое время. — Ммм? — Я люблю тебя. Знаешь? — Знаю, — ответил я. — Я тоже тебя люблю. Он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были красными, опухшими, но в них сиял такой свет, что у меня перехватило дыхание. — И я хочу, чтобы этот пульт всегда был у тебя, — сказал он. — Где бы ты ни был. Чтобы я никогда не знал, когда ты нажмешь кнопку. Я улыбнулся и поцеловал его в кончик носа. — Это опасно, — предупредил я. — Я могу нажать его, когда ты будешь на сцене. Или на интервью. Или с родителями по видеозвонку. — Знаю, — ответил он, и его улыбка стала хитрой, лисьей. — Именно этого я и хочу. Я рассмеялся и прижал его крепче. — Ты точно сошел с ума. — Точно, — согласился он. — Но ты любишь меня таким. — Люблю, — подтвердил я. — Именно таким. Мы лежали в утреннем свете, переплетенные телами, и я сжимал в руке маленький черный пульт. Пульт, который давал мне власть над ним. Которую он сам мне подарил. Самое большое доверие. Самая большая ответственность. Самая большая любовь. Я поцеловал его в макушку и улыбнулся, глядя в потолок. Мы лежали в утреннем свете, переплетенные телами, и я сжимал в руке маленький черный пульт. Пульт, который давал мне власть над ним. Которую он сам мне подарил. Самое большое доверие. Самая большая ответственность. Самая большая любовь. Я поцеловал его в макушку и улыбнулся, глядя в потолок. Впереди был целый день. И целая жизнь, чтобы нажимать на эту кнопку. Феликс задремал у меня на груди, удовлетворенный и обессиленный. Его дыхание выровнялось, ресницы подрагивали во сне, а на губах застыла блаженная полуулыбка. Я осторожно гладил его по спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, и думал о том, как же мне повезло. Пульт лежал на тумбочке рядом с кроватью. Я специально положил его так, чтобы Феликс видел его, когда проснется. Чтобы помнил. Мой телефон завибрировал. Я потянулся за ним одной рукой, стараясь не разбудить Феликса. На экране высветилось имя Чанбина. «Через час общий сбор. Менеджер приехал с новым графиком. Явитесь оба, сонные морды». Я усмехнулся и уже хотел отложить телефон, как взгляд упал на пульт. Маленький. Черный. С одной-единственной кнопкой. Я посмотрел на спящего Феликса. На его безмятежное лицо. На его расслабленное тело. Мой палец сам потянулся к пульту. Я знал, что это подло. Что он только что уснул. Что ему нужен отдых. Но его слова все еще звучали в моей голове: «Я хочу, чтобы этот пульт всегда был у тебя. Где бы ты ни был. Чтобы я никогда не знал, когда ты нажмешь кнопку». Я нажал. Самый слабый режим. Просто легкое покалывание. Реакция была мгновенной. Феликс вздрогнул всем телом, его глаза распахнулись, и он уставился на меня с выражением абсолютного, детского непонимания. — Что... — начал он, и тут до него дошло. Его зрачки расширились, рот приоткрылся, и он выдохнул: — Хён... — Что, Йонгбок-а? — спросил я с самым невинным видом. — Что-то случилось? — Ты... ты включил... — его голос сорвался, потому что я в этот момент чуть добавил мощности. — Я просто проверял, работает ли, — объяснил я. — Вдруг села батарейка? Он смотрел на меня, и в его глазах боролись возмущение и возбуждение. Возмущение проигрывало. — Я... я спал, — выдохнул он. — Я знаю, — кивнул я. — Но теперь ты не спишь. И? — И... — он закусил губу, потому что вибрация стала ощутимее. — И я чувствую. — Что ты чувствуешь? — Тебя, — ответил он честно. — Твое присутствие. Даже когда ты просто лежишь рядом. Я улыбнулся и выключил пульт. Он выдохнул с облегчением и разочарованием одновременно. — Зачем ты это сделал? — спросил он, приподнимаясь на локте. — Чтобы ты помнил, — ответил я. — Даже во сне. Что ты мой. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом наклонился и поцеловал — нежно, благодарно. — Я и так помню, — прошептал он. — Каждую секунду. — Хорошо, — ответил я. — А теперь вставай. Чанбин звонил. Через час сбор. Феликс простонал и уткнулся лицом в подушку. — Не хочу. Хочу лежать здесь вечность. — Придется потерпеть, — я хлопнул его по голой заднице. — Давай, подъем. И, кстати... Я взял пульт и положил его в карман своих джинсов, которые висели на стуле. — Он пойдет со мной. Феликс поднял голову и посмотрел на карман моих джинсов с выражением, которое невозможно было описать одним словом. Страх? Предвкушение? Возбуждение? Все сразу. — Ты не посмеешь, — сказал он, но это был не вопрос. — Посмею, — ответил я, начиная одеваться. — Одевайся. Нам пора. Сбор проходил в общей гостиной. Менеджер разложил на столе бумаги, Чанбин разливал кофе, Хёнджин и Чаннин уже клевали носом на диване. Феликс сел рядом со мной, старательно делая вид, что ничего не происходит. Я чувствовал, как он напряжен. Как сидит ровно, не касаясь спинки дивана. Как его пальцы вцепились в край футболки. — Итак, — начал менеджер, — новый график на следующую неделю. Понедельник — запись в студии... Я слушал вполуха. Моя рука лежала в кармане, пальцы сжимали пульт. Я ждал подходящего момента. — ...в среду съемка для журнала, все в белых костюмах, образы утверждены... Феликс сидел неподвижно, как статуя. Только жилка на шее пульсировала, выдавая напряжение. Я чуть повернул колесико. Он вздрогнул. Едва заметно, но я сидел рядом и чувствовал каждую его реакцию. — ...в четверг репетиция новой хореографии, будьте готовы к вечеру... Его дыхание сбилось ровно на секунду. Он сцепил руки в замок на коленях, побелевшие костяшки выдавали, как сильно он сжимает пальцы. — Феликс, ты слышишь? — спросил менеджер, заметив его отсутствующий взгляд. — Да, конечно, — ответил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Белые костюмы. Я помню. Я добавил мощности. Он закусил губу. Его глаза на секунду закрылись, а когда открылись, в них стояла такая мука, что мне самому стало жарко. — ...в пятницу у нас прямой эфир с фанатами, подготовьте вопросы... Я выключил пульт. Феликс выдохнул так громко, что Чаннин обернулся. — Ты чего? — Ничего, — ответил Феликс, и его голос сорвался на хрип. — Воды попить. Он встал и, стараясь не спешить, направился на кухню. Я смотрел ему вслед, любуясь тем, как напряжена его спина, как он сжимает кулаки, пытаясь сохранить самообладание. Через минуту мой телефон завибрировал. Сообщение от Феликса. «Ты чудовище. Я люблю тебя. Но ты чудовище». Я улыбнулся и набрал ответ: «Это только начало. Возвращайся, а то пропустишь самое интересное». Он вернулся через минуту, сжимая в руке стакан воды. Сел рядом, стараясь не касаться меня. Его щеки горели, а в глазах плясали бесенята. — Продолжим, — сказал менеджер, не замечая ничего. — Итак, на субботу у нас запланирован... Я положил руку на пульт в кармане. Феликс замер. Я улыбнулся. Это обещало быть интересным утром. — Итак, на субботу у нас запланирован... Я положил руку на пульт в кармане. Феликс замер. Я улыбнулся. Это обещало быть интересным утром. Менеджер продолжал вещать о планах на субботу, но я уже не слушал. Все мое внимание было приковано к Феликсу — к тому, как он сидит, стараясь не шевелиться, как его пальцы вцепились в стакан с водой, как пульсирует жилка на его шее. Я чуть повернул колесико. Самый слабый режим. Едва уловимая пульсация. Феликс вздрогнул, но удержал лицо. Только стакан в его руке чуть дрогнул, и вода плеснула через край. — Осторожнее, — заметил Чаннин, вытирая каплю со стола. — Прости, — выдохнул Феликс, и его голос прозвучал на октаву ниже обычного. Я добавил мощности. Второй режим. Он закусил губу. Его грудь начала вздыматься чаще, хотя он пытался дышать ровно. Я видел, как под тканью его футболки напряглись соски — верный признак того, что вибрация достигла цели. — ...и еще один момент, — менеджер перелистнул страницу. — На следующей неделе приезжают японские журналисты, будет большое интервью. Феликс, ты будешь основным спикером, твой японский лучше всех. — Хорошо, — ответил Феликс, и в этом коротком слове я услышал напряжение. Третий режим. Его ноги под столом сжались. Я видел, как побелели костяшки его пальцев на стакане. Он смотрел прямо перед собой, не смея повернуться ко мне, потому что знал — если наши глаза встретятся, он не выдержит. — Минхо, на тебе основная хореография в новом номере, — менеджер повернулся ко мне. — Ты готов? — Всегда готов, — ответил я, и моя рука в кармане повернула колесико до четвертого режима. Феликс всхлипнул. Это был тихий, почти незаметный звук, но в тишине гостиной он прозвучал как выстрел. Все головы повернулись к нему. — Феликс? — Чанбин нахмурился. — Ты в порядке? — Да, — выдавил он. Его лицо покрылось легким румянцем, на лбу выступила испарина. — Просто... вода не туда пошла. Он закашлялся для убедительности, и этот кашель был слишком громким, слишком наигранным. Но, кажется, никто ничего не заподозрил. Кроме Хёнджина. Хёнджин смотрел на Феликса с легким прищуром, и в его глазах читалось понимание. Не конкретное, но общее — он явно чувствовал, что здесь что-то не так. — Может, тебе прилечь? — предложил он с невинным лицом. — Выглядишь не очень. — Нет, — Феликс мотнул головой. — Я в порядке. Правда. Я выключил пульт. Феликс выдохнул так явно, что даже менеджер поднял бровь. — Ладно, — сказал он, закрывая папку. — На сегодня всё. Завтра встретимся в студии. Отдыхайте. Все начали расходиться. Чаннин потянулся и зевнул, Чанбин собрал бумаги, менеджер ушел первым. Хёнджин задержался в дверях, бросив на нас последний, многозначительный взгляд. — Увидимся вечером, — сказал он с легкой усмешкой и вышел. Мы остались одни. Феликс сидел, не двигаясь, пока не захлопнулась последняя дверь. А потом он повернулся ко мне, и в его глазах горел такой огонь, что я на секунду испугался — не перегорел ли предохранитель. — Ты... — начал он, и его голос сорвался на хрип. — Ты чуть не убил меня. — Но не убил же, — ответил я спокойно. — Ты справился. — Справился? — он вскочил, и я увидел, как дрожат его ноги. — Я чуть не закричал! При всех! При Чанбине! При менеджере! — Но не закричал, — повторил я, вставая и подходя к нему. — Ты был молодцом. Я положил руку ему на талию, притягивая ближе. Он уперся ладонями мне в грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть — чтобы удержаться. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я, глядя в его расширенные зрачки. — Как будто... — он сглотнул, — как будто я сейчас взорвусь. Как будто каждая клетка кричит. Я никогда... никогда так не возбуждался. — Даже когда я впервые тебя связал? — Даже тогда. Это... это другое. Потому что вокруг были люди. Потому что я не мог ничего показать. Потому что я знал, что ты управляешь мной, а никто об этом не догадывается. Его голос дрожал, и я видел, как сильно он возбужден. Как его тело буквально вибрирует от неудовлетворенного желания. — Пойдем, — сказал я, беря его за руку. — Пойдем в комнату. — Нет, — ответил он, и это «нет» прозвучало неожиданно твердо. Я замер. — Что? Он посмотрел на меня, и в его глазах был тот самый вызов, который я так любил. — Не сейчас. Не в комнате. Он отступил на шаг и медленно, очень медленно, опустился на колени. Прямо здесь, в общей гостиной, где минуту назад сидели все наши друзья. — Феликс... — начал я, но он поднял руку, останавливая меня. — Ты хотел власти, — сказал он тихо. — Ты ее получил. Так пользуйся. Его руки легли на мои джинсы, пальцы расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде было столько покорности и столько желания, что у меня перехватило дыхание. — Кто-нибудь может войти, — предупредил я, но мой голос прозвучал хрипло и неубедительно. — Знаю, — ответил он, и его губы тронула улыбка. — Именно поэтому. Он наклонился вперед, и я почувствовал его дыхание — горячее, частое — на своей коже. — Если кто-то войдет, — прошептал он, — они увидят, что я делаю. И поймут, кто я. И кому принадлежу. — Ты хочешь, чтобы они увидели? — Я хочу, чтобы ты знал, что я готов на это. Ради тебя. И он взял меня в рот. Я застонал, запрокидывая голову, и уперся рукой в стену, чтобы не упасть. Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие. Мы в общей гостиной, дверь не заперта, в любой момент кто-то может войти, а он стоял на коленях и делал то, что умел лучше всего. Его язык двигался медленно, мучительно медленно, дразня, играя. Он знал каждую мою чувствительную точку, знал, как заставить меня терять контроль. И он использовал это знание безжалостно. — Феликс... — выдохнул я, запуская пальцы в его розовые волосы. — Если ты не остановишься, я... Он только мыкнул в ответ, и эта вибрация отдалась во мне электрическим разрядом. Я услышал шаги в коридоре. Феликс тоже их услышал. Я почувствовал, как он замер на секунду, а потом продолжил с удвоенной энергией. — Кто-то идет, — прошептал я, пытаясь отстранить его. Он не отпустил. Только посмотрел на меня снизу вверх с таким выражением, что я понял — он не остановится. Даже если дверь откроется. Шаги приближались. Кто-то напевал знакомую мелодию — кажется, Чаннин. Я зажмурился, готовясь к самому страшному и самому прекрасному разоблачению в моей жизни. Но шаги прошли мимо. Дверь в гостиную даже не дрогнула. Феликс отпустил меня ровно настолько, чтобы прошептать: — Боишься? — Я боюсь только одного, — ответил я, глядя на него сверху вниз. — Что ты когда-нибудь перестанешь меня удивлять. Он усмехнулся и вернулся к своему занятию с новой силой. Я кончил через минуту, зажимая себе рот рукой, чтобы не закричать. Феликс проглотил все, не проронив ни капли, и посмотрел на меня с торжеством в глазах. — Теперь, — сказал он, вставая и вытирая губы тыльной стороной ладони, — твоя очередь. — Моя? — Ты думал, я просто так это сделал? — он улыбнулся той самой лисьей улыбкой. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо здесь. На этом диване. — Феликс... — Ты боишься, что кто-то войдет? — перебил он. — А я хочу, чтобы ты боялся. Хочу, чтобы адреналин смешался с удовольствием. Хочу чувствовать, как дрожат твои руки, пока ты будешь во мне. Он расстегнул свои джинсы и спустил их вместе с боксерами, открывая себя — уже готового, уже ждущего. — Ну же, хён, — прошептал он, откидываясь на спинку дивана и разводя ноги. — Покажи мне, какой ты смелый. Я смотрел на него — на этого безумного, прекрасного, абсолютно потерявшего берега человека, который лежал передо мной на том самом диване, где мы еще недавно пили кофе и обсуждали графики. И я понял, что не могу ему отказать. Через минуту я был в нем. Медленно, глубоко, полностью. Он застонал, вцепившись в мои плечи, и выгнулся навстречу. — Да, — выдохнул он. — Вот так. Именно так. Я двигался медленно, смакуя каждое движение, каждый его стон, каждую дрожь его тела. Гостиная наполнилась звуками — влажными, интимными, запретными. Кто угодно мог войти и увидеть нас. И от этого мысли все внутри горело ярче. — Ты мой, — прошептал я ему на ухо, вбиваясь глубже. — Только мой. Навсегда. — Да, — ответил он, и его голос сорвался на крик. — Твой. Весь твой. Он кончил, даже не касаясь себя, просто от моих толчков, от моего голоса, от безумной ситуации. Его тело выгнулось, содрогаясь в долгом, изматывающем оргазме, и я последовал за ним через несколько секунд, зарываясь лицом в его плечо, чтобы заглушить собственный стон. Мы лежали на диване, тяжело дыша, переплетенные телами, мокрые от пота и всего остального. И где-то в коридоре снова послышались шаги. Феликс рассмеялся — тихо, хрипло, счастливо. — Если бы они вошли сейчас, — прошептал он, — карьере конец. — Но оно того стоило бы, — ответил я, целуя его в висок. — Стоило, — согласился он. — Ты стоишь всего. Мы кое-как привели себя в порядок, натянули одежду и разошлись по комнатам, стараясь не встречаться взглядами с Чаннином, который как раз вышел из своей комнаты с чашкой рамена. — Вы чего такие растрепанные? — спросил он с подозрением. — Хореографию отрабатывали, — ответил Феликс с абсолютно невозмутимым лицом. — Сложная поддержка. — Ага, — кивнул я. — Очень сложная. Чаннин посмотрел на нас с сомнением, но пожал плечами и ушел на кухню. В моей комнате Феликс рухнул на кровать и раскинул руки в стороны. — Я никогда больше не смогу спокойно сидеть в этой гостиной, — заявил он. — Придется, — ответил я, ложась рядом. — У нас там еще много встреч. — Значит, — он повернул голову и посмотрел на меня, — у нас будет много поводов ее осквернять. Я рассмеялся и притянул его к себе. — Ты неисправим. — Я люблю тебя, — ответил он. — Это одно и то же. Мы лежали, слушая, как за окном шумит Сеул, как где-то в коридоре Чаннин смотрит телевизор, как тикают часы на стене. И я думал о том, что этот безумный, прекрасный, абсолютно потерявший берега человек — лучшее, что случилось в моей жизни. — Минхо-хён, — прошептал он спустя долгое время. — Ммм? — А пульт все еще у тебя? Я похлопал по карману джинсов, валяющихся на полу. — Здесь. — Хорошо, — он улыбнулся и закрыл глаза. — Просто проверяю. Я смотрел на него, на его умиротворенное лицо, на веснушки, рассыпанные по щекам, и думал о том, что завтра будет новый день. С новыми вызовами, новыми играми, новыми границами, которые мы будем стирать. Но это завтра. А сегодня — сегодня мы просто лежали в тишине, и этого было достаточно. Утро следующего дня началось с того, что я уехал. Не навсегда, конечно. Просто на запись в другую студию, за город, куда менеджер затребовал меня для сведения сольного трека. Обычная рабочая поездка на целый день. Я поцеловал сонного Феликса в макушку, сунул руку в карман джинсов и на секунду замер. Пульт. Он все еще был там. Маленький, черный, с одной-единственной кнопкой. Я посмотрел на спящего Феликса, на его безмятежное лицо, разметавшиеся по подушке розовые волосы, приоткрытые губы. И улыбнулся. Пальцы сами нащупали колесико. Самый слабый режим. Едва уловимая пульсация. Феликс вздрогнул во сне, что-то пробормотал, нахмурился. Но не проснулся. Я выключил вибрацию, наклонился и поцеловал его в лоб. — Удачного дня, — прошептал я. — Я позвоню. Он что-то промычал в ответ и перевернулся на другой бок. Я ушел. --- Феликс проснулся через час. Солнце уже вовсю светило в окно, где-то в коридоре гремели посудой, пахло кофе и тостами. Он потянулся, довольно жмурясь, и тут же замер. Внутри было... тепло. Он сел на кровати, прислушиваясь к себе. Да, определенно тепло. И легкая, едва заметная пульсация. — Минхо-хён, — выдохнул он с улыбкой. Пульт уехал с Минхо. А значит... Он откинулся на подушку, прислушиваясь к ощущениям. Вибрация была слабой, почти незаметной, но она была. Простое напоминание. Я здесь. Я думаю о тебе. — Хитрый лис, — прошептал Феликс, чувствуя, как внутри разливается тепло совсем другого свойства. Телефон зажужжал. Сообщение от Минхо: «Доброе утро. Не забудь позавтракать. И да, я оставил тебе напоминание». Феликс рассмеялся и набрал ответ: «Я тебя убью. Но сначала позавтракаю. Спасибо за напоминание ❤️» Он встал, натянул первую попавшуюся футболку и вышел в коридор. Вибрация чуть заметно отдавалась внизу живота при каждом шаге, и он поймал себя на том, что улыбается как дурак. На кухне Чан жарил яичницу, Хёнджин пил кофе и листал ленту, Чанбин что-то набирал в телефоне. — О, проснулся, — кивнул Чонин. — Будешь? — Да, спасибо, — Феликс сел за стол и тут же напрягся, потому что вибрация усилилась. Он закусил губу и сделал вид, что изучает меню на телефоне. Пальцы дрожали. «Доброе утро, — пришло новое сообщение. — Как просыпается мой маленький?» Феликс покраснел и быстро набрал ответ: «Хён, я за столом. Рядом все». «Знаю, — пришел ответ. — Именно поэтому и спрашиваю». Вибрация стала чуть сильнее, ритмичнее. Феликс сжал край стола так, что побелели костяшки. — Тебе помочь? — спросил Хёнджин, заметив его напряженное лицо. — Нет, все хорошо, — выдавил Феликс. — Просто... задумался. «Не смейся надо мной», — набрал он, пряча телефон под столом. «Я не смеюсь, — ответил Минхо. — Я любуюсь. Ты справишься. А если нет — всегда можно уйти в туалет». Феликс фыркнул, стараясь, чтобы это прозвучало как смех над шуткой в телефоне. — Что там смешного? — поинтересовался Чанбин. — Минхо прислал мем с котом, — соврал Феликс. — Очень смешной. Завтрак прошел в режиме выживания. Феликс жевал тост, стараясь не делать резких движений, потому что каждое движение отзывалось внутри новой волной вибрации. Минхо играл с режимами, то усиливая, то ослабляя, и Феликс чувствовал себя марионеткой, дергающейся на ниточках. К концу завтрака он был мокрым от пота, хотя в кухне было прохладно. — Ты чего такой красный? — спросил Чаннин. — Температуры нет? — Нет, просто... тренировка была тяжелая вчера, — нашелся Феликс. — Мышцы болят. — А, ну понятно, — кивнул Чаннин, не заподозрив подвоха. После завтрака у Феликса была запланирована встреча с командой по мерчандайзингу. Новый дроп, нужно было утвердить дизайн футболок и худи. Он зашел в конференц-зал, где уже сидели три девушки из отдела дизайна и менеджер по продукту. Вибрация все еще была — Минхо явно не собирался давать ему передышку. — Привет, извините, что опоздал, — Феликс сел за стол и постарался принять максимально непринужденную позу. — Ничего страшного, мы только начали, — улыбнулась главная дизайнерша, разворачивая перед ним эскизы. — Итак, смотрите. Мы предлагаем три варианта для новой линейки... Феликс смотрел на эскизы, старательно делая вид, что вникает. На самом деле все его внимание было сосредоточено на том, чтобы не застонать вслух, потому что вибрация вдруг стала интенсивнее. «Как там наш дизайн?» — пришло сообщение. «Ты меня убьешь», — ответил Феликс, печатая одной рукой под столом. «Еще нет. Но скоро». Вибрация усилилась. Феликс закашлялся, прикрывая рот рукой. — Вам не нравится? — встревожилась дизайнерша. — Нет-нет, что вы, — выдавил Феликс. — Очень нравится. Особенно... вот этот принт. С лисой. Он ткнул пальцем в первый попавшийся эскиз, лишь бы сказать что-то. — Отлично! — обрадовалась девушка. — Мы тоже его любим. Тогда давайте обсудим цветовую гамму... Следующие полчаса Феликс провел в аду. Минхо не отпускал его ни на минуту, то усиливая вибрацию, то ослабляя, то включая прерывистый режим, от которого у Феликса подкашивались колени даже сидя на стуле. К концу встречи он был готов молить о пощаде. «Пожалуйста, хён, — написал он, когда дизайнеры вышли. — Я больше не могу. У меня еще две встречи». «Всего две? — ответил Минхо. — Легко. Держись». И вибрация выключилась. Феликс выдохнул так громко, что проходящая мимо секретарша обернулась. — Все хорошо? — спросила она. — Да, просто... день тяжелый, — улыбнулся Феликс своей самой обаятельной улыбкой. Он вышел в коридор и прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, штаны были тесноваты, а в голове пульсировала одна мысль: «Я люблю этого психопата. И ненавижу. И снова люблю». Телефон зажужжал. «Следующая встреча через 15 минут. Отдохни пока. Я позвоню». Феликс закрыл глаза и улыбнулся. Этот день обещал быть бесконечным. И бесконечно прекрасным. Пятнадцать минут отдыха. Феликс влетел в ближайшую пустую переговорку, запер дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а тело горело так, будто он только что пробежал марафон. — Господи, — выдохнул он, сползая по двери на пол. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут, чтобы прийти в себя перед следующей встречей. Встречей с главным спонсором, между прочим. С людьми, которые решают, продлевать контракт или нет. С людьми, перед которыми нужно быть собранным, профессиональным и чертовски обаятельным. А он сидел на полу в пустой переговорке и дрожал, потому что его парень играл с ним, как кошка с мышкой, даже находясь за сотню километров. Телефон завибрировал. Феликс подскочил, но это было просто уведомление. «Как отдыхается?» Феликс застонал и набрал ответ: «Я на полу в переговорке. Спасибо, что спросил». «Удобный пол?» «Очень смешно. Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую?» Пауза. Потом три точки, означающие, что Минхо печатает ответ. И еще три. И еще. Феликс смотрел на экран, затаив дыхание. Что он напишет? Какую еще пытку придумает? «Представляю, — пришло наконец. — Именно поэтому я и делаю это. Хочу, чтобы ты чувствовал меня. Даже когда меня нет рядом». Феликс выдохнул. Тепло разлилось по груди, совсем не такое, как от вибрации. Другое. Настоящее. «Я и так тебя чувствую, — написал он. — Ты внутри меня. Буквально». «Буквально — это хорошо. Но я хочу, чтобы ты чувствовал меня и в переносном смысле. Чтобы каждая клетка знала: ты мой. Где бы я ни был». Феликс улыбнулся, глядя в потолок. «Ты невыносим». «Ты меня таким сделал». «Это правда». Он посидел еще минуту, собираясь с силами. Потом встал, одернул футболку, поправил джинсы (которые все еще были тесноваты — спасибо, хён) и вышел в коридор. Вторая встреча была в конференц-зале на первом этаже. Спонсоры — трое мужчин в дорогих костюмах, с холодными глазами и дежурными улыбками. Феликс ненавидел такие встречи. Они высасывали энергию, заставляли чувствовать себя товаром на витрине. Но сегодня было по-другому. Потому что, когда он вошел и сел за стол, телефон в кармане чуть дрогнул. Короткая вибрация. Приветствие. Феликс улыбнулся спонсорам своей самой обаятельной улыбкой, а внутри все пело. Минхо был с ним. Минхо напоминал о себе. Минхо не отпускал. — Итак, мистер Ли, — начал главный спонсор, — мы хотели бы обсудить продление контракта на следующий год... Феликс кивал, слушал, отвечал. Его голос звучал ровно и уверенно, он шутил в нужных местах, серьезно смотрел в нужных. Профессионал до мозга костей. А под столом его пальцы сжимались в кулак каждый раз, когда телефон вибрировал. Коротко. Длинно. Пульсацией. Ритмично. Минхо играл с ним, как с инструментом, и Феликс звучал именно так, как тот хотел — ровно, спокойно, профессионально, хотя внутри бушевал ураган. К середине встречи он поймал себя на том, что представляет. Представляет, как Минхо сидит в своей студии за городом, с наушниками на шее, с усталыми глазами после работы. Как он достает пульт из кармана, крутит его в пальцах, раздумывая — включить или нет. Как улыбается своей хитрой, лисьей улыбкой и нажимает кнопку, представляя реакцию Феликса. Представляет, как Минхо возвращается домой вечером. Как они ужинают вместе, делая вид, что ничего не было. Как расходятся по комнатам, делая вид, что каждый пойдет спать. А потом — как Минхо входит в его комнату без стука, садится на край кровати и смотрит своим тяжелым, темным взглядом. — Ну что, — скажет он своим низким голосом, от которого у Феликса подкашиваются колени, — как прошел день, Йонгбок-а? И Феликс расскажет. Все расскажет. Как сидел на этих встречах, как улыбался, как отвечал, а внутри умирал от желания. Как представлял его руки, его губы, его тело. А Минхо будет слушать, не перебивая, и в его глазах будет гореть тот самый огонь. А потом он наклонится и... — Мистер Ли? — голос спонсора вырвал его из фантазии. — Вам нехорошо? Феликс моргнул, возвращаясь в реальность. Три пары глаз смотрели на него с легким беспокойством. — Нет-нет, все отлично, — улыбнулся он. — Просто задумался о вашем предложении. Очень заманчивом предложении. Спонсоры переглянулись и удовлетворенно кивнули. Телефон в кармане завибрировал длинной, непрерывной пульсацией. Феликс чуть не подскочил на стуле. — Прошу прощения, — выдавил он, — мне нужно ответить. Срочное сообщение от менеджера. Он вышел в коридор, зашел в туалет и заперся в кабинке. Прислонился лбом к холодной стене и застонал — тихо, чтобы никто не услышал. Вибрация не прекращалась. Минхо держал палец на кнопке, не отпуская. Феликс достал телефон дрожащими руками. «Хён... пожалуйста...» «Что — пожалуйста?» — пришло мгновенно. «Я на встрече. Я не могу...» «Можешь. Ты справлялся весь день. Справишься и сейчас». «Но я сейчас в туалете. Если я закричу...» «Ты не закричишь. Ты сильный. Ты выдержишь. А когда вернешься за стол, будешь сидеть с идеальным лицом, и никто не узнает, что внутри у тебя все горит». Вибрация усилилась. Феликс закусил костяшки пальцев, чувствуя, как приближается разрядка. «Хён, я... я сейчас...» «Нет, — пришел ответ. — Не сейчас. Ты вернешься и закончишь встречу. А потом, когда все уйдут, я позволю тебе. Но не раньше». Вибрация выключилась. Феликс стоял в кабинке, тяжело дыша, на грани слез от разочарование. Все тело горело, требовало разрядки, но он знал — Минхо не шутит. Он не получит облегчения, пока не закончит работу. — Ненавижу тебя, — прошептал он в пустоту. — Люблю и ненавижу. Он умылся холодной водой, привел себя в порядок и вернулся в конференц-зал с идеальной улыбкой на лице. — Прошу прощения за задержку, — сказал он, садясь на место. — Продолжим. Спонсоры даже не заметили, что его руки дрожат под столом. Встреча закончилась через час. Феликс подписал все бумаги, пожал руки, проводил гостей до лифта. И только когда двери лифта закрылись за последним спонсором, он позволил себе выдохнуть. «Все, — написал он Минхо. — Я свободен». Ответ пришел мгновенно: «Тогда иди в свою комнату. Закрой дверь. И ложись на кровать». Феликс побежал. Буквально побежал по коридорам, влетел в свою комнату, запер дверь и рухнул на кровать, даже не сняв обуви. «Я на месте». Вибрация включилась. Сразу на полную мощность. Феликс закричал в подушку, выгибаясь на кровати, вцепившись в простыни. Это было слишком, слишком, слишком хорошо. Весь день напряжения, весь день ожидания — все это выплеснулось в одном долгом, изматывающем, прекрасном оргазме. Он кончал, кажется, минуту. А может, и дольше. Время потеряло смысл. Было только его тело, вибрация внутри и ощущение, что Минхо здесь, рядом, держит его за руку. Когда все закончилось, он лежал, раскинувшись на кровати, мокрый, обессиленный, счастливый. Телефон зажужжал. «Молодец. Ты справился. Я горжусь тобой». Феликс улыбнулся в потолок. «Когда ты приедешь?» «Через два часа. Жди». «Я буду ждать. И я тебя люблю». «Я знаю. Я тоже тебя люблю. Отдыхай пока». Феликс закрыл глаза. Тело гудело приятной усталостью, мысли путались. Он думал о том, какой безумной стала его жизнь. О том, как сильно он доверяет этому человеку. О том, что за два часа можно успеть поспать. А потом он подумал о том, что Минхо приедет через два часа. И что, скорее всего, спать ему не дадут. И улыбнулся. — Пусть, — прошептал он в подушку. — Пусть не дают. Феликс лежал на кровати, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок. Тело приятно гудело после разрядки, мысли текли медленно и лениво, как сироп. Он даже не разделся — так и уснул бы, наверное, в джинсах и футболке, если бы не одно "но". Телефон снова завибрировал. Феликс лениво потянулся за ним, думая, что это Минхо пишет, что выезжает раньше. Или, может, Чанбин зовет ужинать. Сообщение было от Минхо. «Отдохнул?» Феликс улыбнулся и набрал ответ: «Еще не успел. Только глаза закрыл». «Закрывать глаза рано. У меня для тебя сюрприз». Феликс нахмурился. Что еще за сюрприз? Минхо и так сегодня уже устроил ему день, полный сюрпризов. Честно говоря, больше сюрпризов Феликс не переживет. И тут он почувствовал. Снова. Вибрация. Но теперь она была другой. Не той, равномерной пульсацией, которую он чувствовал весь день. Эта была... сложной. Ритмичной. Почти музыкальной. — Что за... — выдохнул Феликс, садясь на кровати. Вибрация шла волнами. То усиливаясь до почти невыносимой, то затихая до едва заметного покалывания. Она пульсировала в такт чему-то, чего Феликс не мог уловить, но тело отзывалось мгновенно. Телефон зажужжал снова. «Новый режим. Я его сам придумал. Программируется под ритм музыки. Сейчас там играет мой новый трек. Хочу, чтобы ты его прочувствовал. Буквально». Феликс застонал — то ли от отчаяния, то ли от возбуждения, он уже и сам не понимал. — Ты серьезно? — прошептал он в пустоту. — Я же только что... Вибрация усилилась, переходя в припев, и Феликс замолчал, потому что говорить было невозможно. Только дышать. Только чувствовать. Он откинулся на подушку, закрыл глаза и позволил музыке течь сквозь него. Минхо был прав — он прочувствовал этот трек каждой клеткой. Низкие басы отдавались глубоко внутри, высокие частоты щекотали нервные окончания, ритм заставлял тело двигаться в такт, даже когда он пытался лежать неподвижно. Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие. И это было прекрасно. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, полчаса. Музыка то затихала, то снова взрывалась припевом, и каждый раз вибрация следовала за ней, не отставая ни на секунду. Феликс давно потерял счет времени и собственным реакциям. Он был просто телом, просто сгустком нервных окончаний, просто инструментом в руках Минхо. Когда трек закончился, вибрация не прекратилась. Она перешла в ровный, успокаивающий гул, как будто Минхо гладил его изнутри, успокаивая после бури. Феликс лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как по щекам текут слезы. Слезы облегчения. Счастья. Любви. «Как ты?» — пришло сообщение. «Я... — Феликс попытался напечатать, но пальцы не слушались. — Я не знаю, как я. Я никогда так не был». «Это хорошо или плохо?» «Это... это за гранью хорошо и плохо. Это просто... есть. Ты есть. Во мне. Всегда». Пауза. Потом три точки. «Я выезжаю. Буду через час. Потерпишь?» Феликс посмотрел на экран и улыбнулся сквозь слезы. «Я терпел весь день. Потерплю еще час. Только... не выключай. Пожалуйста. Пусть остается. Я хочу чувствовать тебя, пока ты едешь». «Договорились. Я не выключаю. Отдыхай. Скоро буду». Феликс отложил телефон и закрыл глаза. Вибрация все еще была — ровная, успокаивающая, как сердцебиение. Он прислушивался к ней, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, как уходит напряжение, как мысли становятся тише и тише. Он заснул. С улыбкой на лице. С ощущением Минхо внутри. Проснулся он от того, что кто-то сел на кровать рядом с ним. Феликс открыл глаза. В комнате было темно, только уличные фонари бросали желтые полосы на стены. И в этом свете он увидел его. Минхо сидел на краю кровати и смотрел на него. Уставший, с темными кругами под глазами, с растрепанными волосами — и самый красивый человек на свете. — Приехал, — прошептал Феликс. — Приехал, — ответил Минхо, и его голос был низким и теплым. — Как ты? — Хорошо. Очень хорошо. Ты не представляешь. — Представляю, — улыбнулся Минхо. — Я же программировал этот режим. Я знаю, что ты чувствовал. Феликс приподнялся на локтях и посмотрел на него. — Ты программировал это специально для меня? — А для кого же еще? — Минхо провел рукой по его щеке, стирая остатки засохших слез. — Я хотел, чтобы ты услышал мою музыку так, как слышу ее я. Всем телом. Каждой клеткой. — Я услышал, — ответил Феликс, перехватывая его руку и целуя ладонь. — Я все услышал. Они смотрели друг на друга в темноте, и тишина между ними была наполнена большим, чем любые слова. — Ты устал, — сказал наконец Феликс. — Ложись. — Я не один хочу ложиться, — ответил Минхо с хитрой улыбкой. Феликс рассмеялся и отодвинулся, освобождая место. — Иди сюда. Минхо лег рядом, и Феликс сразу прижался к нему, уткнувшись носом в шею. Вдыхая его запах, чувствуя его тепло, слушая его сердце. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За сегодня. За этот день. За то, что ты есть. За то, что ты делаешь меня счастливым. Даже когда мучаешь. Минхо поцеловал его в макушку. — Это легко — делать счастливым того, кого любишь. — Это легко — любить того, кто делает тебя счастливым, — ответил Феликс. Они лежали в тишине, переплетенные телами, и вибрация все еще была — теперь совсем слабая, почти незаметная, просто напоминание. Но Феликс знал: скоро она выключится. Потому что Минхо здесь. Потому что живое тепло лучше любой игрушки. — Выключи, — прошептал он. — Я больше не хочу чувствовать игрушку. Я хочу чувствовать тебя. Минхо потянулся к карману, и через секунду вибрация прекратилась. Но вместо нее пришло другое — его руки, его губы, его тело, прижимающееся ближе. — Чувствуешь? — спросил он. — Да, — выдохнул Феликс. — Чувствую. И это было лучше, чем все режимы, все вибрации, все игры на свете. Потому что это было по-настоящему. Потому что это того стоило. Он стоил того. Каждой секунды. Утро встретило их серым светом, пробивающимся сквозь шторы, и запахом кофе, который кто-то заботливо оставил за дверью. Феликс потянулся, довольно жмурясь, и тут же наткнулся на внимательный взгляд Минхо. — Доброе утро, — прошептал он, улыбаясь. — Доброе, — ответил Минхо, и в его глазах был тот самый огонек, который Феликс уже научился распознавать. — Что ты задумал? — Почему сразу что-то задумал? — притворно удивился Минхо. — Потому что я тебя знаю. Этот взгляд ничего хорошего не обещает. Минхо усмехнулся и сел на кровати, опираясь спиной о стену. — Помнишь, вчера я говорил, что программировал новый режим под музыку? — Еще бы я забыл, — Феликс покраснел. — Я до сих пор чувствую этот трек каждой клеткой. — Это была только разминка, — сказал Минхо, и его голос стал ниже, интимнее. — Я подумал... почему бы не пойти дальше? Феликс насторожился. И заинтересовался. Одновременно. — Дальше — это как? Минхо потянулся к своей сумке, которую бросил у кровати, когда приехал ночью. Достал оттуда небольшую коробку, перевязанную черной лентой. Протянул Феликсу. — Открой. Феликс взял коробку дрожащими пальцами. Развязал ленту. Поднял крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежало кольцо. Но не простое. Тонкое, серебряное, с маленьким гладким камешком — если это можно было назвать камнем. Феликс присмотрелся и понял: это не камень. Это датчик. Или приемник. Или... — Что это? — спросил он, хотя уже догадывался. — Умное кольцо, — ответил Минхо спокойно. — С вибромотором. Синхронизируется с пультом по Bluetooth. Я могу включать его когда захочу. Где бы ты ни был. Феликс смотрел на кольцо, и в голове не укладывалось. — Ты хочешь, чтобы я носил это... постоянно? — Если ты захочешь, — Минхо пожал плечами, но в его глазах горел азарт. — Это не обязательно. Это просто... возможность. Еще одна степень свободы. Или несвободы — как посмотреть. Феликс молчал, переваривая. — Смотри, — продолжил Минхо, забирая кольцо и надевая его на свой палец. — Оно незаметное. Обычное серебряное кольцо, мало ли у кого такие. Никто не догадается. А я могу включать вибрацию в любой момент. Независимо от того, где ты и что делаешь. Он нажал что-то на телефоне, и кольцо на его пальце засветилось слабой вибрацией. Феликс видел, как дрожит его рука, как напрягаются мышцы. — Чувствуешь? — спросил Минхо, снимая кольцо и протягивая Феликсу. — Попробуй. Феликс надел кольцо на безымянный палец. Оно село идеально, будто было сделано по его мерке. — Как будто... — начал он и осекся, потому что Минхо нажал кнопку. Легкая, едва заметная пульсация побежала по пальцу, разливаясь теплом по всей руке. Это было не так интенсивно, как шарик внутри, но по-своему интимно. Постоянное напоминание. Прикосновение на расстоянии. — Нравится? — спросил Минхо, наблюдая за его реакцией. — Это... странно, — честно ответил Феликс. — Но приятно. — Это только первый уровень, — Минхо показал телефон. — Тут десять режимов. И возможность программировать свои. Под пульс, под музыку, под случайные интервалы. Хочешь, я покажу? Феликс кивнул, завороженный. Следующие полчаса Минхо показывал ему возможности кольца. Легкая пульсация сменялась интенсивной вибрацией, прерывистые сигналы — ровным гудением. Он включал режим «под сердцебиение», и кольцо пульсировало в ритме его собственного пульса, что было сюрреалистично. Потом включил «случайный режим», и Феликс вздрагивал каждый раз, когда кольцо оживало без предупреждения. — Ты можешь оставить его, — сказал Минхо, когда демонстрация закончилась. — Носить или нет — твой выбор. Но если наденешь... я буду знать, что ты думаешь обо мне. Даже когда меня нет рядом. Феликс смотрел на кольцо на своем пальце. Серебро тускло поблескивало в утреннем свете. Обычное кольцо. Никто не догадается. Кроме них. — Я надену, — сказал он тихо. — Я хочу чувствовать тебя. Всегда. Минхо улыбнулся — тепло, довольно, любяще. — Тогда с этого момента, — сказал он, беря телефон, — ты всегда со мной. И нажал кнопку. Кольцо ожило мягкой, ритмичной пульсацией. Как сердцебиение. Как обещание. Феликс выдохнул и улыбнулся. — Что дальше? — спросил он. — Дальше, — Минхо отложил телефон и потянул его к себе, — у нас есть час до завтрака. И я хочу потратить его с пользой. — С пользой? — Мне нужно проверить, как кольцо реагирует на определенные... движения. Феликс рассмеялся и позволил уложить себя на подушки. — Ты неисправим. — Я знаю, — ответил Минхо, наклоняясь для поцелуя. — И тебе это нравится. Кольцо на пальце пульсировало в такт его сердцу. Или в такт сердцу Минхо. Феликс уже не различал. Да и не хотел. Час спустя они сидели на кухне, завтракая в компании сонных участников. Феликс машинально помешивал кофе, слушая вполуха болтовню Чаннина о новом клипе, и чувствовал, как кольцо на пальце оживает короткими импульсами. Минхо сидел напротив, с абсолютно невозмутимым лицом читал что-то в телефоне и изредка поглядывал на Феликса. В его взгляде плясали чертики. Короткий импульс. Пауза. Два коротких. Длинный. Феликс закусил губу, стараясь не реагировать. — Тебе чай долить? — спросил Чанбин, протягивая руку к чайнику. — А? Что? Да, спасибо, — выдавил Феликс, потому что в этот момент кольцо выдало серию быстрых вибраций, от которых по руке побежали мурашки. Он бросил взгляд на Минхо. Тот едва заметно улыбнулся, не отрываясь от телефона. «Это азбука Морзе», — пришло сообщение через секунду. — «Я учусь на ней говорить. Пока умею только "я люблю тебя" и "ты мой"». Феликс фыркнул, пряча улыбку в кружке. «А еще что-нибудь умеешь?» «Могу выучить "пошлость". Хочешь, научусь?» «Ты и без азбуки Морзе умеешь говорить пошлости», — ответил Феликс. «Это да. Но так веселее. Никто не понимает, а ты краснеешь». Феликс и правда покраснел, потому что в этот момент кольцо пульсировало в ритме, который он уже выучил — "ты мой, ты мой, ты мой". — Тебе жарко? — спросил Хёнджин с подозрением. — Что-то ты сегодня красный весь день. — Кофе горячий, — нашелся Феликс. — Очень горячий. Хёнджин посмотрел на его кружку, из которой давно уже не шел пар, но комментировать не стал. После завтрака у Феликса была запись вокала. Он зашел в студию, настроил микрофон, надел наушники и уже собрался начинать, как кольцо ожило снова. Медленная, тягучая пульсация. Как прелюдия. Как обещание. Феликс закрыл глаза, делая глубокий вдох. Нужно было работать. Нужно было петь. А кольцо пульсировало, напоминая, что Минхо здесь, рядом, контролирует, любит, дразнит. Он спел. Лучше, чем когда-либо. Потому что каждая нота проходила через это кольцо, через это ощущение, через эту связь. Когда запись закончилась, звукорежиссер вышел из аппаратной с круглыми глазами. — Феликс, это... это лучший твой вокал за всю историю. Что случилось? Ты влюбился? Феликс улыбнулся своей самой загадочной улыбкой. — Можно и так сказать. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Минхо: «Я слышал. Ты был великолепен. И да, я горжусь тобой. И да, это я тебя таким сделал». Феликс рассмеялся и набрал ответ: «Ты сделал меня счастливым. Это главное». Кольцо на пальце пульсировало ровно, тепло, успокаивающе. Как его сердце. Которое теперь всегда билось в ритме с Минхо.Глава 12. Танец перед зеркалом

***

Вечер опустился на Сеул сиреневыми сумерками. За окнами нашей комнаты зажигались огни, а в комнате горел только мягкий свет торшера, отбрасывая тёплые блики на стены. Мы только что вернулись с записи. Я сидел на кровати, листая ленту, когда в комнату вошёл Минхо с телефоном в руках. Из динамиков лилась мелодия — та самая, вирусная, из тиктока, с её гипнотическим джалиби-ритмом, от которого невозможно устоять. — Вставай, — сказал он просто, протягивая мне руку. — Я устал, — привычно заныл я, хотя внутри уже всё встрепенулось. — Я знаю. Поэтому и зову. Его рука не опускалась. Я смотрел на неё, на его пальцы, на серебряное кольцо, которое теперь всегда было на моём, и чувствовал, как пульс ускоряется. Я встал. Минхо придвинул меня к большому зеркалу во всю стену — тому самому, перед которым мы репетировали, перед которым я примерял платья, перед которым мы любили друг друга столько раз, что я сбился со счёта. — Смотри, — прошептал он мне на ухо, вставая сзади. Я смотрел. На нас в зеркале. На его руки, лёгшие на мои бёдра. На его подбородок, касающийся моего плеча. На его глаза, тёмные и глубокие, как ночной океан. Музыка играла, завораживающая, ритмичная, с этим её ближневосточным колоритом, от которого кровь быстрее бежала по венам. — Доверься мне, — сказал Минхо, и его голос вибрировал где-то внутри меня. — Закрой глаза. — Минхо-хён... — Закрой, — повторил он мягко, но твёрдо. — Доверие, солнышко. Тогда всё получится. Я закрыл глаза. И мир исчез. Осталась только музыка. Только его руки на моих бёдрах. Только его дыхание у моего затылка. Он начал двигаться, и я послушно следовал за ним, как марионетка, как тень, как продолжение его самого. Мои бёдра покачивались в такт музыке, мои руки поднялись сами собой, повторяя движения, которые он диктовал своим телом. Я не видел нас в зеркале. Я только чувствовал. Чувствовал, как его пальцы сжимаются на моей талии, направляя, ведя, требуя. Чувствовал, как его грудь прижимается к моей спине при каждом вдохе. Чувствовал, как его дыхание учащается в такт музыке. И ещё я чувствовал кольцо. Оно пульсировало в ритме мелодии — Минхо явно запрограммировал его заранее. Каждый удар джалиби отдавался вибрацией на моём пальце, и эта вибрация разбегалась по всему телу, концентрируясь где-то внизу живота. — Хорошо, — выдохнул Минхо мне в ухо. — Очень хорошо. Ты такой пластичный, Йонгбок-а. Ты создан для этого. Я закусил губу, потому что его слова, его голос, его руки делали со мной что-то невообразимое. Музыка забирала контроль, растворяла волю, оставляла только желание двигаться, тереться, чувствовать. Мои собственные бёдра начали двигаться сами, уже не просто следуя за ним, а задавая ритм. Я тёрся о него, бессознательно, инстинктивно, и слышал, как его дыхание сбивается. — Вот так, — прошептал он, и его голос стал хриплым. — Покажи мне, как ты хочешь. Как я хочу? Я хотел многого. Я хотел, чтобы его руки были везде. Чтобы его губы не оставляли мою шею ни на секунду. Чтобы его тело прижималось так плотно, чтобы между нами не осталось воздуха. Я хотел чувствовать его внутри. Снова. Всегда. Кольцо пульсировало сильнее, в такт крещендо в музыке, и я застонал, запрокидывая голову ему на плечо. — Минхо-хён... — Я здесь, — ответил он, и его руки скользнули ниже, с бёдер на живот, прижимая меня к себе ещё крепче. — Я всегда здесь. Мы танцевали. Или не танцевали — я уже не понимал. Мы просто двигались в этом ритме, в этом безумном, гипнотическом ритме, который заставлял забыть обо всём. Я чувствовал, как возбуждение нарастает с каждой секундой. Как тяжелеет низ живота. Как дыхание становится рваным, прерывистым. Как каждая клетка тела кричит: ещё, ближе, сильнее. И он чувствовал это. Я знал. Потому что его руки сжимались, его дыхание учащалось, его тело реагировало на каждое моё движение. — Открой глаза, — приказал он. Я открыл. И увидел нас в зеркале. Это было зрелище, от которого у меня перехватило дыхание. Мы — сплетённые в единое целое, движущиеся в унисон, дышащие в одном ритме. Его тёмная голова у моего плеча, мои розовые волосы, разметавшиеся от движений. Его руки на моём животе, мои руки, закинутые назад, переплетённые с его. Мы были прекрасны. Мы были одним целым. — Видишь? — прошептал он. — Видишь, какие мы? — Да, — выдохнул я. — И знаешь, что самое лучшее? — Что? — Что это никогда не закончится. Он поцеловал меня в шею, прямо в пульсирующую жилку, и я застонал, выгибаясь в его руках. Музыка играла, кольцо пульсировало, его губы жгли кожу, и я чувствовал, что ещё немного — и я потеряю контроль. — Минхо-хён, я... — Знаю, — перебил он. — Я тоже. Но не здесь. Не сейчас. — А где? Когда? Он усмехнулся и развернул меня к себе лицом. Теперь мы стояли друг напротив друга, разделённые только воздухом, который, казалось, тоже горел. — Там, — он кивнул на кровать. — И сейчас. Я не дал ему договорить. Я прыгнул на него, обвивая ногами его талию, и он поймал меня, как всегда ловил — надёжно, сильно, любяще. — Неси, — прошептал я ему в губы. — Неси меня туда. И делай что хочешь. — Всё, что хочу? — Всё. Он улыбнулся той самой лисьей улыбкой и понёс меня к кровати, а музыка всё играла, и кольцо пульсировало, и мир сужался до нас двоих — танцующих, любящих, вечных. Потом, когда мы лежали, обессиленные и счастливые, переплетённые телами и простынями, я смотрел на наши отражения в зеркале. На его руку, обнимающую меня. На мою голову у него на груди. На кольцо, всё ещё слабо пульсирующее в такт затихающей музыке. — Знаешь, — прошептал я, — я никогда не думал, что можно быть таким счастливым. — Почему? — Потому что я всегда боялся. Что меня не примут. Что я слишком странный. Что мои желания — неправильные. Он поцеловал меня в макушку. — Твои желания — это ты. А ты — самое лучшее, что есть в моей жизни. Я улыбнулся и закрыл глаза. Кольцо пульсировало тихо-тихо, почти незаметно. Как его сердце. Как моё. В одном ритме. Мы засыпали под эту пульсацию, под этот ритм, под эту музыку, которая теперь навсегда стала нашей. И я знал: завтра будет новый день. С новыми танцами. С новыми играми. С новой любовью. Но этот вечер — этот танец перед зеркалом — останется со мной навсегда. Как напоминание о том, что доверие — это самое прекрасное, что может быть между людьми.Г Утро после того танца было похоже на сон.

***

Я лежал, уткнувшись носом в плечо Минхо, и сквозь дрёму чувствовал, как его пальцы лениво перебирают мои волосы. Где-то за окном шумел Сеул, но здесь, в нашем маленьком мире, было тихо и тепло. Телефон завибрировал на тумбочке. Я потянулся за ним, не открывая глаз, и нащупал экран. Одно сообщение. От мамы. «Сынок, ты не спишь?» Я улыбнулся и набрал ответ: «Только проснулся, мам. Всё хорошо?» Ответ пришёл почти мгновенно. Мама всегда отвечала быстро, будто сидела и ждала моего сообщения. «Всё хорошо. Я просто смотрела ваше последнее выступление и думала... Сынок, я заметила, что ты светишься в последнее время. Прямо светишься изнутри. Есть причина?» Я замер. Минхо почувствовал моё напряжение и приоткрыл один глаз. — Что там? — Мама, — выдохнул я. — Она спрашивает, почему я свечусь. Минхо хмыкнул и приподнялся на локте, заглядывая в экран. — И что ты ответишь? — Я не знаю, — честно признался я. — Я не могу ей сказать... ну, ты понимаешь. — Почему не можешь? Я посмотрел на него. Он говорил серьёзно, без тени насмешки. — Потому что... — я запнулся. — Она моя мама. Она из другого поколения. Она может не понять. — А ты пробовал? — Что? — Пробовал дать ей шанс понять? Я молчал. Мысль была слишком страшной и слишком прекрасной одновременно. Минхо лег обратно и притянул меня к себе. — Доверие, солнышко, — сказал он тихо. — Помнишь, вчера я говорил тебе закрыть глаза и довериться? Это работает не только в танце. Я смотрел на экран. На мамино сообщение. На эти простые слова, в которых было столько любви и столько надежды. «Ты светишься. Есть причина?» Я глубоко вздохнул и начал печатать. «Да, мам. Есть причина. Я встретил человека. Особенного человека». Отправил. И замер в ожидании. Три точки. Она печатает. Моё сердце колотится где-то в горле. «Я так рада, сынок! — пришло через минуту. — Расскажешь? Кто она? Как её зовут?» Я сглотнул. Посмотрел на Минхо. Он смотрел на меня с таким теплом в глазах, что у меня перехватило дыхание. «Не она, мам. Он. Его зовут Минхо. Ли Минхо. Он тоже участник нашей группы». Отправил и зажмурился. Тишина длилась вечность. Целую минуту. Две. Три. Я уже начал паниковать, когда телефон завибрировал снова. Длинное сообщение. Я открыл глаза и начал читать вслух, потому что Минхо тоже должен был это слышать. «Сынок, я не буду врать — мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Я из другого мира, из другого времени. Но знаешь что? Я смотрела ваши выступления. Я видела, как вы смотрите друг на друга. Видела, как ты улыбаешься, когда он рядом. Видела, как он заслоняет тебя, когда ты устаёшь на сцене. Я думала, это просто дружба. А теперь понимаю — это любовь. Настоящая. И знаешь что, сынок? Я никогда не видела тебя таким счастливым. Ты правда светишься. И если этот свет даёт тебе он — я уже люблю его. За то, что делает тебя таким. Привези его к нам. Познакомь. Мы будем ждать». Я дочитал и почувствовал, как по щекам текут слёзы. Минхо прижал меня крепче, и я разрыдался у него на груди — от облегчения, от счастья, от любви, которая оказалась сильнее любых границ. — Видишь? — прошептал он. — Ты боялся зря. — Я не боялся, — всхлипнул я. — Я просто... не верил, что так бывает. — Бывает, — ответил он. — С нами бывает. Я отстранился, чтобы посмотреть на него. На его лицо, такое родное, такое любимое. На его глаза, в которых стояли слёзы — он тоже плакал, я видел. — Ты поедешь со мной? — спросил я. — К моим родителям? — Я поеду с тобой куда угодно, — ответил он. — Хоть на край света. Хоть в Австралию. Хоть к твоей маме на кухню, есть её печенье и делать вид, что я не волнуюсь. Я рассмеялся сквозь слёзы. — Ты будешь волноваться? — Я буду волноваться так, что, наверное, съем всё печенье разом. — Мама будет рада. Она любит, когда едят с аппетитом. Мы лежали, обнявшись, и смотрели в потолок. За окном шумел город. В телефоне светилось мамино сообщение. А на моём пальце пульсировало кольцо — Минхо включил его, сам того не замечая, просто потому что всегда держал палец на пульте. — Знаешь, — сказал я тихо, — я думаю, она уже догадывалась. Мамы всегда знают. — Наверное, — согласился Минхо. — Мамы вообще всё знают. — Твоя мама знает? Он помолчал. — Я ещё не говорил ей. Но она тоже скоро узнает. — Испугался? — Нет. Просто ждал подходящего момента. И человека, ради которого стоит это сделать. Я повернул голову и посмотрел на него. — Я тот человек? — Ты единственный человек, — ответил он серьёзно. — Всегда был. Всегда будешь. Я поцеловал его. Долго, нежно, благодаря за всё — за этот день, за эту ночь, за эту жизнь, которую он мне подарил. — Напиши маме, — сказал он, отрываясь от моих губ. — Скажи, что мы приедем. Как только будет окно в графике. Я взял телефон и напечатал: «Мама, мы приедем. Как только сможем. Спасибо тебе. За всё. Я тебя люблю». Ответ пришёл сразу: «Я вас жду, сынок. Обоих. И я тоже тебя люблю. Целую». Я улыбнулся и отложил телефон. — Ну что, — сказал Минхо, — теперь у нас есть план. Познакомиться с родителями. Не умереть от волнения. И не съесть всё печенье до знакомства. — Справимся, — ответил я. — Справимся, — согласился он. — Вместе. Кольцо на пальце пульсировало ровно, тепло, обещающе. Как его сердце. Как моё. В одном ритме. Навсегда.Глава 14. Овсяная проблема Столовая в нашем общежитии в это утро напоминала поле боя. Чанбин вяло ковырялся в тарелке с рисом, Хёнджин залипал в телефоне, Чаннин с энтузиазмом уничтожал третью порцию кимчи, а перед Минхо стояла тарелка с овсяной кашей. Он смотрел на неё так, будто она лично оскорбила всю его родословную. — Ненавижу овсянку, — объявил он громко, чтобы слышали все. — Как можно есть это? Чаннин поднял голову от тарелки. — Это полезно. — Плевать. — В ней клетчатка. — Плевать. — Тренер сказал, тебе нужно... — Плевать на тренера, — Минхо ткнул ложкой в кашу с таким видом, будто совершал акт насилия. — Это не еда. Это наказание. За что я это заслужил? Я сидел напротив и с трудом сдерживал смех. Мой обычно невозмутимый, контролирующий всё и вся Минхо выглядел как нашкодивший кот, которого заставляют есть брокколи. — Минхо-хён, — позвал я тихо. Он поднял на меня страдальческий взгляд. — Что? — Иди сюда. Я похлопал по месту рядом с собой. Он посмотрел на свою тарелку, на меня, снова на тарелку, вздохнул и пересел. — Смотри, — сказал я, забирая его ложку. Я зачерпнул немного каши, добавил в неё мёда из маленькой баночки, которую всегда носил с собой (мама приучила), потом посыпал корицей из пакетика, который стащил у Чанбина, и сверху положил несколько долек свежего банана, припасённого для перекуса. — Попробуй, — протянул я ложку к его рту. Минхо смотрел на это с подозрением, но рот открыл. И замер. — Ну как? — спросил я, наблюдая за сменой выражений на его лице. — Это... — он сглотнул. — Это та же каша? — Та же самая. Просто с любовью. Он посмотрел на меня так, что у меня внутри всё перевернулось. Этот взгляд стоил больше любых слов. — Ты волшебник, — сказал он серьёзно. — Нет, — улыбнулся я. — Просто я знаю, что даже самую противную еду можно сделать съедобной, если добавить правильные ингредиенты. — Как и жизнь, — философски заметил Хёнджин из-за стола, не поднимая головы от телефона. Мы с Минхо переглянулись и прыснули. — Хёнджин сегодня мудрец, — прокомментировал Чаннин с набитым ртом. — Я всегда мудрец, — обиделся Хёнджин. — Просто вы не цените. Минхо тем временем доедал кашу, которую я ему приправил, с таким видом, будто это был деликатес из ресторана с мишленовской звездой. — Знаешь, — сказал он, облизывая ложку, — я, кажется, понял, почему ты свесился. — Почему? — Потому что ты умеешь делать из дерьма конфетку. Я рассмеялся. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент, — он посмотрел на меня серьёзно. — Это констатация факта. Ты берёшь всё самое сложное, самое противное, самое безнадёжное — и делаешь это прекрасным. Меня, например. Я замер с ложкой в руке. — Ты считаешь себя сложным и противным? — Я считаю себя проблемным, — ответил он честно. — Со мной трудно. Я замкнутый, я контролирую всё, я люблю мучить людей... — Ты любишь меня, — перебил я. — Это главное. — И это тоже, — согласился он. — Но ты... ты принял меня всего. Со всей моей тьмой, со всеми играми, со всей этой... одержимостью. И сделал из этого что-то светлое. Я взял его руку под столом и сжал. — Потому что я вижу не тьму, Минхо-хён. Я вижу тебя. А ты — самое лучшее, что со мной случалось. Он посмотрел на меня, и в его глазах блестело что-то, чему я не мог найти названия. Любовь? Благодарность? Всё сразу? — Вы там это, — подал голос Чаннин, — или как? А то у нас тут свидетели. — Завидуй молча, — бросил Минхо, не оборачиваясь. — Я вообще-то рад за вас, — обиделся Чаннин. — Но имейте совесть, люди завтракают. — Ты уже третий завтрак уничтожаешь, — заметил Хёнджин. — Тебе не помешало бы совесть иметь. Пока они препирались, я наклонился к Минхо и прошептал: — Хочешь, я буду готовить тебе завтраки? Всегда. Любую кашу превращать в шедевр. Он повернул голову и посмотрел на меня так близко, что я чувствовал его дыхание. — Ты уже превратил мою жизнь в шедевр, — ответил он. — Каша — мелочи. — Значит, договорились, — улыбнулся я. — С завтрашнего утра я твой личный шеф-повар. — А кто будет готовить для остальных? — возмутился Чаннин, который, оказывается, всё слышал. — А остальные пусть сами о себе заботятся, — отрезал Минхо. — Он мой. — Собственник, — фыркнул Хёнджин, но в его голосе звучала улыбка. — А ты думал, — подтвердил Минхо и, наклонившись, чмокнул меня в щёку прямо при всех. Я покраснел, но было приятно. Чертовски приятно. — Ладно, — Чаннин встал из-за стола, — пойду отсюда, пока меня тут не закормили вашей любовью. У меня от неё изжога. — Это от кимчи изжога, — поправил Хёнджин, тоже вставая. — А от любви бывает только счастье. Они вышли, оставив нас вдвоём в пустой столовой. За окном светило солнце, на столе стояли пустые тарелки, а между нами — тишина, полная тепла. — Спасибо, — сказал Минхо. — За кашу? — За всё. За то, что ты есть. За то, что делаешь мою жизнь лучше каждый день. Даже такие мелочи, как эта каша — они важны. Потому что это ты. Я посмотрел на него — на этого сильного, сложного, прекрасного человека, который сидел напротив и смотрел на меня так, будто я был центром вселенной. — Это ты меняешь мою жизнь, — ответил я. — Ты дал мне смелость быть собой. Ты научил меня не бояться. Ты любишь меня таким, какой я есть. Это самое большое чудо. Он протянул руку через стол, и я вложил свою в его ладонь. — Навсегда? — спросил он. — Навсегда, — ответил я. Кольцо на моём пальце пульсировало тихо-тихо. Или это бился его пульс в моей руке? Я уже не различал.— Ты называй свой нелюбимый продукт, — сказал Минхо, всё ещё сжимая мою руку через стол. — А я попробую исправить. Проведём эксперимент. Я поднял бровь. — Эксперимент? — Ну да. Ты превратил мою ненавистную овсянку в нечто съедобное. Теперь моя очередь. Называй любой продукт, который ты терпеть не можешь, и я сделаю так, что ты его полюбишь. Я задумался. Продуктов, которые я не люблю, было немного. Я вообще не привередливый — спасибо годам тренировок и общежитской жизни. Но один... — Брокколи, — сказал я с содроганием. — Ненавижу брокколи с детства. Мама пыталась кормить меня ею, когда я был маленьким, говорила, что это полезно. А я прятал её под стол, под салфетки, за диванные подушки — куда угодно, лишь бы не есть. Минхо слушал с непроницаемым лицом. — Брокколи, значит. Хорошо. Брокколи — это вызов, но я принимаю его. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Завтра вечером. Я приготовлю ужин. Только ты и я. И брокколи. И ты съешь её и скажешь, что это вкусно. Я рассмеялся. — Ты самоуверен. — Я знаю, — улыбнулся он своей лисьей улыбкой. — Но я также знаю, что могу сделать что угодно съедобным, если постараюсь. А ради тебя я постараюсь вдвойне. — Договорились, — кивнул я. — Но если мне не понравится, ты будешь есть брокколи целую неделю. Один. Без моих добавок. — Идёт, — он протянул руку, и мы скрепили сделку рукопожатием. — Завтра вечером. Жди. Следующий день тянулся бесконечно. Я ловил себя на том, что думаю о вечере каждую свободную минуту. Что там приготовит Минхо? Как он собирается сделать брокколи вкусной? И главное — смогу ли я съесть её с честным лицом, даже если мне не понравится? Кольцо на пальце пульсировало весь день — Минхо явно знал, что я нервничаю, и напоминал о себе. Короткие импульсы, длинные, ритмичные — его собственный язык, на котором он говорил: «Я здесь, я думаю о тебе, скоро увидимся». К вечеру я вернулся в общежитие с диким голодом и любопытством. Из кухни доносились умопомрачительные запахи — чеснок, какие-то травы, что-то жареное и одновременно томлёное. Я заглянул на кухню и замер. Минхо стоял у плиты в фартуке. В моём фартуке. Том самом, с кроликами, который я купил когда-то для смеха. На нём это выглядело... невероятно мило. И сексуально одновременно. — Заходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Почти готово. Я подошёл и заглянул через его плечо. На сковороде что-то шипело и пузырилось, пахло божественно. — Что это? — Смотри. Он отодвинулся, давая мне обзор. На сковороде была брокколи. Но не просто варёная, как я ненавидел в детстве. Она была обжарена до лёгкой золотистости, с чесноком, с соевым соусом, с кунжутным маслом и с чем-то ещё, чего я не мог распознать. — Я добавил немного мёда, — пояснил Минхо, — для карамелизации. И кунжут сверху. И ещё... Он достал из духовки противень, на котором лежало что-то невероятное — запечённая брокколи с сырной корочкой, посыпанная миндальными лепестками. — Два варианта, — сказал он. — Жареная и запечённая. Плюс... Он открыл кастрюлю, и оттуда повалил пар. Крем-суп из брокколи, судя по цвету. С гренками и каплей сливок. — Ты с ума сошёл, — выдохнул я. — Это же целый пир из одной брокколи. — Я обещал эксперимент, — пожал он плечами, но в глазах горела гордость. — Садись. Дегустируй. Я сел за стол. Передо мной поставили три тарелки — с жареной, запечённой и супом. Минхо сел напротив и смотрел выжидающе. — Начинай с супа, — посоветовал он. — Он самый мягкий по вкусу. Я зачерпнул ложку, подул, отправил в рот. И закрыл глаза. Это было... невероятно. Кремовая текстура, лёгкая сладость, сливочный вкус, и брокколи чувствовалась, но не доминировала. Она была частью гармонии, а не врагом. — Ну? — голос Минхо выдавал напряжение. Я открыл глаза и посмотрел на него. — Это... божественно. Он выдохнул с таким облегчением, будто только что защитил диссертацию. — Попробуй жареную, — поторопил он. Жареная брокколи хрустела, соевый соус и кунжутное масло делали своё дело — вкус был насыщенным, глубоким, почти мясным. Я застонал, и Минхо довольно улыбнулся. — Запечённая теперь. Сырная корочка, миндаль, нежная текстура внутри — это было похоже на ресторанное блюдо. Я ел и не верил, что это та самая ненавистная брокколи из моего детства. — Как тебе? — спросил Минхо, когда я доел всё до крошки. Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. — Ты выиграл. Я люблю брокколи. Твоими стараниями. Он сиял. По-настоящему сиял, как ребёнок, которому подарили щенка. — Я же говорил, — сказал он. — Всё дело в правильных ингредиентах. И в том, для кого готовишь. — Ты готовил это специально для меня? — спросил я, хотя знал ответ. — Конечно. Я бы не стал так заморачиваться ради кого-то другого. Честно говоря, я вообще не люблю готовить. Но ради тебя... ради тебя я готов стоять у плиты хоть каждый день. Я встал, подошёл к нему, сел на колени и обнял за шею. — Ты самый лучший, — прошептал я ему в губы. — Знаешь это? — Знаю, — ответил он, улыбаясь в поцелуй. — Но приятно слышать. Мы целовались на кухне, пахнущей чесноком и кунжутом, а на плите остывали остатки брокколи, которую я теперь, кажется, действительно полюбил. — Значит, эксперимент удался? — спросил он, отрываясь от меня. — Более чем, — ответил я. — Теперь моя очередь придумывать новый продукт? — Только дай мне время переварить этот триумф, — засмеялся он. — А то я сейчас такой самоуверенный стану, что начну готовить из кактусов. — Из кактусов? — прыснул я. — Ну да. Говорят, в Мексике едят. Но я пока не готов к таким подвигам. Я рассмеялся и прижался к нему крепче. — Я люблю тебя, Минхо-хён. — Я люблю тебя, Йонгбок-а. Даже больше, чем ненавижу овсянку. — Это сильное заявление. — Я серьёзно. Овсянку я готов терпеть. А без тебя — нет. Кольцо на моём пальце пульсировало в такт его сердцу. Или моему? Мы снова стали одним целым — на этой кухне, в этом вечере, в этой жизни. И это было лучше любого эксперимента.Две недели спустя. Я вернулся в общежитие раньше обычного — запись перенесли, и у меня образовался свободный вечер. В коридоре было тихо, только из-за двери Минхо доносилась приглушённая музыка. Я улыбнулся. Он явно расслаблялся после тяжёлого дня. Решил зайти и сделать сюрприз — может, даже уговорить его на очередной кулинарный эксперимент. За эти две недели мы перебрали уже кучу продуктов: цветную капусту, которую я научил его жарить с паприкой, брюссельскую капусту, ставшую хитом после запекания с беконом, и даже тофу, который он умудрился сделать съедобным с помощью арахисового соуса. Я тихо приоткрыл дверь, собираясь войти с криком "Сюрприз!". И замер. Минхо сидел в кресле у окна, откинув голову назад, с наушниками на ушах. Глаза его были закрыты, губы приоткрыты, дыхание — частое, сбивчивое. Одна рука лежала на подлокотнике, сжимая его так, что побелели костяшки. А вторая... Вторая рука двигалась внизу. Медленно, ритмично, уверенно. Штаны были спущены до бёдер, и я видел всё. Видел, как движется его кулак, как напрягаются мышцы живота, как вздрагивают бёдра в такт каким-то внутренним ритмам. Я должен был уйти. Должен был закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видел. Это было интимно, лично, не для чужих глаз. Но я не мог пошевелиться. Потому что я слышал музыку из его наушников. Она была тихой, но знакомой до боли. Это был мой голос. Запись. Какая-то из наших песен, но обработанная — только вокал, без инструментов, чистый, обнажённый. Мой голос, плывущий в тишине комнаты, заполняющий её, ласкающий слух. А Минхо ласкал себя под этот голос. Под мой голос. У меня пересохло во рту. Я стоял в дверях, не в силах ни войти, ни уйти, и смотрел, как он доводит себя до исступления под звуки моего пения. Как его дыхание становится всё чаще, как тело выгибается, как с губ срывается тихий стон — и в этом стоне я услышал своё имя. — Йонгбок... — прошептал он, не открывая глаз. И в этот момент я понял: он представляет меня. Он слушает мой голос и представляет, что это я трогаю его, я ласкаю, я довожу до грани. Это было самое эротичное зрелище в моей жизни. Я не выдержал. — Минхо-хён, — позвал я тихо. Он вздрогнул так, будто его ударило током. Глаза распахнулись, рука замерла, лицо залилось краской. — Йонгбок... я... ты... — он попытался прикрыться, вскочить, но я уже пересёк комнату и опустился перед ним на колени. — Не останавливайся, — сказал я, глядя ему в глаза. — Пожалуйста. Я хочу видеть. Он смотрел на меня, и в его глазах боролись стыд и желание. Желание побеждало. — Ты не сердишься? — выдохнул он. — Сержусь? — я усмехнулся. — Хён, я возбудился сильнее, чем за последние месяцы. Ты мастурбируешь под мой голос. Это... это самый большой комплимент в моей жизни. Он выдохнул с облегчением и откинулся обратно в кресло. — Я думал, ты придёшь позже, — признался он. — Хотел успеть до твоего прихода. — А я пришёл раньше, — улыбнулся я. — И, кажется, не зря. Я положил руки на его колени и медленно развёл их шире. — Продолжай, — приказал я тихо. — Сделай это для меня. Прямо сейчас. Под мой голос. Он закусил губу, но рука снова начала двигаться. Медленно, неуверенно сначала, потом смелее. Я смотрел, заворожённый. На его пальцы, обхватывающие себя. На его живот, напрягающийся при каждом движении. На его лицо — прекрасное, искажённое наслаждением. Из наушников всё ещё лился мой голос. Я узнал эту песню — балладу, которую мы записывали месяц назад. Я пел о любви, о боли, о желании. А Минхо кончал под неё прямо сейчас, глядя мне в глаза. — Хочешь, я спою тебе? — прошептал я, наклоняясь ближе. — Вживую. Прямо сейчас. — Да, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я начал петь. Ту же песню, ту же партию. Мой голос — живой, настоящий — смешался с записью в наушниках, создавая какофонию, от которой у меня самого кровь закипала. Минхо смотрел на меня, не отрываясь, и двигал рукой всё быстрее, быстрее, в такт моему пению. — Ближе, — выдохнул он. — Иди ближе. Я встал с колен и наклонился над ним, продолжая петь ему прямо в губы. Мои руки легли поверх его, помогая, направляя, ускоряя. — Кончи для меня, — прошептал я между нотами. — Прямо сейчас. Я хочу видеть. Он закричал. Громко, не сдерживаясь, выгибаясь в кресле, и я чувствовал, как его тело содрогается под моими руками, как горячая влага заливает наши переплетённые пальцы. Когда всё закончилось, он повис на мне, тяжело дыша, уткнувшись лицом мне в плечо. — Ты... — выдохнул он. — Ты меня убил. — Но ты умер счастливым, — улыбнулся я, целуя его в висок. — Откуда ты знаешь эту фразу? — От тебя. Ты всегда так говоришь. Он рассмеялся — устало, довольно, любяще. — Знаешь, — сказал он, поднимая голову и глядя мне в глаза, — я думал, что это будет моим маленьким секретом. Что я никогда не признаюсь, что слушаю твой голос... вот так. — Почему? — Потому что это странно? Извращённо? — Это прекрасно, — ответил я. — Это значит, что ты хочешь меня даже когда меня нет рядом. Что мой голос делает с тобой то же, что твои руки со мной. Это... это связь. Настоящая. Он смотрел на меня долго, изучающе. — Ты действительно так думаешь? — Я знаю. Потому что я тоже это делаю. Его брови взлетели вверх. — Что? — Думаешь, я не ласкаю себя под твой голос? — усмехнулся я. — У меня есть целый плейлист с твоими партиями. Особенно те, где ты шепчешь. Знаешь, как это заводит? Он смотрел на меня с таким выражением, будто увидел впервые. — Мы оба ненормальные, — констатировал он. — Мы оба влюблённые, — поправил я. — Это одно и то же. Он притянул меня к себе и поцеловал — долго, глубоко, благодарно. — Я люблю тебя, Йонгбок-а. — Я люблю тебя, Минхо-хён. Мы сидели в кресле, перепачканные, уставшие, счастливые. Из наушников всё ещё лился мой голос — теперь уже финальные аккорды песни. За окном зажигались огни ночного Сеула. — Знаешь, — сказал я, — теперь, когда я знаю твой секрет, я буду петь для тебя чаще. — В смысле? — Буду напевать, когда мы рядом. Шептать тебе на ухо. Записывать голосовые сообщения. Чтобы у тебя всегда был доступ к моему голосу. Даже когда меня нет. Он посмотрел на меня с такой любовью, что у меня сердце защемило. — Ты правда это сделаешь? — Правда. — Тогда я, наверное, никогда не смогу от тебя оторваться. — А ты и не должен, — улыбнулся я. — Я же твой. Навсегда. Кольцо на моём пальце пульсировало тихо-тихо. Или это бился его пульс в моей руке? Я уже перестал различать. Мы были одним целым.Неделя прошла после того случая с наушниками. Мы стали ещё ближе, если это вообще было возможно. Я теперь постоянно напевал что-то рядом с ним — на кухне, в коридоре, даже на репетициях, когда мы оказывались рядом. Шептал ему на ухо глупости, записывал голосовые сообщения перед сном, чтобы он засыпал под мой голос. Минхо расцветал. Его взгляд становился мягче, улыбка — чаще, прикосновения — нежнее. Но что-то изменилось и во мне. Я начал замечать детали, на которые раньше не обращал внимания. Его руки. Я всегда знал, что у него красивые руки — длинные пальцы, тонкие запястья, аккуратные ногти. Но теперь я не мог оторвать от них взгляда. Как они двигаются, когда он готовит. Как сжимают микрофон на сцене. Как перебирают мои волосы, когда мы лежим в постели. Я ловил себя на том, что смотрю на них и... возбуждаюсь. Просто от вида. Без прикосновений. Без поцелуев. Просто его руки. Это открытие испугало меня сначала. Я думал, что схожу с ума. Но потом вспомнил, как он мастурбировал под мой голос, и понял — у каждого есть свои триггеры. Свои фетиши. Просто я не знал, что мой фетиш — это руки. Это случилось в пятницу вечером. Мы сидели в его комнате, смотрели какой-то фильм, но я не мог сосредоточиться. Потому что он просто лежал рядом и листал ленту в телефоне. Одной рукой. А другой — гладил мою руку. Машинально, не задумываясь, просто водил пальцами по моей ладони, по запястью, по внутренней стороне предплечья. Я чувствовал каждое прикосновение так остро, будто он трогал меня не там, где кожа, а где-то глубже. Прямо в крови, в костях, в самом центре желания. — Минхо-хён, — выдохнул я, не выдержав. — Ммм? — он не отрывался от телефона. — Можно... можно я кое-что попробую? Он повернул голову и посмотрел на меня с любопытством. — Что именно? Я сел и взял его руку в свои. Посмотрел на неё — длинные пальцы, выступающие вены, аккуратные ногти. Красивая. Самая красивая рука на свете. — Можно я... — я запнулся, подбирая слова. — Можно я просто... посмотрю? И потрогаю? Он поднял бровь, но не отдёрнул руку. — Смотри. Трогай. Я не против. Я начал медленно, благоговейно. Провёл пальцами по его ладони, изучая линии. Сжал его пальцы, чувствуя их силу. Перевернул руку и коснулся внутренней стороны запястья — там, где бился пульс. И чуть не застонал. Потому что от этого простого прикосновения — я трогал его руку — волна возбуждения прошла через всё моё тело и сконцентрировалась внизу живота с такой силой, что у меня перехватило дыхание. — Йонгбок? — Минхо сел, обеспокоенный. — Ты в порядке? Ты красный весь. — Я... — я сглотнул. — Я не знаю, что со мной. Когда я трогаю твои руки, я... я возбуждаюсь. Очень сильно. Он замер. — В смысле? — В прямом. Я смотрю на твои руки и хочу тебя. Когда ты касаешься меня ими — я готов кончить прямо там, не дожидаясь ничего другого. Минхо смотрел на меня так, будто я сказал, что умею летать. — То есть... у тебя фетиш на руки? На мои руки? — Похоже на то, — признался я, чувствуя, как горят щёки. — Я только сейчас это понял. Раньше я просто замечал их, любовался, но не связывал с... этим. А сейчас... Я замолчал, потому что слова кончились. Вместо них было только желание — огромное, всепоглощающее, почти болезненное. Минхо медленно улыбнулся. Той самой лисьей улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Интересно, — сказал он задумчиво. — Очень интересно. Он взял мою руку и поднёс к своим губам. Поцеловал кончики пальцев — один за другим, медленно, смакуя. Я застонал, чувствуя, как жар разливается по телу. — А так? — спросил он, касаясь губами моего запястья, там, где пульс бился часто-часто. — Тоже работает? — Да, — выдохнул я. — Да, работает. Всё работает. — Хорошо, — он отпустил мою руку и поднёс свою к моему лицу. — Тогда смотри. Смотри на мои руки. И ничего не делай. Просто смотри. Я смотрел. Он медленно сжал пальцы в кулак. Разжал. Провёл большим пальцем по остальным — раз, другой, третий. Каждое движение было плавным, текучим, гипнотическим. Я чувствовал, как возбуждение нарастает. Как тяжелеет дыхание. Как внутри закипает что-то, готовое выплеснуться наружу. — Теперь, — сказал он тихо, — закрой глаза. Я закрыл. И почувствовал его руки на своём теле. На шее, на плечах, на груди. Они двигались медленно, дразняще, не давая того, чего я хотел, но распаляя ещё сильнее. — Представь, — прошептал он мне на ухо, — что эти руки делают с тобой всё, что ты хочешь. Всё, что мы делали раньше. И даже больше. Я представлял. Видел внутренним взором, как эти пальцы расстёгивают мои джинсы, как обхватывают меня, как двигаются — медленно, быстро, ритмично. Как они проникают внутрь, как ласкают, как доводят до грани. — Я... — выдохнул я, — я сейчас... — Не смей, — приказал он. — Не смей кончать, пока я не разрешу. Дыши. Сдерживайся. Я пытался. Дышал глубоко, сжимал зубы, впивался ногтями в ладони. Но его руки на моём теле — живые, тёплые, настоящие — делали своё дело. — Открой глаза, — сказал он. Я открыл. Он сидел напротив, и его руки... боже, его руки... Они двигались в воздухе, изображая те самые движения, которые я только что представлял. Медленно, эротично, сводя с ума одним только видом. — Представь, — прошептал он, — что это внутри тебя. Что это ласкает тебя. Что это держит тебя, не отпускает, заставляет кричать. Я представил. И мир взорвался. Я кончил, даже не касаясь себя. Просто от вида его рук, от его голоса, от собственного воображения. Это было так остро, так интенсивно, что я закричал, выгибаясь на кровати, вцепившись в простыни, теряя связь с реальностью. Когда я пришёл в себя, Минхо сидел рядом и смотрел на меня с выражением абсолютного, чистого удивления на лице. — Ты... — начал он, но голос сорвался. — Ты только что кончил от того, что я показывал тебе руками? Без прикосновений? — Да, — выдохнул я, всё ещё тяжело дыша. — Это... это вообще возможно? — Похоже, для меня — да. Он молчал несколько секунд, переваривая. Потом его лицо расплылось в улыбке — широкой, счастливой, немного ошарашенной. — У меня есть сверхспособность, — объявил он. — Я могу заставить тебя кончать одними руками. Это же... это же власть. Невероятная власть. — Рад, что ты это так воспринимаешь, — усмехнулся я. — А не как повод вызвать санитаров. — Вызывать санитаров? — он притворно удивился. — Дорогой, я сейчас чувствую себя супергероем. Зачем мне санитары? Он лёг рядом и притянул меня к себе. Я уткнулся носом в его плечо, всё ещё дрожа от пережитого. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — теперь я понимаю, что ты чувствовал, когда узнал про мой фетиш на твой голос. — И что ты чувствуешь? — Во-первых, гордость, — ответил он. — Что именно мои руки творят с тобой такое. Во-вторых, ответственность. Теперь я знаю, какое у меня есть оружие. И в-третьих... Он замолчал, подбирая слова. — Что в-третьих? — В-третьих, я бесконечно счастлив, что мы можем быть друг для друга такими. Что мы знаем самые потайные уголки друг друга. Самые странные, самые интимные. И не осуждаем, а принимаем. Даже гордимся. Я поднял голову и посмотрел на него. — Ты правда гордишься? — Правда, — ответил он серьёзно. — Потому что это значит, что ты доверяешь мне абсолютно. Что ты готов быть уязвимым передо мной. А это — самое большое сокровище. Я поцеловал его. Долго, нежно, благодаря за эти слова, за это принятие, за эту любовь. — Я люблю тебя, Минхо-хён. — Я люблю тебя, Йонгбок-а. И свои руки. Которые теперь знают, что они — твоя слабость. Он поднёс руку к моему лицу и провёл пальцами по щеке. Я вздрогнул и зажмурился от удовольствия. — Видишь? — усмехнулся он. — Уже работает. — Ты будешь это использовать, да? — Каждый день, — пообещал он. — По нескольку раз. Просто чтобы видеть, как ты таешь. — Я не таю. — Таешь. Ещё как таешь. Я хотел возразить, но он приложил палец к моим губам, и все мысли вылетели из головы. Осталось только ощущение — его кожа на моих губах, его близость, его любовь. Мы лежали в тишине, и я думал о том, как удивительно устроена жизнь. Ещё год назад я боялся собственного голоса, собственного тела, собственных желаний. А теперь я лежал в объятиях человека, который знал обо мне всё — самые странные фетиши, самые потайные желания — и любил меня ещё сильнее за это. — О чём думаешь? — спросил он, чувствуя мою задумчивость. — О том, как мне повезло, — ответил я честно. — Мне тоже повезло, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как. Я улыбнулся и закрыл глаза. Кольцо на моём пальце пульсировало тихо-тихо. Его рука гладила мою спину — медленно, успокаивающе. И это было лучше любых фетишей. Лучше любых игр. Просто — быть рядом. Быть своими. Быть любимыми.