Часть 1
Эрен.
Этим летом Зик решил меня сослать. В Россию. В деревню с названием Слутка.
Я перебирал в голове все варианты, пытаясь понять, что, черт возьми, это может значить. Слутка. Звучит как что-то связанное со словом «случайность» или, может, со «слухом». А может, это просто речка там какая-то течёт. Зик, как обычно, был непробиваем: «Экстремальное, говоришь? Получишь полный экстрим. Русская деревня — это тебе не городские квесты».
Я спорил с ним неделю. Доказывал, что под «экстримом» я подразумевал прыжок с парашютом или сплав по горной реке, а не жизнь в глуши, где интернет, наверное, ловится только на березе. Но Зик был непреклонен.
— Не возмущайся, Эрен, — сказал он строгим голосом, отрезая кусок яичницы. Мы завтракали на кухне, и атмосфера накалялась с каждой секундой. — Может, найдёшь себе там настоящее развлечение. И да, завтра утром вылетаешь.
Я поперхнулся кофе.
— Погоди, а жить я где там буду? В шалаше? Или, может, в землянке, как партизан? — съязвил я, надеясь, что он хотя бы улыбнётся своей шутке.
Зик даже бровью не повёл. Он спокойно дожевал и посмотрел на меня своим фирменным взглядом «старшего брата, который всегда прав».
— Будешь жить с Эрвином и Райнером. Они как раз два года назад туда перебрались.
Я чуть не подавился окончательно. Кофе пошёл не в то горло, и я закашлялся, чувствуя, как краска приливает к лицу. Эрвин Смит и Райнер Браун. В одном доме.
— Ну уж нет, — отрезал я, стукнув кружкой по столу. — С ними я жить не стану. Ты хочешь, чтобы я каждое утро, каждую ночь слушал, как Райнер орёт: «Эрвин, давай! Глубже, сильнее»? Я сойду с ума!
В голове сразу всплыли картинки прошлого. Я прекрасно помнил, как все мы офигели, когда выяснилось, что наш суровый коммандер Эрвин и вечно серьёзный Райнер — пара. Никто и не догадывался, пока однажды в туалете Разведкорпуса я не стал невольным свидетелем сцены, которую не забуду никогда. Звуки, стоны Райнера... Мне до сих пор было не по себе от этих воспоминаний. А потом Жан, как всегда, подлил масла в огонь на общем сборе, когда они объявили о своих отношениях. «А Райнер, а я-то думал, к кому ты по ночам ходишь!» — сказал он, и Райнер стал пунцовым, как тот самый рак. Мы тогда посмеялись, но, видимо, у них всё было серьёзно, раз они до сих пор вместе.
— Эрен, прекрати, — голос Зика вырвал меня из воспоминаний. Он уже встал из-за стола. — Вы все взрослые люди. Не хочешь слушать их ночные серенады — купи беруши. В аптеке они копейки стоят. Проблема решена.
— Беруши? Это не выход! Они же при мне будут облизываться! За столом, на кухне, везде! Фу! — но Зик уже вышел из кухни, оставив меня наедине с недоеденным бутербродом и ужасающей перспективой.
Я понимал, что выбора нет. Либо Слутка и соседи-любовники, либо лето, полное огородных работ и бесконечных тренировок с Зиком по выходным. Второе было хуже ада. Так что, допив остывший кофе, я пошёл собирать чемодан.
Всё необходимое: футболки, шорты, джинсы, пара тёплых кофт (на всякий случай, мало ли в Сибири лето), кроссовки. Туалетные принадлежности — зубная щётка, паста, мыло, гель для душа, станки и пена для бритья. Полотенце. Чемодан закрылся с трудом, но я застегнул молнию и отставил его в сторону.
Остаток дня я провёл с друзьями. Прощание вышло шумным и немного пьяным. Жан, как обычно, отпускал шуточки, советуя быть осторожнее и не завести роман с какой-нибудь деревенской Дульсинеей. Микаса, моя вечная наседка, инструктировала меня сорок пять минут: одеваться теплее, потому что погода в России меняется каждые пять минут, много не купаться, чтобы горло не застудить, и мыть руки перед едой. Когда она предложила «проверить, всё ли я собрал», я вежливо, но твёрдо отказался. Конни хлопнул по плечу и заявил: «Без девушки не возвращайся, слышишь? А лучше без мужика, говорят, там суровые парни!». Леви, как всегда, был краток и строг: «Не будь абалдуем. На первую встречную не ведись. И передавай привет Эрвину с Райнером. Скажи, что Леви до сих пор ждёт их в гости с нормальным чаем».
Мы просидели часа три, и домой я вернулся уже заполночь. Лёжа в кровати, я слушал тишину квартиры и думал о том, как сильно буду скучать по этой спокойной жизни. По друзьям, по шуму города, по предсказуемости каждого дня. Завтра всё начнётся заново.
***
Три часа перелёта. Кресло в самолёте, казалось, было сделано из камня. Задница затекла так, что я не чувствовал её уже на втором часу. Спина ныла, а когда я попытался потянуться и хрустнуть позвонками, ничего не вышло — мышцы свело судорогой. К счастью, за окном было солнце, а в аэропорту меня уже ждали. Вернее, ждал Эрвин.
Он стоял у выхода с табличкой, на которой маркером было выведено моё имя. Высокий, светловолосый, с той самой уверенной осанкой, которая всегда внушала уважение. Мы встретились взглядами, и он улыбнулся.
— Эрен, рад тебя видеть, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, уверенным, как и он сам.
— Привет, Эрвин, — я огляделся по сторонам. — А где Райнер? Неужели не захотел меня встречать?
Внутри кольнуло. Неужели они расстались? Я знал Райнера — упрямый, как бык. Может, Эрвин не выдержал его характера? Было бы жаль, конечно, но с другой стороны... меньше неловкости в доме.
Улыбка Эрвина стала чуть шире, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Райнер заболел. Я же ему говорил: «Не сиди в реке по три часа, вода ледяная». Но ты же знаешь нашего великана. «Я большой и сильный, мне вода нипочём». Вот и итог. Лежит теперь с температурой, пьёт чай с малиной и злится на весь мир.
Я выдохнул с облегчением. Нет, они не расстались. Просто Райнер остался классическим Райнером.
Мы взяли такси — старенькую, но бодрую «Ладу» — и поехали. Сначала ехали молча, каждый в своих мыслях. В машине играло радио, какая-то песня про лето. Слова были незнакомыми, но мелодия цепляла и создавала нужное настроение. Я смотрел в окно, жадно впитывая новые пейзажи.
Дорога петляла среди полей. Дома вдоль трассы мелькали разные: новые кирпичные коттеджи соседствовали с покосившимися деревянными избами с резными наличниками. Поля простирались до самого горизонта, зелёные, бескрайние, кое-где засеянные чем-то, что я принял за картошку или, может, кукурузу. А когда мы проезжали мимо небольшого хутора, в открытое окно ворвался запах. Настойчивый, густой, абсолютно живой. Пахло сеном, тёплой пылью, коровами и тем самым деревенским духом, который невозможно ни с чем перепутать. Удивительно, но этот запах не оттолкнул, а наоборот, вызвал странное, почти забытое чувство колхоза в развед корпуса.
«Ладно, — подумал я, провожая взглядом очередное поле. — Посмотрим, что ты такое, Слутка».
***
Дорога от аэропорта запомнилась мне не только бескрайними полями и странным, но приятным запахом деревенской жизни. Было кое-что ещё. Коровы. Их было много. Они степенно стояли у самой дороги, жевали траву и провожали нашу машину своими огромными влажными глазами. Все как одна — чёрно-белые, словно их раскрасил какой-то гигантский художник, которому надоели обычные цвета.
Через час мы остановились у небольшого, но очень ухоженного домика. Эрвин расплатился с таксистом, мы забрали мой неподъёмный чемодан, и я наконец-то смог нормально осмотреться. Небольшой палисадник, яблони, согнувшиеся под тяжестью ещё зелёных плодов, и несколько деревьев, которых я раньше никогда не видел — наверное, какая-то местная экзотика вроде рябины или черёмухи. Чуть поодаль виднелся аккуратный огородик: ровные грядки, ни одного сорняка, всё дышит порядком и заботой. Чувствовалась рука хозяина.
— Добро пожаловать, Эрен, — сказал Эрвин, открывая дверь и пропуская меня вперёд.
Я перешагнул порог и замер. Внутри оказалось не просто чисто и опрятно — здесь было по-настоящему тепло и уютно. Такое ощущение бывает, когда попадаешь в место, где тебя действительно ждали. Большая кухня с русской печью в углу (настоящей, как в сказках!), на плите весело поблескивали чистейшие кастрюли и сковородки. Пахло деревом, сушёными травами и чем-то вкусным.
Рассмотреть детали мне не дали. Из комнаты вылетел взлохмаченный Райнер в майке и спортивных штанах. Выглядел он, мягко говоря, не очень: раскрасневшийся, с лихорадочным блеском в глазах.
— Здорово, Эрен! — заорал он сиплым, простуженным голосом и сграбастал меня в медвежьи объятия. У меня хрустнули рёбра. — Сколько лет, сколько зим! — И тут же зашёлся в сильном кашле, схватившись за горло.
— Я тоже рад тебя видеть, — выдохнул я, когда он меня отпустил, и окинул его взглядом. Почти не изменился. Разве что небольшую русую бородку отрастил. Выглядело неожиданно, но ему шло.
— Так, — раздался за моей спиной ледяной голос Эрвина. — Кто разрешал вставать с кровати? А ну быстро в постель.
Райнер виновато посмотрел на него, потом перевёл взгляд на меня.
— Ну Эрвин, это же Эрен приехал! Я не мог не встретить старого друга! — попытался оправдаться он, но я заметил, как по телу Райнера пробежала дрожь, когда он встретился с жёстким взглядом своего мужа.
— Я сказал — быстро в кровать, — повысил голос Эрвин ровно настолько, чтобы стало понятно: спорить бесполезно.
Райнер вздохнул, буркнул что-то неразборчивое про «тиранию» и «поправится — ещё посмотрим» и поплёлся обратно в комнату, волоча ноги.
— Прости за это, — Эрвин виновато улыбнулся и жестом пригласил меня следовать за ним. — Пойдём, покажу твою комнату.
— Да ничего страшного, — отмахнулся я, идя за ним по коридору. — Вы бы видели, что у Микасы с Жаном бывает. Там такие сцены разыгрываются, что Райнер с его кашлем — просто цветочки.
Моя комната оказалась небольшой, но очень светлой. У окна стояла кровать, застеленная бежевым постельным бельём, которое так и манило прилечь. На полу лежал пёстрый ковёр с красными узорами — такие я только в фильмах про деревню видел. Два окна выходили в тот самый аккуратный сад, у стены — деревянный стол и стул, а в углу примостился старенький, но ухоженный телевизор. Над кроватью висел ещё один ковёр — здесь это, видимо, традиция. В комнате пахло чистотой и ещё чем-то неуловимо домашним.
— Располагайся, — сказал Эрвин. — Отдыхай с дороги. Райнер, надеюсь, к ужину уже очухается. Если что — я на кухне.
Он вышел, прикрыв за собой дверь, и я остался один. Подошёл к окну, посмотрел на яблони, на соседские дома, на бескрайнее небо над этой маленькой деревушкой. Начиналась моя новая жизнь.
Прошло две недели.
Я гулял по деревне вдоль и поперёк. Изучил все тропинки, узнал, где находится единственный магазин, и даже подружился с местной собакой, которая провожала меня до дома Эрвина и Райнера и каждый раз надеялась на кусочек чего-нибудь вкусного.
Но больше всего меня поразили дети. Их здесь было видимо-невидимо. В каждой семье — по трое, четверо, а то и пятеро ребятишек, от грудничков до подростков. И все они постоянно торчали на детской площадке в центре деревни. Я сам не заметил, как начал там застревать. Сначала просто сидел на лавочке, слушая их заливистый смех и наблюдая за вечной кутерьмой. А потом втянулся. Мы строили куличики в песочнице (мои, кстати, пользовались успехом), играли в догонялки и прятки, и я с удивлением понял, что прихожу домой с самой настоящей, искренней улыбкой на лице.
«Может, мне тоже пора задуматься о детях?» — лениво размышлял я как-то вечером, лёжа на кровати и глядя в потолок. Мысль была дикой для меня, всегда замкнутого и сосредоточенного на себе, но она не отпускала.
В один из дней я решил пойти другим маршрутом, в обход, мимо крайних домов. И тут я её увидел.
Девушка копалась в огороде. Ловко и умело окучивала картошку тяпкой. На ней была ярко-жёлтая косыночка, короткие шорты и простая футболка, которая при каждом движении немного задиралась, открывая полоску загорелой кожи. Каштановые волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Она выпрямилась, убрала выбившуюся прядь и тыльной стороной ладони вытерла пот со лба. Солнце освещало её лицо, и оно казалось таким... живым.
И тут чёрт дёрнул меня за язык.
— Здравствуй, хозяйка, — выпалил я, переступая с ноги на ногу. — Я тут мимо проходил. Может, помочь чем?
Она выпрямилась и медленно повернулась. У неё были карие глаза — глубокие, тёплые, они словно переливались на солнце, меняя оттенок от золотистого до шоколадного. Лицо с лёгким, ровным загаром, аккуратные черты, чуть припухшие от работы губы. Я смотрел и не мог отвести взгляд.
— Здравствуй, — сказала она, и голос у неё оказался низким и спокойным. — Тебе заняться нечем? — она смерила меня оценивающим взглядом, и я, как дурак, просто мотнул головой. — Ну раз нечем, заходи, поможешь.
Я перелез через невысокий плетень и зашёл на участок. Мы работали молча, но я то и дело ловил себя на том, что украдкой поглядываю на неё. Как она ловко орудует тяпкой, как поправляет косынку, как сдувает с лица надоедливую муху. Каждый раз, когда она выпрямлялась, чтобы перевести дух и вытереть пот, моё сердце делало кульбит.
Когда с картошкой было покончено, она воткнула тяпку в землю и протянула мне руку.
— Меня Саша зовут. А тебя?
Я пожал её ладонь — твёрдую, мозолистую, но тёплую.
— Эрен.
Я обвёл взглядом огромное поле, усеянное картофельной ботвой, и не удержался от вопроса:
— Саша, а зачем тебе столько картошки?
Её глаза вспыхнули. Честное слово, она засияла, как два маленьких солнца. Это был настоящий, искренний восторг.
— Я обожаю картошку! — выпалила она, и голос её зазвенел от счастья. — Я могу говорить о ней часами, днями, ночами напролёт! А какие блюда из неё можно приготовить! Пальчики оближешь! Драники, зразы, клёцки, запеканка, картошка фри, картошка в мундире с селёдочкой... М-м-м!
Я смотрел на неё и не мог поверить. Я, вечно угрюмый и недоверчивый Эрен Йегер, слушал этот восторженный монолог и чувствовал, как где-то в груди разливается приятное тепло. Мне хотелось слушать её снова и снова.
— Я могу как-нибудь зайти вечером и попробовать что-нибудь из твоей знаменитой картошки? — спросил я, и она засветилась ещё ярче.
— Конечно! Приходи завтра. Я буду драники делать. Со свежей сметаной. Это самое вкусное, что есть на свете, — глаза её мечтательно затуманились.
— Договорились, — кивнул я.
Мы проговорили до самого заката. Сидели на лавочке возле её дома и болтали обо всём на свете. Она рассказала, что приехала сюда два года назад, живёт одна. Родители в городе, обещали приехать, но так и не собрались. Я рассказал про Зика, про нашу дурацкую ссору, про Эрвина и Райнера и про то, как я оказался в этой глуши.
Когда солнце почти скрылось за горизонтом, мы попрощались. Я шёл домой и чувствовал, что настроение, и без того хорошее после прогулок с детьми, стало просто невероятным.
На следующий день я пришёл к ней на драники ровно в шесть. Она ещё хлопотала у плиты, и в доме стоял умопомрачительный запах жареной картошки и топлёного масла. Я снова вызвался помочь — почистил ещё немного картошки (теперь я знал, что это священнодействие), пока она отходила к плите переворачивать румяные драники.
Когда всё было готово, а стол накрыт, Саша поставила передо мной чайник. Травяной чай тёплым паром поднимался над кружками, и от него пахло так приятно и сладко, что хотелось закрыть глаза и просто вдыхать этот аромат. Мята, ромашка, ещё какие-то луговые травы — всё это смешалось в удивительный букет.
Я откусил кусочек драника и чуть не застонал от удовольствия. Они были настолько нежными, что буквально таяли во рту. Хрустящая золотистая корочка, мягкая серединка, лёгкий привкус лука и сметаны... Я никогда в жизни не пробовал ничего подобного. Обычная картошка, а превратилась в кулинарный шедевр. Мне захотелось попробовать всё, что она умеет готовить, и обязательно принимать в этом участие.
Саша ела спокойно, с аппетитом, но без моей жадности. Я поймал себя на том, что смотрю, как она жуёт, как отпивает чай, как улыбается своим мыслям. В уголке её губ осталась капелька сметаны. Мне безумно захотелось провести пальцем, нежно стереть эту капельку и... и съесть её? Или поцеловать Сашу прямо в это место? Я отвёл взгляд и уставился в свою пустую тарелку, чувствуя, как щёки начинают гореть.
— Спасибо тебе, — сказал я, когда с едой было покончено. — Что накормила и напоила. Это было невероятно вкусно.
— Не благодари, — она улыбнулась, собирая тарелки. — Ты тоже принимал участие. Без твоей помощи я бы провозилась до ночи.
Я помог ей убрать со стола и, стоя у раковины, наблюдал, как она моет посуду. Её движения были лёгкими, привычными, домашними.
— А что это за чай такой? — спросил я, вдыхая аромат из своей кружки. — Очень приятный.
Она обернулась, вытирая руки о полотенце.
— Это мята. Я всегда сушу её на зиму. Она и полезная, и вкусная. Но собирать лучше, пока не зацвела — тогда аромат сильнее.
Мы ещё немного поговорили о травах, о погоде, о том, как здесь красиво летом. А потом я попрощался и ушёл, унося с собой тепло её дома и вкус драников на губах.
***
Так и началось моё лето в этой деревне.
Каждое утро я просыпался и первым делом шёл к Саше. Сначала просто помогать, а потом... Потом это стало необходимостью. Я прибивал ей полки, вешал занавески, чинил шатающийся стул. В огороде мы работали вместе — я полол грядки, пока она поливала, или наоборот. Готовили мы тоже всегда вдвоём. Я чистил картошку, резал овощи, учился замешивать тесто для её знаменитых пирожков.
Мы постоянно смеялись. Шутили друг над другом, рассказывали истории из жизни, спорили о фильмах и музыке. Мы пачкали друг друга — то землёй в огороде, то мукой на кухне, — и с визгами бежали на речку отмываться. Местные бабушки качали головами и смотрели на нас как на ненормальных, но нам было всё равно. Мы были счастливы.
А по вечерам мы сидели на её маленьком диванчике и смотрели телевизор. Какие-то старые фильмы, музыкальные каналы, новости, которые нам были совсем неинтересны. Я смотрел на её профиль, освещённый голубоватым светом экрана, на её милое лицо, на то, как она иногда покусывает губу, переживая за героев, и чувствовал, что не хочу это терять. Никогда.
Ещё мы гуляли. Исходили всю деревню вдоль и поперёк. Однажды забрели в старый амбар, где хранили сено для коров. Огромные тюки, сухая трава, запах лета, застывшего во времени. Саша с визгом забралась на самый верх и начала прыгать, как маленький ребёнок.
— Эрен, иди сюда! Это так классно! — кричала она сверху, и глаза её горели, как звёзды в ночном небе.
Я отказался, сославшись на то, что мне и снизу хорошо. Я просто стоял и смотрел, как она купается в этом сене, как смеётся, как ловит ртом сухие травинки. А когда она, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, вся в сене, спрыгнула вниз, мне пришлось вытаскивать сухую траву из её волос.
Наши лица были слишком близко. Я чувствовал её дыхание, видел каждую ресничку, каждый веснушчатый след на её носу. Румянец на щеках делал её ещё красивее, если это вообще было возможно. Я почувствовал, как жар приливает к моим собственным щекам, и поспешно отвёл взгляд.
Я никогда не испытывал такого светлого, такого тёплого чувства. Ни к кому. А теперь я ловил себя на том, что просто смотрю на её улыбку и уже счастлив. Что сидеть рядом, прислонившись плечом к плечу, для меня важнее любых слов.
***
Однажды она готовилась к какому-то празднику. Я застал её за плетением венков из полевых цветов, разложенных на столе.
— У нас завтра праздник, — объявила она, поднимая на меня сияющие глаза. — Иван Купала называется. И ты идёшь. Без отказов! — она погрозила мне пальчиком, но глаза её смеялись.
Я поднял руки в шутливом жесте капитуляции.
— Сдаюсь, сдаюсь. Приду. А что за праздник?
— Это старинный славянский праздник, — Саша отложила недоплетённый венок и уселась поудобнее, готовясь к лекции. — Его празднуют молодые люди и пары. Поют песни, жгут костры, прыгают через огонь. А ещё девушки плетут венки и пускают их по воде. Это в память о парах, которые создали семью, и на счастье тем, кто ещё ищет свою любовь.
Я представил, как Райнер плетёт венок для Эрвина, и еле сдержал улыбку. Картинка была до того уморительной, что я фыркнул.
— Интересный праздник, — сказал я, разглядывая её венок. — А можно я примерю твой?
Она замерла. Румянец медленно залил её щеки, шею, даже кончики ушей. Она отвела взгляд, но я осторожно взял её за подбородок и повернул к себе.
— Мне нравится твоё смущение, — тихо сказал я.
У меня перехватило дыхание. Саша смотрела на меня таким тёплым, нежным взглядом, что внутри всё перевернулось. Я хотел поцеловать её. Прямо здесь и сейчас. Но сдержался. Отпустил подбородок, сделал шаг назад, восстанавливая сбившееся дыхание.
Саша так и стояла, глядя на меня с лёгким шоком и надеждой в глазах.
***
Праздник Ивана Купалы выдался на славу.
Мы пришли все вместе — я, Саша, Эрвин и даже Райнер, который наконец-то выздоровел. На поляне у реки уже собралась почти вся деревня. Девушки в ярких платьях, парни с гармошками, длинные столы с угощениями.
Саша сразу же усадила нас плести венки. У меня, как и у Райнера, ничего не получалось — цветы разбегались в разные стороны, стебли ломались, конструкция разваливалась. Мы с Райнером переглянулись и синхронно вздохнули, вызывая смех у Саши и Эрвина. Но благодаря их терпению и помощи дело пошло на лад.
Молодые люди пели старинные песни про этот праздник — про любовь, про воду, про огонь, про цветущий папоротник, который приносит счастье. Девушки, закончив плести, надевали венки друг другу, а потом и парням.
Саша подошла ко мне с венком в руках. Её глаза блестели в свете заходящего солнца.
— Можно? — тихо спросила она.
Я молча наклонил голову, и она осторожно надела венок мне на макушку. Цветы пахли летом, мёдом и ею. А потом я взял второй венок, который она сплела для себя, и так же осторожно надел ей на голову, поправляя выбившиеся пряди.
Вокруг пели и смеялись, кто-то уже бежал к реке пускать венки по воде. А мы стояли и смотрели друг на друга — двое в венках из полевых цветов, и, кажется, весь мир замер вместе с нами.
— С праздником, Эрен, — прошептала Саша.
— С праздником, — ответил я, беря её за руку.
И мы пошли к реке — пускать наши венки на счастье. И мне больше ничего не надо. Только она, девушка которая любит картошку.
