Всего лишь герои

В Вероне пышной разгорелся вновь

Вражды минувших дней раздор кровавый,

Заставил литься мирных граждан кровь.

Акт III. Сцена Первая.

      Тибальт подхватывает тело на руки и замечает чужие пустые, ожидающие финала глаза.       У него, наверняка, такие же.       Нож легко входит в плоть, Тибальт даже задуматься не успевает о том, что делает, как тут же вынимает лезвие из чужого живота. Больно. Но Шуту в пестром фиолетовом наряде больнее.       Меркуцио в бреду пытается ухватится за него — не выходит, Капуллети отталкивает.       У Тибальта сейчас ладони в цвет костюма, все красные, и он уходит, не оборачиваясь.       Смотреть на это из раза в раз все тяжелее…       В бреду, умирающий Меркуцио бросается к нему, точнее пытается, но даже делать ничего уже не нужно — собственные прихвостни Капулетти отталкивают его обратно, хохочут.       Тибальт стоит спиной к умирающему паяцу. Тот городит какую-то чушь, проклинает все живое, уговаривает придурка-Монтекки быть сильным, что-то несёт про его прекрасную Джульетту…       Тибальт понимает, что должен любить кузину вовсе не братской любовью — он и любил когда-то! — но сейчас безумной ненависти и ревности к Ромео нет. Не на этот раз.       Сейчас неправильно, порочно, не по сценарию он любит того, кто умирает на коленях у Монтекки.       Вой Ромео, главного героя этой пьесы, что потерял лучшего друга, сливается с собственным внутренним воем Тибальта.       Капулетти потерял всё.       Уже в который раз его мир погибает в чужих руках…       Снова взмах кинжала — и вот уже Тибальт умирает на пыльной улице, истекает кровью красной, как его жизнь. Но страха нет. Есть облегчение.       Наконец-то…

Страница переворачивается.

      Из темноты Тибальт выныривает на пустынную улочку Вероны. Статисты сейчас там, на страницах — плачут, хоронят их, провожают Монтекки в дальний путь… Живут.       Никого немертвого тут пока нет — они всегда только вдвоём за кулисами.       Никого живого, кроме фигуры в неизменном фиолетовом, сидящей на мостовой. Да, и вряд ли его сейчас можно назвать живым после ни одной тысячи смертей. Впрочем, как и Капулетти. — О, ты уже тут? — улыбается Меркуцио, поднимая голову. Вечно первый в этом месте с неизменным безумным блеском в глазах. — Ромео быстро в этот раз? — Ага, затягивать не стали, — кивает Тибальт устало, отвечая на его вопрос.       Трет грудь, где все еще отпечатался фантом боли от острого ножа. Меркуцио повторяет жест, потирая живот, куда пришелся удар.       Они улыбаются синхронно, устало и сожалеюще от незначительного, но уже привычного жеста. Тибальт протягивает руку, помогая своему паяцу подняться. — Прошвырнемся по Вероне, пока Ромео не припёрся и вы снова не подрались? — насмешливо уточняет Меркуцио.       Капулетти только закатывает глаза — в этом месте они с Ромео предпочитают друг друга игнорировать. И на это у них свои причины.       Руки никто из них не отпускает. Они просто бредут по туманной безлюдной мостовой, перебирают ногами по цокающим камням.       Меркуцио вдруг выдергивает ладонь и резко срывается вперёд. — Побежали на Ламберти! — выкрикивает он уже на бегу. — Наперегонки! Чур кто последний — тот до следующего Прочтения из башни не выходит!       И заливается своим громким смехом, придурок!        Тибальт тоже срывается с места — перепрыгивает через четыре ступеньки моста, обгоняет свое фиолетовое счастье. Прежняя ненависть из их сюжета осталась только в памяти.       Их обоих понемногу отпускал беззвучный ужас предвкушения смерти и неотвратимости дальнейшего. Они бежали, смеялись, Меркуцио споткнулся у ступенек самой башни, но Тибальт, уже догнавший его, успел подхватить и удержать. — Мм, твои руки снова на моей талии, — хитрый взгляд, острый язычок, кучерявая прядка-пружинка спадает на нос. Они стоят в обнимку, пытаются отдышаться, счастливые и спокойные. — Это тонкий намек? — Тонкий, как эта талия, — улыбается Тибальт.       Им бесконечно вместе хорошо.

***

      Меркуцио не помнит в какой момент начал осознавать кошмар их реальности. Сначала их жизнь была построена на простых правилах. Есть Монтекки и Капулетти — семьи, которые ненавидят друг друга. А есть он — любимый племянник принца и самокоронованный правитель ночной Вероны. Беззаботная жизнь и глупая смерть от рук раздражающего Царя Котов. На этом и должно все закончится.       И ведь заканчивалось, пока чувство дежавю не стало вызывать сомнения в бурном рассудке. В какой-то момент он начал предсказывать события, потом запоминать и ярко понимать, что не впервые пробирается на бал Капулетти, не впервые издевается над бедной Кормилицей, и точно не в первый раз умирает от удара из-под руки Ромео.       Когда книга распахнулась вновь — он уже понимал, что все это бесконечный круг, он персонаж истории, написанный рукой драматурга.       Меркуцио стал задумываться на опасные темы, например, он пытался вспомнить детство и прошлое, но оно было словно поддернуто серой дымкой. Он четко знал, что он лучший друг с самого детства для Ромео и Бенволио, но когда именно они стали друзьями? С какого момента его стал раздражать Тибальт? А какие у него отношения с Парисом?       А потом парень решил действовать. «День Сурка» прекращает быть таким, если нарушить его событие. Но нарушение этих событий привело Меркуцио к ещё одному выводу: он не мог ничего сделать против уже написанного сценария. Когда он попытался в первый раз уйти в противоположную сторону от кинжала Тибальта — тело будто парализовало.       Меркуцио не мог пошевелить даже пальцем, когда острый нож вонзился в его плоть, а в глазах напротив ярость сменялась растерянностью.       В мыслях был хаос, но рот открылся сам по себе и заготовленной речью выдал: «Чума на оба ваших дома!» — Ты мог бы увернуться. — надменно бросил ему тогда Тибальт за пределами декорации процветающей Вероны. — Не мог… — только ответил он тогда и засмеялся. Громко. Истерично. С надрывом.       Этот диалог у них тоже был не первый, но до этого их сознание будто чистилось. Из этого Меркуцио сделал вывод, что чем больше они умирают, тем быстрее начинают что-то понимать.       Тибальт тоже начал осознавать, но не признавать, потому что Кот — гордый, породистый и непрошибаемо упрямый. Ему даже если правду на серебряном блюде поднесешь — он её тоже не сразу признает.       Но все же пробуждению был подвержен и он, как и осознанию реальности. Реальность ударила его сильнее, когда ноги сами притащили Капулетти на злополучную площадь вызывать Ромео на дуэль. Тибальт потом признался Меркуцио, что отчаянно сопротивлялся, но тело не слушалось. Его как будто выбило из него и он со стороны смотрел, как заносит фамильный кинжал с рубином в оградке герба Капулетти, и как острое лезвие пронзает тело паяца. Подобный ужас ещё никогда не обхватывал его сердце.       Меркуцио Тибальта ненавидел. Но понимал этот страх. Он у них был один на двоих.       Да и ненависть эта была не его чувством, а прописанным атрибутом в сценарии.       Сам Меркуцио не знал, что он чувствует к Тибальту, но в тот момент вокруг них теплилось общее отчаяние и общая дрожь перед неизбежными сотнями одинаковых концовок. Сейчас это почти любовь. «Почти» только потому что он не готов к розовым соплям, которые щедро изводит Ромео на свою Джульетту. А вот сидеть в теплых объятиях на подоконнике башни и распивать вино из одной бутылки он не против, как и целоваться потом после — пьяно, жадно, до чистого желания единства души и тела.       Пока вновь кто-то не открывал книгу и они не оказывались по обе стороны двух семей без шанса затеряться в одном из переулков, чтобы украсть хотя бы легкое касание к руке, поймать взгляд, полный тепла, и прошептать самые развратные пошлости на ухо.       Поэтому сейчас он позволяет Капулетти прижать его стене, заправить за уши выбившиеся кудряшки, коснуться губами его. Ужас от неизбежности отступает, когда горячий язык скользит внутрь его рта, а он сам обнимает мужчину за шею и прижимает к себе. Он обязательно придумает, как бороться с прописанными не истинами, как разрушить канон чужой истории и выйти за её пределы, чтобы их притяжение не было коротким перерывом между жизнью и смертью, прописанными кем-то.       Но сейчас Меркуцио позволяет себе забыться в чувствах. Пока история вновь не начнется заново.       И его снова не накроет страх неизбежности и безысходное отчаяние, ведь это обычное состояние всех героев этой пьесы. Как там говорил его дядя?...

Но нет повести печальней на планете,

чем повесть о....