Из тысячи людей

      Говорят, мы носим лицо человека, которого любили в прошлой жизни.       Ночные пивнушки Каварамати привлекали яркими жёлтыми огнями, что так выделялись под абсолютной чернотой неба: лучики электрических лампочек перекрещивались друг с другом, то подсвечивая завешенные громоздкими иероглифами вывески, то оставляя узенькие проулки между зданиями совершенно нетронутыми. Пьяные компании толпились около входа в по-японски традиционно стилизованные заведения, то перешучиваясь, то громко о чём-то споря. А я продолжал, точно заядлый гуляка, заглядывать в лицо каждой симпатичной хохочущей девушке.       Нет, она бы точно никогда не стала так.       Крохотный мостик через безумно мелководную речку: днём, если приглядеться, казалось, что до дна её можно достать лишь ладонью — но ночью всё смешивалось в неясную, чёрно-золотистую из-за лампочек пивнушек дымку.       — Здесь нельзя курить, — толкнул меня кто-то в плечо. По голосу, впрочем, и так было ясно, кто же именно.       — Да плевать, Саске, никому нет дела, — зажигалка чиркнула в руке, и вскоре вслед за её искрой вялым дымом потянулась сигарета.       — Родители будут в бешенстве, если узнают, что их драгоценный сын вместо учёбы в универе занимается такими глупостями.       — А ты, — затянулся я сходу особенно глубоко, чтобы замерли лёгкие, — не говори им.       Младший брат явно хотел ещё немного поспорить, но, похоже, увидев, как быстро тает зажатый между пальцами греховный элемент, решил дождаться следующего удобного случая. А пепел так красиво падал в воду.       — И вообще, ты вроде бы тоже на каникулы приехал, а не по барам шататься, — не упустил я случая поддеть и его в ответ.       — Кхм, — потому что этот дурак всегда так очаровательно хмурился: что в детстве, что сейчас. — Ну так, — решил точно по мановению ветра перевести тему, — не она?       И эти два несчастных слова повисли в воздухе. А хотелось бы, чтобы оказались сдуты этим самым ветром.       Не она.       Когда это всё началось? Я и сам не вспомню. В этот раз, кажется, я любопытства ради заглянул в какой-то местный храм и меня как поразило. В прошлый вроде бы гадалка нагадала. А до этого... какая-то старая книга с предсказаниями?       Впрочем, чем бы оно ни было, итог был всегда один: воспоминания возвращались резко и болезненно. Романтичные глупцы, рассказывая о любви, что проходит сквозь века, часто говорят, что мы рождаемся с лицом человека, которого любили в прошлой жизни. И ведь не врут.       Я — она, она — я. Уже не перечесть и не понять, кто или что было раньше. В прошлый раз её лицо принадлежало мне, а в позапрошлый — моё же было моим. И так по кругу. Из раза в раз. Из жизни в жизнь. Как ни беги — всегда настигнет.       Я помнил её лицо в мельчайших деталях: не только из-за бесконечных циклов, но ещё и потому что она чем-то напоминала меня. Волосы, цвет глаз, оттенок кожи — только черты мягче и женственнее. Точно моё собственное отражение.       Но если для этих самых романтичных глупцов, что слагают красивые сказки, такая любовь была точно нежное и тёплое прикосновение, на деле же она пахла табаком и пробиралась под кожу зябкими мурашками.       Я очень устал.       Сколько бы ни искал, сколько бы ни возвращал осколки прошлого — мне так и не удалось её найти. А когда я был ей, то не мог найти себя.       И ведь я даже не помню, когда всё началось.       Осталась только мысль: наставление, точно проклятье — найти непременно. Но что же связывало нас в далёком прошлом? Почему я не могу отпустить и забыть? Неужто она предала и я не простил? Или я предал, а она горько плакала? Что же произошло?       Но именно этот осколок прошлого — разбитое в крошки стекло.       — Брат? — позвал Саске, заметив, что я погрузился в раздумья как-то особенно надолго.       Сигарета давно догорела — остался только фильтр с золотистым ободком: обгаженный с другого конца чёрной копотью. Хорошо мне подходило.       — Пойдём, — потоптал я остаток ботинком и развернулся обратно в сторону бара.       

***

      Яркая вспышка в помутившемся сознании. Алкоголь не выветрился, но уже полностью отравил: ядовитые пары повсюду — они смешиваются с навязчивым ароматом моего же одеколона, скрипящим химозной чистотой запахом простыней отеля и чем-то ещё. Чёрные девичьи волосы точно перьями разметались по белой подушке. Жарко. И очень громко.       Она такая мягкая под моими пальцами. Но кто она?..       Лицо прикрыла — не могу разглядеть. Да и неважно, слишком хорошо, чтобы думать о каких-то мелочах.       Пьяный огонь жжёт всё горячее: ещё немного, осталось совсем чуть-чуть.       Она выгибается как-то особенно сильно — чёртова рука с лица наконец сползает...       Взрыв. В ушах звенит, точно разом взрываются фейерверки. Перегар должен сильнее защекотать ноздри, а дыхание — начать постепенно выравниваться. Но ничего не происходит. Кажется, я уже даже этот противный писк перестаю слышать.       Потому что на меня смотрит она.       Я окончательно спился или мне что-то подмешали в бокал?       Заплывшие от удовольствия — помутнённые, точно мои воспоминания о прошлом — тёмные, почти чёрные глаза: такие же, как у меня, но неразличимо другие. Довольная, слегка потерявшаяся в ощущениях улыбка — она всегда поднимала уголки губ так, почти по-кошачьи. И родинка у основания шеи — там же, где моя.       Моя...

***

      Так холодно. Как ни сжимайся, ни скручивай одеяло — ничего не помогает. Дождь хлещет за окном — снаружи буря.       А внутри?..       Пустота. Вязкая, тягучая, тёмная. Ну и пусть, зато тихая: не то что расшумевшийся ливень.       Хочется спать, а не можется — тошно, тяжко: наверняка алкашка не выветрилась. Ещё и эта холодина мешает.       «...и только попробуй нарушить обещание!» — забавно кривит губы девушка с закрученными в гульки волосами: заигрывает капризно, почти по-детски. «Не забудь, ты ведь поклялся!» — но образ почти сразу ускользает, оставляя лишь голос: словно роковой набат.       Я резко распахиваю глаза и подрываюсь на кровати, не понимая, где вообще нахожусь. Вижу комнату — обои, мебель, тени деревьев в этом чёртовом окне, — но ничего знакомого не могу различить.       — Ха-а-а... ха-а... — а в груди стучит: горячо, живо. Сам ведь жаловался, что холодина достала! Вот тебе, бойся желаний.       «Не забудь, ты ведь поклялся!»       — Забыл... — такая красивая, непокорная, дерзкая, — забыл, я... — та, чьё лицо я носил не одну сотню жизней: она была столь близко, но снова ускользнула, точно наказывая за давно потерявшийся во времени грех, — прости... я забыл... забыл... забыл...       Хочется зарыдать, а слёз нет.       — Хэй, Итачи, ты чего?       Голос. Это её голос!       — Я... — впиваюсь одичавшим взглядом в показавшуюся в дверном проёме фигуру: она стоит в растянутой домашней футболке, которую однажды выцепила из моих вещей и отказалась возвращать, с растрёпанными волосами, теперь уже короткими, постриженными теперь выше плеч лесенкой, с поначалу ничего не понимающим, но почти сразу смягчившимся взглядом.       — Опять кошмар приснился? — подходит ко мне: тёплая, мягкая, укутывающая в свои хрупкие объятия.       — Нет... — хочу как всегда поспорить, но почти сразу сдаюсь, — то есть, да... — я ведь бессилен перед этим резким фруктовым запахом шампуня, которым она пользуется до сих пор и пользовалась в нашу первую встречу: я тогда не мог понять, что за навязчивая сладость перебивает мои духи.       — Пойдём, — вроде бы не жалеет, — я уже завтрак приготовила, — но будто утешает.       — Да, пойдём...       Даже если я забыл, чем же согрешил когда-то, позволь искупить вину... я буду искупать её все следующие жизни, поэтому не оставляй меня больше.