Никаких чувств

      Авантюрин лежит на кровати в пижаме уже почти неделю.       Он взял такой редкий отпуск у Корпорации, и тратит его впустую. Его это не волнует. Рацио несколько раз говорил ему, чтобы он сходил погулять, но блондин отмахивался. Все, что он делает, это лежит на кровати и смотрит в одну точку, иногда прерываясь на чашку чая или походы в ванную комнату.       Рацио отпуск не брал. Каждое утро в 7 часов 20 минут он выходит из дома, и возвращается около 6 вечера. Иногда готовит ужин после работы, и перед сном читает. Часто поглядывает на Какавачу, но уже ничего не говорит.       Синяки под глазами последнего с каждым днем становились виднее, или так казалось.       Они почти не разговаривали, все диалоги всегда начинал Авантюрин, если это не бытовые темы, но блондин молчал, и казалось даже не смотрел в сторону Рацио. О чем-то думал, долго и тщательно.       Один раз в воскресенье вечером, когда Веритас собирался лечь спать, он не вытерпел и все таки спросил:       — Авантюрин, что-то случилось? — лицо его не выражало ничего, даже притворное беспокойство. Называемый наконец поднял глаза на собеседника. Он долго и пристально смотрел ему в лицо, разглядывая пряди, линию челюсти, нос. Все было знакомо, но не отдавало ничем. Последняя капля, принятое решение.       — Ты знаешь, мне кажется, я никогда не любил тебя по-настоящему.       Тишина.       Получилось это... никак. Авантюрин думал, он расплачется, он представлял слезы на своих глазах, он думал, что поменяет свое мнение. Но он сказал и ничего не почувствовал. Только слабый укол вины. Но он смотрел Рацио прямо в глаза и авгинова радужка не выражала ничего, кроме усталости и честности. Оба подумали, как бы все было, если бы это было признание в любви?       — Я думаю, все началось ещё в самом начале. Я думал, что ты мне нравишься. Очень нравишься. А потом я и сам не понял как, мы начали...встречаться? И я понял, что ты совсем мне не симпатизируешь. Мне с тобой не противно, но я не чувствую ничего. Я говорил с Топаз, и она сказала, что нужно только подождать. Но этого все не происходило. Я так и не влюбился в тебя, понимаешь? — он сжал простынь под ладонью и глубоко вздохнул, так, как будто долго не мог свободно дышать. И отвёл взгляд, вспоминая, — прошло столько времени, но я так ничего и не почувствовал. Прости меня. Я смотрел на другие пары, даже в фильмах, я видел, как они счастливы, и мне хотелось, чтобы это были мы, но я просто не мог. Прости, — неоновые глаза поблескивали, отражая лампу, будто вот-вот потекут слезы, но Авантюрин не выглядел печальным. Скорее, раскаивающимся. Он продолжил монолог, словно это история на ночь, — на самом деле, мне никогда не было дела, до твоих подарков, знаков внимания, поцелуев.       Рацио выслушал его тираду, немного помолчал, и вышел. Не резко, не гневно, просто встал и вышел из комнаты. Он думал, он пустит слезу, или расплачется, но вдруг понял, что ему совсем не грустно. Он не был задет. Ему не было дела, на самом деле. Он зашёл на кухню, захватил яблоко и принялся разрезать его на дольки.       Он никогда не чувствовал Авантюрина своим партнёром. Ни парнем, ни уж тем более мужем, никем. Он больше ощущался как сосед по комнате. Какавача никогда не кричал, не злился. Просто был. Наверное, им обоим стоило постараться.       Он вернулся в комнату. Авантюрин все ещё лежал на кровати и просверливал пустым взглядом сотую дыру в стене.       — Не вини себя, Какавача. Я тоже...никогда не любил тебя по настоящему. Веритасу показалось, что это был первый раз, когда он видел улыбку Какавачи такой искренней. Он не улыбался во все 32, не растягивал губы до ушей, но выражение его лица выражало облегчение.       А потом, на утро, Рацио не нашёл Какавачи в доме. Ни его, ни его вещей, ни даже кружки.       А потом, на утро, спустя несколько недель, оказалось, что Авантюрин умер. Удача покинула своего хозяина.       Он ушёл, и жизнь доктора никак не поменялась. Но Рацио уже никогда не забудет глаза последнего авгина.