Граница дозволенного

Первые пару месяцев прошли ужасно. Я сидел облокотившись спиной о стену одной из многочисленных небоскребов. Проходящие мимо уличные кошки никогда не упускали шанса зашипеть, с вздыбленным мехом, а спустя пару минут как и все остальные сородичи, убежать. Дальше по своим кошачьим делам. Может быть отловом мышей, выпрашиванием еды или простым ежедневным прогулом по заборам и крышам немногочисленных, старых домов в неблагополучных районах, где жили лишь пожилые, коим жить оставалось от силы дня два или люди, чьи жизни не задались и теперь они вынуждены гнить до последнего в здании, что казалось разлагалось вместе с его жильцами. Медленно теряя последнюю нить, связывающую их с реальностью. У кого то она уже лопнула на две части. Люди с деменцией, у которых перед кроватью плачут вся их родня или же какой нибудь очередной бездомный, на чью смерть было бы всем плевать. Или же я. Чёрный гроб, с белой обшивкой и большим крестом на крышке, на который было обращено лишь два взгляда. Святого отца и матери, что казалось смотрела холоднее рядом стоящего человека, что он ни разу не встречал, но который уже смотрел с тоской. Иван не погиб кем то известным. Он умер с огнем, что сжёг последние сомнения и воспоминания о нем. Он умер наивно желая встретить покой на той стороне, даже зная то, что скорее всего попадет в ад. Но нет. Он не попал в ад. Он попал на улицу, где сейчас перед ним гуляли люди. Некоторые торопились, переходя чуть ли не на бег. Вторые лениво тащились, весело общаясь со своей компанией. Вот прошёл ребенок, взглянув на него раз, прежде чем пройти, прижавшись к материнской ноге поближе. А вот котенок, что кинулся вон за вторым, что убегал. Все куда то шли, не замечая его. И не то чтобы он хотел был замеченным. Было уже нечего хотеть. Да и смысла как такового не было. Зачем мёртвому что-то? На восьмой месяц я встал. Ноги не заболели, хоть и дрожали, и немели из-за отсутствия какого либо движения на такой большой срок. Мне было некуда идти и в то же время все двери были открыты. Я сидел с людьми на сеансах терапии, стоял у хирургов во время операций и около патологоанатомов во время вскрытий. Быть может, на этом столе когда-то был и я, хоть то и маловероятно. Зачем кому-то узнавать причину смерти, если та была видна и на глаз? Да и кому нужен какой-то безымянный мальчик, чью фамилию даже не удосужились написать на камне под которым уже как больше полугода то, что от него осталось было погребёно и обнято землёй с её обитателями. Он ходил за котами по заборам и по крышам. Сидел за столом в красивых новостройках, слушая важные переговоры, что не мог разобрать, но все же жадно вслушиваясь в каждое слово, что было сказанно на родном, но ни как не желали укладываться в голове. Он знал каждое слово и слышал его, но не мог сделать никаких выводов или осмыслить речь. Он, кажется, перестал её понимать. Через год я смотрел на фигуру, сидящую перед моей могилой, что была чуть ли не самая безобразная среди всех. Неухоженный и потрескавшейся камень, что грозился распасться на куски сию минуту и цветы, которых уже не было, но я их помнил. Те завяли и сгнили ещё в первые недели от того что никто за ними не следил, зато сорняки с маленькими бутончиками радостно обвили надгробие. Моя фотка — единственная где я, хоть и робко, но улыбался, была разбита, с сетью трещин что закрывали глаза, будто специально стараясь прикрыть их. Андрей выглядел подавленно. В его глаза читалась не радость или бесчувствие от смерти ненавистника, а лишь тоска в перемешку с отчаянием, даже несмотря на то что он божился отвращеним к нему. По лицу парня было видно что тот старался как мог чтобы не заплакать, что у него в итоге не получилось. Он разрыдался, обнимая холодный безрельефный мрамор. Он не ответил тем же. Обычно когда они обнимались, Иван обветвлял свои худые, прохладные руки вокруг него и успокаивал, ведь Андрей приходил обниматься лишь тогда когда ему было плохо. Иных причин не было. Так трое и стояли. Человек, могила и её хозяин. Спустя пару лет, я смирился. Я останусь таким. Призраком, гуляющим по городу. Но теперь у меня было место. Я последовал с ним до его нового дома. Андрей не врал, он действительно нашёл новое жилье. И не такое уж и гнусное как он о нем отзывался. Не удивительно что он узнал о моей смерти лишь спустя год. Он в самом деле жил далеко от города. От меня. И теперь они вновь жили вместе. Иван не знает что до Андрея, но он обещал себе что никогда его не бросит. Вместе. До конца и после. Я невольно улыбнулся, сидя на подоконнике. Позади было открытое окно, что развивало мои волосы на легком ветру, что проходил в квартиру. Он заставил Андрея поежиться. Иван не обратил внимания. И вот так просто, он сидел с ним за столом, подперев подбородок локтем и наблюдая как тот ест, а вскоре готовит новые порции или наливает чай. Андрей всегда был любителем поесть! Лежал на подлокотнике около него когда тот смотрел фильмы, его любимый жанр — хорроры. Они всегда смотрели их вместе. Андрей скрывал страх за смехом и шуточками, а Иван давал тому к нему жаться, делая вид что не видит. Он отвечал на бубнеж блондина, что так и не отучился разговаривать сам с собой, хоть и теперь его ответы не были замечены. Все было как тогда — раньше. Он часто стоил вид, Что рука не дрожит, Что мертвое сердце не болит, И что улыбку возродит, Стоит лишь подделать вид. *** Я давно заметил что что-то не так. Квартира, в который никогда не было уюта казалось ещё более холодной. Я думал что не боялся темноты и то что она скрывает до того как навестил могилу. Но теперь, все на что я способен, стоять у коридора, глядя в темень, каждый раз задумываясь. А есть ли там что-то? Что-то пришло за мной домой. Что-то ужасное. Что-то, от чего мои руки начали дрожать на постоянной основе. Коже покрываться мурашками, будто чей то взгляд направлен на меня. Мигрени появляться чаще обычного, а паранойе, что прошла после переезда, вернутся. Это было кошмаром, что, казалось, только закончился Я чувствую себя неимоверно глупо, рисуя на полу круг из соли и расставляя свечи по периметру. Что бы это ни было, я хочу чтобы оно ушло. Я даже купил ту доску, чей принт имела кофта Ивана, что он так яро любил и носил на постоянной основе. Но пообщаться не удалось. Так что теперь я сидел в этом кругу и задавал вопросы пустоте. *** Я стою, смотря на Андрея, что сидел передо мной на полу со скрещенными ногами, в кругу соли. Мне хотелось смеяться от такого ребячество, но улыбка быстро была стёрта с моих губ, когда не смог переступить через белый круг на полу, что лёг туда как граница — неумолимая и окончательная. И тогда Иван понял, когда огонёк от свечей отразился в его блестящих от слез глаз, что не изменились с тех пор как были на фотке, что пламя большего размера поглотило и от которой ничего не осталось. То — что было единственным доказательством его существования. Мертвые должны быть мёртвыми. А живые, доживать свою жизнь, стараясь наполнить её как можно больше счастливыми моментами. Так что, он оставляет Андрея сидеть на полу и выходит из квартиры, оглядываясь в один последний раз. Андрей не должен страдать. Пора отпустить. Он будет жить, встретя старость со своим партнёром. А я, буду изредка наблюдать со стороны когда его нога будет ступать по той улице, где я буду сидеть там же, где и начинал. Я буду смотреть. За каждым възерошенным хвостом кота, за каждой забытой на лавке игрушкой и за тобой, в те редкие разы что ты будешь проходить мимо. Ты проживешь хорошую жизнь и попадешь в рай. И даже тогда, мы не встретимся. Я думаю это то чего я заслужил. Я останусь навеки тут. Но даже так, я буду улыбаться, хоть и со слезами на глазах. Я буду рад смотреть на тот как ты забудешь обо мне и обретешь радость, даже если ты меня и не видишь. Прощай!