Отблески яблони.

Оливия пригладила складки на льняном платье, чувствуя, как под тканью бешено стучит сердце. Ральф стоял у деревянного стола, демонстрируя Уильяму и Стефани правильный хват ножа для чистки артишоков. Солнечный свет играл на напряжённых сухожилиях его предплечья. -Кажется, я забыла салфетки в кладовой, — голос Оливии прозвучал неестественно высоко. Она двинулась к дому, спиной ощущая мгновенный, обжигающий взгляд. Ральф отложил нож. -Позвольте помочь, там тяжёлая корзина. - предложил Ральф. Тень старой яблони поглотила их, отрезав от смеха на лужайке. Воздух сгустился, стал сладким и тягучим, как сироп. Оливия обернулась, и её дыхание перехватило — он был уже в сантиметре, глаза тёмные, как спелая слива. -Я не могу… — начала она, но его ладонь уже легла на её щеку, шершавая подушечка большого пальца провела по нижней губе. Это был не вопрос. Его рот накрыл её с жадностью, которую она забыла. Грубые, умелые пальцы впились в ткань платья, сжимая грудь через хлопок, находили напряжённые соски. Она вскрикнула в поцелуй, вцепившись в его рубашку, сминая дорогой лён. Спиной она чувствовала шершавую кору дерева, а всем телом — твёрдый мышечный пресс, прижатый к её животу. Он двигал бёдрами, и сквозь слои одежды волна трения рождала слепое, неистовое удовольствие. Её ноги обвились вокруг его икры, подол платья задрался. Он издал хриплый стон, вдавливая её в дерево, ритм становясь беспорядочным, влажным шёпот её имени — единственными связными словами. Взрыв наступил внезапно: конвульсивная дрожь, приглушённый крик в его плечо, мокрое тёплое пятно, проступающее на её нижнем белье и его брюках. Они замерли, тяжело дыша. Его руки медленно разжали хватку. Вдали послышался голос Уильяма, звавший их к столу. Он не отстранился. Дыхание Ральфа, горячее и прерывистое, смешивалось с её вздохами. Запах его кожи — дым, соль и что-то звериное — заполнил её лёгкие. Большой палец снова провёл по её влажной губе, медленно, властно. — Этого не было, — его голос был низким, будто дробящим камни. Оливия кивнула, не в силах вымолвить слово. Но его рука, скользнув с её щеки на шею, намертво зафиксировала её на месте. Взгляд упал на тёмное пятно влаги на его льняных брюках — клеймо их греха. Жар снова пробежал по её животу. — В кладовой… салфетки, — прошептала она, чувствуя, как под платьем всё ещё пульсирует. Уголок его рта дёрнулся. Это не было улыбкой. Скорее, оскалом. Он знал. Знал, что она придёт. — Корзина и правда тяжёлая, — его пальцы впились в её талию, оставляя синяки завтрашнего дня. — Поможешь донести? Из дома донёсся звон бокалов. Смех Стефани. Они должны были вернуться. Но ноги Оливии онемели, а между бёдер всё пылало. — Ральф… — его имя сорвалось с её губ мольбой и приговором. Он наклонился, коснувшись губами её мочки, и прошептал так тихо, что слова стало осязаемыми: — Твои колени дрожат. Я чувствую. И тогда его рука опустилась ниже, ладонь прижалась к тому самому влажному пятну на её платье, и Оливия закатила глаза, подавив стон. Он просто держал её там, не двигаясь, заставляя чувствовать каждый стук своего сердца через ткань. — Они ждут, — он выдохнул ей в губы. — Улыбнись. И иди первая. Он отступил на шаг, освободив её из плена дерева и своего тела. Но его взгляд, тяжёлый и обещающий, говорил: это не конец. Это только начало того, что скрывает тень яблони.