Бред и погибель в Летнем замке

      Крылья достались ему от богов, в которых даже в их доме давно никто не верил, и принц драконьей крови теперь должен был пользоваться ими без зазрения совести и без оглядки на то, что сам девятнадцать лет назад получил имя в свете Семерых. Голова все еще гудела, но ныне от переизбытка свежего воздуха, что яростно вел бой с остатками винного перегара, который Дейрон Таргариен выдыхал не хуже своего змея, изрыгавшего пламя. Всего час назад он сорвался с места, не в силах выносить духоту своих комнат и мерзлый ужас сна. Летел и летел на юго-восток, пока не уткнулся в давным-давно обозначенную им самим границу, где зазубренные пики Дорнийских марок вгрызались в горизонт над Костяным путем. Холодный воздух на высоте тысяч футов хлестал в лицо, выбивая из легких последний перегар и заставляя слезиться глаза. Он и без того поплакать успел, чего греха таить: из свидетелей его душевного расслоения в небе был только Счастливый, единственный его союзник, уже не удивлявшийся летевшим в дымившие теплым паром уши потокам брани, что иногда, в самые плохие дни, а не сегодня, срывались совсем уж в истерику. В серо-сиреневых облаках он долетел до самой горной гряды, сделав широкий разворот над острыми скалами, где когда-то его предки жгли непокорных и непокоренных еще дорнийцев, а главный из них, его тезка, Дейрон Дракон, сложил свою дурную молодую голову вместе с короной Завоевателя, и повернул обратно, не добравшись до Черного Приюта. Полет немного проветрил его голову, но стоило когтям Счастливого коснуться мощеного внутреннего двора Летнего замка, а светлому камню под его лапами отозваться эхом, прокатившимся под высокими садовыми арками, как действительность вновь навалилась на плечи. Солнце только-только лениво выползало из-за горизонта, окрашивая покатые крыши отцовского замка в цвет крепкого дорнийского. Колонны тянулись одна за другой, словно ряды копий, отбрасывая на плиты длинные полосы мрачной утренней тени. Внутренний двор раскинулся под стенами Малой башни квадратом, куда свободно могла бы сесть пара драконов, — что зачастую и делалось на радость принцу Мейкару, — и еще осталось бы место для стоянки небольшого войска, но большую часть пространства занимал сад с аккуратными рядами темно-зеленых и стройных кипарисов, что кое-как прижились на скудной земле и чередовались с густыми кустами роз и поганой дорнийской растительности, которая нравилась приезжим леди, старым подругам леди Бет или королевским фрейлинам, и наводила страх на просторских садовников. Двор уходил в сад постепенно, и между клумбами вились светлые дорожки, выложенные гладким камнем — дальше росли лимонные деревья, гранаты и жасмин. Утренняя роса еще висела на их листьях. В центре двора был выкопан пруд, в котором изредка, пока не были расстреляны из лука его милым младшим братом, и птицы появлялись, но поодаль от него на равных расстояниях все равно журчали небольшие фонтаны: вода в них стекала картавым серебряным шепотом, а подпирали чаши маленькие игривые драконы, хватавшие друг друга за хвосты. Одного такого же, гораздо менее холодного, Дейрон только что, спугнув пару стражников, посадил аккурат напротив, под широкими, с тонкими резными переплетами, окнами: у первой балюстрады, отделявшей двор от сада. Дейрон отстегнул ремни, удерживавшие его в седле, и сполз по боку Счастливого. Ноги коснулись вновь показавшейся зыбкой после яростной пляски воздушных потоков над Марками земли, каблуки стукнули о камень, и он оправил плащ, сбрасывая капюшон. Рукав зацепился за крепление драконьей упряжи, и он рванул его, а затем волна жара на миг окутала спину, заставляя его выпрямиться. Дракон, раскрыв и закрыв жерло пасти, будто в зевке, сложил крылья с сухим шорохом сворачиваемых знамен и лениво потянулся, вонзив блестящие когти в щели между плитами. — Sȳrī aōla glaesā. — Дейрон погладил его большую голову ладонью, привалившись плечом к горячей чешуе. — Azanto mīsvoso jomīsiās quptyro bē ēdrussia daor. Jaehossas, rōvēgrie istas, Biarys, yne pāsās, va glaesot dōri hēnkī guēsī ūndetan. Пальцы правой руки сами нащупали на поясе флягу, и привычный щелчок пробки, удерживаемой тонким кожаным ремнем, будто бы снова заставил ящера закатить глаза: не одобряя поведения горе-всадника, Счастливый недовольно и надменно фыркнул, выпустив дым ноздрями, тяжелые веки дрогнули и яркий желтый цвет радужек, в котором Дейрон видел отражение своей бледной и кислой рожи, на миг пропал, сменившись черными белками. Глоток обжег Дейрону горло, вернул уму миг ясности. Странно, ему все еще было немного странно и неуютно. В последнее время его преследовали видения, сильно уж отличные от тех, к каким он привык: в них был незнакомый замок, конечно, он смог разобрать по оранжевым гербам замок Эшфорда, но к чему бы мертвым богам посылать ему эти глупости? Во снах, что преследовали его уже несколько ночей, казалось, что он был жалким посмешищем в грязном плаще, еще жальче того, что он представлял из себя ныне, которое в тот самый Эшфорд тащилось, хотя в глаза он его стен не видел, даже в полетах. Ему снилось, что драконов не было, что они вымерли, превратившись в пыльные черепа в подвалах замка его деда, дополнив старые, и в тех снах он был один, проживая чужие будущие и прошлые жизни, — был просто пьяницей, которому отсекли половину уха и смели размазать по турнирному полю. Может, и убили, почем ему было знать. Пьяницей он и без того являлся, но никогда не участвовал в настоящих турнирах, если не считать таковыми игровых съездов во дворе с Эйрионом, оглушительно над ним хохотавшим, или тех унизительных встреч в Красном замке, где отец требовал от него всей возможной доблести в том, чтобы свалиться с конской спины под ударом копья Валарра. Незабываемый вкус песка и крови отчетливо возвращался на язык всякий раз, когда он только глядел в сторону оружейного двора. Влезть на коня, затолкать самое неподходящее для подобного занятия тело в доспехи, вцепиться в копье, что всегда казалось уж слишком длинным, неповоротливым, словно он пытался фехтовать корабельной мачтой, кое-как не выронив то из дрожавших пальцев… само собой: его обыкновенное дело, досуг. Ирония была бесценна и глупа. Неужели первые на его памяти сны, что ничего не значили? Тот рыцарь, показалось, или был другом маленького Эйгона?.. Дейрон тяжело вздохнул, и невеселый звук потонул в утробном рокоте, исходившем из груди Счастливого. Еще раз он приложился к фляге, и далеко не лучшее дорнийское вино, отдавшее на вкус пережженным сахаром, на мгновение заглушило запах серы от дыхания змея. — Valāzma Dunk, — прошептал Дейрон дракону, пробуя имя, которого никогда не слышал наяву. Во сне оно обжигало. — Valāzma Dunkan hen Bōsājo lentrot geralbro groziot mirriot. Sȳz ziry issa, sȳz, — повторил он за голосом брата, — kempēgrie issa daor, tolvȳn Aerion gōntas. Sīlāvose, hae bekys istis… — Он не стал заканчивать: Счастливый уже не слушал. Отец бы не допустил до общества младшего сына такого лопуха даже в дурном сновидении, убедил себя Дейрон: тот был высоченный и нескладный дурак, дурнее Флориана на вид, с честным и глупым взглядом. Во сне он чувствовал перед ним странную вину, перемешанную со страхом, будто этот великан был спасителем и предвестником конца всего их рода разом, во сне — был или не был, но в грязи принц крови дракона, никакого дракона не имевший, валялся именно из-за его вмешательства в жизнь королевского дома. Кого еще он видел? Принц Бейлор, отец и засранец Эйрион, рыцари Королевской гвардии — все те же лица, и среди них одно новое. Пялившееся на него с высоты так, как не следовало бы простолюдину, о чем можно было догадаться по его дворняжечьему лицу, корявым зубам и дерьмовой броне, вообще смотреть на принца Таргариен. Память, украденная у другого человека, более или менее достойного, или у него самого из мира, где весеннее небо было пустым и серым, так и чесалась под звеневшим поутру похмельным черепом. Дейрон запустил пятерню в волосы, остервенело потер затылок, но избавиться от дрянного чувства никак не смог, лишь приведя в беспорядок и так колтун на голове. Что же… не выцарапать заразу мыслей ногтями, так затопить в вине. Счастливый сильнее прижал аметистовое крыло к боку, словно отгораживаясь от тоски всадника, сделал грузный шаг в сторону, сместив тело подальше в обиде. Тревог и печалей, что Дейрон носил в себе и, от отсутствия иных вдохновленных слушателей досаждая ими ему, зверь подолгу не выносил, верно, полагая в том унижение для своих благородных ушей. Дышал он ровно и тяжело, с присущей ему глуповатой гордостью, от Дейрона отвернулся, клацнув зубами, и уложил красивую голову на лапы, заставляя розовое утреннее солнце расцветить его золотистые рога. Прав он был в своем презрении: дракону не пристало слушать скулеж о призраках, бродивших где-то в Просторе со щитом, на котором красовалось дерево с падающей звездой. Он закрыл глаза, обратившись мерно дышавшей фиолетовой горой, и Дейрон отступил. Побрел в сторону сада, стараясь шагать тверже для невидимых взглядов. Он нашел уединенную скамью из светлого камня, зажатую между двумя плотными кустами с белыми цветочками, чей приторный аромат сейчас был необходимой пыткой. Усевшись, Дейрон по-хозяйски закинул ногу на ногу, оплетая пальцами колено: принц, решивший встретить рассвет в раздумьях, благородный наследник четвертого королевского сына… если только не вглядываться в покрасневшие глаза и не принюхиваться к прилипшей к нему гари драконьего дыхания, которую неискушенные звали драконьей вонью. На клумбах неподалеку уже копошились девицы — компаньонки его сестер, младшие дочки местных рыцарей. Они расстелили покрывало и, все поправляя юбки, переговаривались вполголоса, хватая красивые витые плюшки из маленькой корзинки, из которой в утренний воздух поднимался пар. Дейрон, прикладываясь к фляге, наблюдал за ними с ленивым прищуром, ища умиротворения и отвлекая течение мыслей. Тишину вскоре бесцеремонно нарушил торопливый топот. В сад, бодро направившись именно к нему, щурясь от утреннего солнца, выскочил худощавый и вытянутый мальчик-стюард в черно-красной ливрее Великого дома, к которому Дейрон, по несчастливому стечению обстоятельств, принадлежал. Запыхавшись, он отвесил никчемушный при нем поклон. — Ваше высочество! — Мальчик замер по струнке. — Простите за беспокойство в столь ранний час, принц Дейрон, но я… меня послали отыскать вас. — Ты справился, — отозвался он, прикрыв глаза и не повернув даже головы. — Да, Ваше высочество. Леди Бетани, — выпалил слуга, проигнорировав сарказм, — выразила крайнюю обеспокоенность вашим отсутствием в опочивальне и желала видеть вас. Она… она уже дважды спрашивала с часа соловья и весьма взволнована! — Вот как, — только и хмыкнул Дейрон. С места он двигаться не собирался, не выслушав должных аргументов. Будто милая леди Бетани сама не могла сложить два и два и не являлась той, кто прекрасно знал, какие именно демоны гнали его в драконье седло ни свет, ни заря. Он улыбнулся мальчику, и улыбка вышла натянутой и безразличной. Тот нервно качнулся с пятки на носок, поборов, судя по непонятной судороге, порыв сунуть в рот палец или закусить губу. — Мой принц… — В конце концов мальчик просто кашлянул в кулак. — Леди Бетани. Она… — Он храбро предпринял новую попытку: — Прошу прощения, Ваше высочество, но леди Бетани… Супруга ваша изволит гневаться. Она необычайно недовольна. Дейрон закатил глаза. Его дорогая супруга изволила недовольствовать и гневаться по десять раз на дню, но на гнев то состояние походило мало: Бетани в основном щурила или возводила к потолку свои огромные синие глаза, очаровательно причитала себе под нос, поминая Семерых через слово, и ломала руки, после многократно извиняясь за «проявленные волнения духа, недостойные вашего имени, муж мой». В странном сне, постигшем его нынешней ночью, где ему не хватало именно этой мягкой, чем-то удушливой заботы, никакой жены у него не было, там он был один, предоставленный самому себе и меху с вином, пока поле Эшфорда не сравнялось с землей, или не сравнялся с землей он сам. Здесь же за ним по пятам следовал обеспокоенный долг в белых шелках. — Что же именно она сказала? — Дейрон вежливо сложил пальцы домиком, все же оторвавшись от спинки скамьи и глядя прямо на стюарда. — Не стесняйся, мальчик, передай слово в слово. Я уверен, она была красноречива… Нравилось ему, что поделать, что у его жены был острый язык. Вспыхнуть она могла, как сухой хворост, и Дейрону было весело думать о том, как Бетани вновь ворвалась в его покои, едва забрезжил рассвет, и горестно вздыхала над его пустой постелью. Ему не хотелось лишать себя нечастого удовольствия услышать ее искренние изыскания. — Ну же, смелее, — подбодрил он, дернув углом губ. — Она помянула мою несчастную печень? Стюард замялся. Голос был почтительным, и глядел он куда-то в сторону крепостной стены или сопевшего у той стены дракона, высоко вскинув подбородок, как приговоренный: — Нет, мой принц. Леди велела передать… — Он сделал паузу, подбирая тон. — Она сказала: «Мой благородный муж, вероятно, вновь ночевал на конюшне или прямо в стойле, — уши у мальчишки залились краской, но он продолжал, — возомнив себя конюхом». Еще… что вы вновь, простите, валялись в луже поглубже, дабы созерцать в ней величие своего драконьего рода, и она непременно прикажет слугам выловить вас из любой, где вы ни утопли… — Она ведь наверняка осеклась? — Дейрон уже смеялся. — Да, Ваше высочество, да. — Стюард заметно расслабился, видя, что гнев ему не грозил. — Сразу после того она назвала себя неблагодарной гусыней, которая смеет попрекать своего принца-дракона, и разрыдалась, уверяя, что ее излишняя чувствительность погубит вас обоих… Леди велела передать, что ждет вас в малой столовой. — Дейрон хмыкнул, но стюард еще не закончил, разошедшись: — Она также добавила, что если вы не явитесь к завтраку в подобающем виде, она лично прикажет вылить все ваши потайные… запасы, потому как Его высочество Эйрион, — заканчивал мальчик уже с мольбой в тоне, — той неделей проводил ее в погреб у Большой башни и сдал вас с потрохами. Дейрон приложил руку к груди, будто получил удар в самое сердце, криво усмехнувшись. Какое благородство — воевать с винными бочками старшего брата, используя в качестве оружия слезы его супруги. Паршивец втянул Бетани в свои интриги против его пьянства совершенно в своем духе, с изящной мелочной подлостью, завернутой в заботу о чести дома. — Довольно, — осадил он несчастного. — Ступай, передай леди Бетани, что ее принц-дракон найден. — Стюард облегченно выдохнул, но Дейрон добавил: — И что он вовсе не валялся в луже. «Сегодня нет, — вздумалось ему едко, — но, быть может, намеренно заползет туда к вечеру, чтобы осчастливить ее пуще…». — Как прикажете, мой принц! — закивал слуга, тонко пискнув. — Конечно! — Беги, мальчик. Не заставляй мою леди тосковать. Стюард поклонился, явно торопясь унести ноги, пока дремавший Счастливый не решил разгневаться вместо всадника, всегда милостивого к челяди и всепрощающего. Дейрон проводил взглядом его коротенький черный плащ, дождавшись, пока светлая макушка не скрылась за стволами деревьев и увитым плющом углом балюстрады. Поднявшись со скрипом затекших колен, он спрятал почти опустевшую флягу за пояс, бросил последний взгляд на притихшую стайку девиц на лужайке и, горемычно почесав короткую рваную щетину на шее, поплелся к замковым строениям. Снова он посмотрел на дракона, хоть подходить гладить уже не стал и даже по шее не хлопнул, как обычно любил, и зашагал прочь, слыша шорох длинного хвоста по брусчатке двора, пока тот вновь удобнее укладывался в самом неудобном месте, в ожидании, видно, позлить принца Мейкара непорядком и вновь через пару часов вытащить из замка Дейрона, чтобы тот уговорил наглое и ленивое создание вылететь за стены и свалиться на отдых где-нибудь на утоптанной поляне, облюбованной другими драконами. Медленно шагая по лестнице, он посмотрел на свои руки. Тонкие, нездорово бледные, привыкшие к поводьям пальцы, принадлежавшие всаднику дракона, но все еще с обломанными от нервов ногтями, все еще сухие, с мозолями, натертыми выдиранием пробок из мехов и походных фляжек, с иными от кубков и графинов. В мире без Счастливого руки его были бесполезны совсем, только и могли, что кубки да кружки хватать в ожидании очередной ночной горячки: там он был лишен последнего достоинства, заставлявшего окружающих прощать множество его пороков… Без дракона, что за волю он имел, что за призрак мог бы удержать и удерживал его?.. — Aōhi bartos ojughā, dārilaros Dāeros, — безжалостно констатировало небо, разбившись на разные, отличные одна от другой ноты. Голосов было четырнадцать, если бы он смог их сосчитать. — Sīr aōhon averilloma laehurlion drējī hīlilzi. — Кто здесь?! — обомлев, крикнул Дейрон. Голоса затихли так же внезапно, как и появились, оставив после себя кромешную тишь и невыносимый стук в ушах… пока через миг, что он зашатался, чуть не покатившись вниз по светлым ступеням винтовой лестницы, высокий рокот Валирии не сменился грубым, приземленным гомоном человеческой суеты: — …бедная вы драконья образина. Стыд-то какой!.. — возмущались над его головой добродушно. — Вмажьте ему, сир Роланд, в конце концов, эдак до ночи протянем! Глубоко вдохнув, Дейрон тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Отогнал. Вцепившись в гладкие перила, он выпрямился, расправляя плечи. Руки тряслись так сильно, что он был вынужден спрятать их в широкие рукава плаща, чтобы не смущать и так обеспокоенную супругу.

***

209 г. от З.Э., добрые Семеро… который же час?..

      — …мы с дюжину раз так делали, ежели не больше, сир, коли хотите! — рявкнул кто-то уверенно и дерзко. — Глядите. Мой принц? Ваше высочество, вашу же, простите мне, мать! — Оплеуха, приземлившаяся прямо на щеку, заставила заныть и зубы, и даже шею. — Ваше высочество, принц Дейрон! Чтобы прекратить мучения, более не получать по лицу, не слышать звона чужого голоса, а то был голос проклятого гвардейца Уилла, служившего в личной страже его отца, он простонал, крякнув и кое-как взметнув руку, салютуя о своем пробуждении. Можно было и оскорбиться, вздернув подбородок, состроить удивленную гримасу тому, что пусть, конечно, принцев дома Таргариен в их время развелось, как мух у свиной кормушки, это не означало, что самый бестолковый из них не был достоин быть возвращенным к жизни кем-то из братства Белых Мечей, по праву королевской крови… даром, что порядком разжиженной поганым крестьянским элем, что он хлебал последние несколько дней. Дейрон разлепил веки, щурясь от удара и от света, что забил прямо по глазам. Нет, надо же, вот и белая-белая, ослепительная броня королевского гвардейца, отражавшая свет из закоптелого окошка под самым потолком. В лицо ему пялился Роланд Кракехолл, а рядом, поблескивая в рассветном мареве уже более дешевым черным панцирем с небольшим четырехчастным гербом принца Мейкара, терлись трое домашних стражников: как раз Уилл, Джекс и… и третий, косой на глаз и рябой, точно задница марочной шлюхи, чьего имени он знать не знал. Выпрямившись во весь свой внушительный рост, сир Роланд, покачав головой не то с сочувствием, не то от брезгливости, громыхнул вновь, заставляя поутихший шум в голове подняться вновь: — Мой принц, — повторил он. — Ваше счастье, принц Мейкар в паре сотен ярдов… Что означало, через десять минут ему уже следовало бы начать молиться Семерым. Счастье счастьем, но его ли? Сколько же боги отвели ему, пока конь отца не вспорол копытами унылую лужайку у таверны?.. Свежий утренний воздух уже врывался в распахнутую дверь, обещая неминуемую головную боль, лишая его легкие привычного уже хмельного и душного пара. Величественный и чистый, словно свежевыпавший снег, сир Роланд, на мгновение раздвоился, превращаясь в двух огромных белых великанов, готовых раздавить за грех бессовестных возлияний. Оба они качали головой, оба брезгливо отодвигали носком сапога пустой кубок из-под стола, с недовольно поджатых губ обоих доносилось: — Поднимайтесь же. — Умолкните, умолкните, сир. Я пьян, но еще не оглох, — хрипло протянул Дейрон, сухо кашляя и хватаясь за край стола крепко, так, что костяшки побелели. — Прикройте рот, именем Матери. — От того, как дребезжал собственный голос, он поморщился. Он оперся ладонями в липкую тисовую столешницу, густо усеянную хлебными крошками и пятнами от вчерашнего — или позавчерашнего?.. — супа или рагу, чего-то мало отличимого от блевотины, предпринял героическую попытку принять вертикальное положение, и мир вокруг негостеприимно качнулся, точно палуба корабля. Сгорбившись, Дейрон посмотрел на свои руки: ногти были обломаны, а бледные до желтизны и иссушенные пальцы дрожали. Ничего нового. Он попытался сглотнуть, но в горле будто кошки нагадили, а потом старательно засыпали дерьмо сухим песком, и слюна его превратилась в вязкий мирийский клей. Таверна, особенно в свете, и впрямь была плачевным пристанищем, под стать ему. Пол был устлан опилками, давно пропитавшимися всем, чем только мог бы пропитаться пол придорожной харчевни, и где-то в углу копошилась крыса, такая же жалкая, как сам Дейрон, но куда более смелая, перебегая от бочки к бочке, не смущаясь присутствию королевского эскорта и брезгливым взглядам. Бревна, изъеденные червоточинами, стен потемнели от времени, щели между ними были забиты плесенью и проросшим внутрь плющом, единственным украшением помещения служили пучки засохших трав и связки рыжего лука, развешенные под низким, закопченным потолком, и за узкими стеклами клубился белый рассветный туман, лениво стелясь по лесной дороге, извиваясь меж корней и валежника белесыми змеями. Дейрон нащупал пол ногами, хватаясь за край стола, и рассохшиеся доски скрипнули. — Ну же, ну, — околдовывали его всей толпой, точно стая ученых воронов. — Ваше высочество. — Солдатская братия выражала крайнее нетерпение. В конце концов тот же Уилл бесцеремонно подхватил его под локоть, устав глядеть на медлительные судороги, какие он порождал вместо движений, и вторая его лапища в латной рукавице впилась в худое плечо Дейрона, когда тот выдернул его из-за стола, и ватные, непослушные ноги полетели за ним, как у куклы, какими играли его маленькие сестры. Рябой стражник хмыкнул, переглянувшись с Джексом. В глазах у них так и светилась усталость от очередного раза, когда пришлось выуживать королевскую кровь из кучи навоза — цедить по капле, отдирая его от канав и грязных полов, к которым он прилипал, упав. Дейрона то не задевало: у него не осталось сил на гордость, вся она вытекла в кусты и на обочину дороги вместе с первой пинтой эля, выпитой еще в первые часы их выезда из Летнего замка. К сожалению, он все еще был жив. К сожалению, его нашли, его собирались вести на понукание к отцу, и кошмары, от которых он бежал в туман винных испарений, никуда не делись и просто терпеливо ждали, пока бы он протрезвел. — Где мой плащ? Мой меч… где мой меч? — хлопая себя по бедрам, бормотал Дейрон, озираясь. — Погань. Прошу, если в вас осталось хоть капля милосердия, найдите вина, да найдите хоть глоток воды. — Обойдетесь… Они были ровесниками, этот щенок служил в гвардии не так давно и смело полагал, что раз одной из его обыкновенных задач являлось вечное вызволение старшего сына Мейкара из подобных этой богаделен, он имел право фамильярничать с ним даже в присутствии белого рыцаря. — …поверьте, отец ваш будет в восторге, судя по его речам. Принц Мейкар, — говорил он легко и в чем-то весело, словно поясняя незнакомцам, — желает видеть вас немедленно. Не станет он ждать, пока его наследник соизволит продрать глаза после недельного запоя, ведь знаете, терпение его… — Недельного?! — В ответ он получил кивок, и тут внутри все похолодело. — Где маленький Эйгон? — внезапно вспомнил Дейрон, озираясь по сторонам затуманенным взором. Если бы драконы могли потеть, его бы прошибло третьим потом. — Мальчишка… он был здесь, со мной. — Мы обыскали каждый угол. Хозяйка божилась, что драконьих принцев, окромя вас в обнимку с кувшином, было не видать. — Нет его здесь. Юного Эйгона никто не видел, — подтвердил белый рыцарь, и в голосе лязгнула сталь, которой не было нужды покидать ножны, чтобы напугать такого, каким был Дейрон. Зажмурившись, Дейрон судорожно вздохнул: страх оказался отличным способом протрезветь, хотя бы на долю секунды, лучше ушата холодной воды. Матерь милосердная, если Мейкар узнал бы, что он не просто отстал от эскорта по собственной дурости, а до кучи умудрился потерять младшего брата, то вытряс бы из него всю душу, а остатки пропитого туловища скормил бы собакам в Летнем замке под громкий хохот осчастливленного новым титулом наследника Эйриона… Эгг, Эйгон… Маленький, упрямый дурак, которого он мог потерять, оставить… где-то. В какой-то из тех дыр, что они проезжали. Или здесь, нет ли? Здесь, здесь… Сны, проклятые драконьи сны мешались с действительностью, превращая воспоминания в вязкое варево. Он ведь просил его, умолял: «Сиди тихо, мальчик», «Не высовывайся», «Не кричи», «Не пинай по яйцам старшего брата, которому всяко виднее, как для нас обоих лучше», пока отец не проехал бы мимо, пока тучи от пыли из-под копыт не рассеются… Едва ли наглец его слушался: даже не пытался изобразить покорность, а только бранил его. Бранить было за что, Дейрон, наверное, пугал его, кроме того, что отвращал и вызывал внутренний стыд. Ему снился рыцарь. Высоченный рыцарь, над которым кружил огромный живой дракон, затем — мертвым тяжеленным телом лежал мертвый-мертвый, Дейрону было плохо, он не мог выносить вида и одного дракона, а уж четырех трехголовых на знаменах отца, разноцветного на знамени брата, новых драконов, которые ждали его в Эшфорде в лицах дяди и кузенов, на их же стягах… нет. Однако теперь, оказавшись в свете всех последствий… Дейрон сам себе не завидовал. Его брат, принц крови с блестящей лысой головой, болтался неизвестно по каким дорогам, если не умер от голода, если не прятался по канавам вокруг, неизвестно, каким образом живой, если живой, неизвестно, в чьей компании, в чаще леса или на Королевском тракте, трясясь в повозке с черными братьями Ночного Дозора, может быть, грыз сейчас черствую корку или спал в обнимку с каким-нибудь бродячим разбойником, с тем самым огромным подонком, что ему мерещился, что соблазнил его рыцарским бытом и прелестями ночей под открытым небом, но сейчас ему нужно было спасать собственную шкуру и он был вынужден стоять, кое-как сохраняя осанку, пошатываясь, в центре загаженной залы, и сир Роланд из Королевской гвардии Дейрона Второго смотрел на него и кривился, словно под его белым плащом шевелились черви. Впереди ныне его ждал Эшфорд, разъяренный отец, «в паре сотен ярдов», уже «в сотне», и куча вранья, которую ему предстояло выстроить, чтобы не оказаться голым, пешим шагая, привязанным к коню Его высочества Мейкара. Мысли ворочались лениво, словно жирные угри в пруду Летнего замка, но страх перед отцом гнал их, заставляя сталкиваться и порождать искры отчаянной выдумки. Мальчик. Клятый мальчик, любимый маленький брат. Если он сказал бы правду, что просто нализался до очертения в первой же канаве, а малец сбежал, устав смотреть на его охмелевшую ухмылку, Мейкар сотрет его в порошок, втопчет в грязь у подъезда к таверне. Нужна была история, достаточно горькая, безусловно героическая и, самое главное, снявшая бы с него ответственность за пустую голову младшего брата… Мейкар превратил бы его жизнь в бесконечный парад позора, если… если не придумать что-то более возвышенное, что объяснило бы отсутствие младшего принца и одновременно оправдало его собственное состояние?.. Дейрон зашипел: в висок вдруг словно ввинтился раскаленный болт, когда Уилл, не церемонясь, дернул его за локоть, вышвыривая к выходу, пока сир Роланд с другими стражами, ворча и гремя доспехами, пошагали по узкой лестнице наверх, и ступени стонали и прогибались под их весом на пути к висевшей на одной петле двери в «лучшую» комнату таверны, где Дейрон надеялся спрятаться от всего мира и собственного предназначения. Привалившись плечом к косяку и стараясь не смотреть на солнечный столб, в котором плясали пылинки, он только вяло махнул рукой, отлепившись от плеча гвардейца. Стражники вернулись быстро, вновь громыхая сапогами по прогнившим ступеням и заставляя его морщиться звукам. Уилл тащил в охапке тяжелый плащ Дейрона, на ходу отряхивая, а рябой незнакомый гвардеец перекинул через плечо небольшой дорожный баул Эйгона и вещевой мешок, что Дейрон взял с собой сам: из одной сумы, небрежно завязанной, свешивался край другого тонкого шерстяного плаща, отороченного порыжевшим мехом, и выбивался рукав нарядного дублета с золотыми клепками на манжетах, а рядом так трагично и свисали парадные вещи, которые Эйгон должен был надеть на турнир, чтобы сиять истинным принцем крови перед лордом Эшфордом — теперь они выглядели как улики убийства или же, что для Мейкара было почти равнозначно, вопиющей халатности его непутевого старшего брата. Он вырвал плащ из латных рукавиц, торопливо накинул его на плечи, не трудясь защелкнуть пряжку, пытаясь скрыть дрожь в руках, и, пошатываясь, двинулся к выходу, когда в руки ему сунули еще и меч в промасленных багряных ножнах, что пришлось кое-как закреплять на поясе неслушавшимися пальцами. Поганый, бесполезный кусок доброй стали, что он, опасаясь глядеть на лезвие, даже не вынимал с самого выезда. Сейчас эфес, скромно и изящно украшенный некрупным бледно-зеленым топазом, показался ему холодным, как вечный лед Стены. — …меч-то ему на кой? — слышал он шепот за спиной. — Уж разве что обпереться, чтоб не качало. — Добро еще, — беззлобно отвечал Джекс, — ежели по дороге сам не напорется… Нет, он не любил мечей. Не сдался он ему, ведь и не опереться было: клинок его был коротким и одноручным, не дотягивая до пола в соревновании с его длинными ногами, и просто без толку бился о бедро. Гордо, сколько гордости в нем осталось, Дейрон смолчал, кое-как шагая. Дейрона вытащили на крыльцо, и яркое утро ударило по нему, как кузнечный молот по раскаленной заготовке: череп загудел, как якобы никогда не гудел, гудел и гудел так всегда и постоянно, что Дейрон всякий раз, быстро прощая мучения, забывал, насколько ужасным являлось это состояние. Выходя на ослепительный свет, он прикрыл глаза ладонью. Белесый туман, казавшийся из окна ласковой летней дымкой, на деле оказался сырым и кусачим, лип к лицу, забирался под расстегнутый ворот, вытягивая из-за плаща остатки хмельного тепла, что еще теплилось в его жилах. В нем текла кровь дракона, да только то не мешало извечно мерзнуть что зимой, что летом. Против затхлости харчевни, воздух, ударивший в лицо наотмашь, был отвратно чистым, лесным, пахнувшим росой и влажной землей, хвойными иголками да смолой, свежестью мерзкого трезвого утра, тонкими ледяными ручейками, бороздившими заросли, порхавшими бабочками, цветами, цветами, цветами — разными луговыми васильками и клевером, желтыми и яркими соцветиями, что прижимались к стволам деревьев… травой, взбитой копытами, утоптанной пылью дороги, нет, цветами и пакостным утром — новый днем, просыпавшимся лесом, дымом от таверны, боги, чертовым дымом, жареным жиром и кислым маринованным луком, копотью, конским навозом от конюшен, гарью, новой жизнью, новой похмельной тоской, новой горой дерьма, что только что живописно высыпалась из-под белоснежного хвоста скакуна сира Роланда… Дейрон глубоко вдохнул, и его вырвало. Начищенные до блеска поножи Кракехолла пострадали от брызг, но больше досталось собственным, давно привычным к подобному орошению, сапогам, и вывернутый наизнанку Дейрон успел лишь судорожно вдохнуть, хватаясь за дверной косяк, чтобы кубарем не свалиться со ступеней. Отражение солнца от нагрудника сира Роланда вонзалось в зрачки Дейрона раскаленной иглой. Он вытер рот рукавом измятого камзола, на котором еще сохранились следы былого величия в виде потускневшей золотой вышивки. Нужно было проморгаться, прийти в себя… постоять, не свалившись и не пропахав носом землю, подышать и явить себя отцу в лучшем виде. — Мы расспросили хозяйку, — шепнул ему на ухо Уилл, сегодня так и напрашивавшийся на лишение жалования, — пока сир Белый Меч силился вас распихать. Баба, кстати, ну и зад у нее, сказала, что вы… — Изволили предрекать конец света, не меньше, — закончил за него уж куда более привычный к господским причудам Джекс, кашлянув. — Клялись, что драконы падут с неба и сожгут Эшфорд дотла. Что ваш дракон, Ваше высочество, ко всему прочему… Дейрон прикрыл глаза. Сны, что липли к нему хуже похмелья, проказа, дрянь. Хамство латников, носивших герб его отца и смевших трепаться с ним, как с себе подобным от того, что он и на деле-то не был лучше их, не старался быть таковым, как Его бесподобное очертевшее высочество Эйрион Яркое Дерьмо, а только «выкидывал дурости», попадал в позорные передряги, разочаровывал… видел сны, нес бред вслух, пьяным, давая всей челяди и страже повод посмеяться над ним в рукав, а этим наглецам — повод ткнуть его в вежливой беседе. Сны, конец света: да он пил, чтобы не видеть их и не встречаться с драконами вновь. Драконы выматывали равно носясь над вулканами Валирии тысячу лет назад, так и летая над Королевской Гаванью или умирая от рук черни в Драконьем Логове, что в жизни Дейрон не видел целым, а во снах мог полюбоваться. Огонь. Кровь. Огонь в войнах и в радости, огонь в многолетней печали их дома. Огонь над зелеными полями, черные крылья, заслоняющие солнце, крылья, что подчинялись ему и слушали его, крики, лязг стали, похожий на лязг отцовской булавы, и кровь, всегда кровь, будто кто-то зазря вылил бочку красного вина прямо на траву — даже кровь драконов была алой и у членов его семьи, и у настоящих чешуйчатых змеев. За годы этих снов он все еще помнил боль дракона под собой, как свою, боль отца, боль дяди и кузенов, раны Эймона и Эйгона, слезы и кровавые слезы своего змея, и каждый арбалетный болт, веками вновь и вновь вонзавшийся в драконов его предков, сшибая тех с седел, убивая всадника, сохраняя дракона, едва ли наоборот… Душа его рвалась. Нынче же новые радости. Умирал он по-всякому, сгорал в родном доме в Летнем замке, по своей воле и по чужой падал на пики во рву крепости Мейгора, загибался от болезни, внезапной или долгой, один или в хорошей компании, протыкал шею на Железном троне, был просто отравлен, умирал мучительными родами, но умирал и на войне: убитый в драконьей схватке, сгоревший, получив меч или стрелу в глаз, утонувший у Харренхолла или в Глотке, разорванный и сожженный в пламени драконов разных родичей, хотя, как ни смешно, в основном, дядюшек, ломал кости сброшенный с неба в Дорне, задохнувшийся в горящем шатре или пронзенный мечом, стоя на земле без всякого дракона, умирал во чреве матери далеко-далеко в травяном море в Эссосе, в чертогах лордов Валирии или в знакомых замках на холме Эйгона или на Драконьем Камне… Однако на рыцарском турнире он еще не умирал, и однозначных знамен Эшфорда перед тем не показывали — этот раз уж точно был вещим, не имел ли он права перепугаться? Пошло оно все, взъярился Дейрон. Лицо его, впрочем, расцветила слабая и жалкая улыбка, новая из тысячи подобных, какие сегодня придется рассыпать на каждом углу перед отцом, перед принцем Бейлором, перед Валарром, лордом Эшфордом и всеми неравнодушными к его состоянию. Чуть сожалевшая, чуть невменяемая. — Надо же, — слова вытолкнули вместе с собой остатки духа вчерашнего эля. — Нет, не помню тако… — Его перебил гром голоса Кракехолла: — Ваше высочество, взгляните-ка. Он указал перчаткой в сторону извилистой дороги, где поднимая пыль, мерно покачивались на конях всадники под знаменами с четырьмя трехглавыми драконами королевского дома на черном поле. Мейкар Таргариен наступал, даже когда просто перемещался: праздной ездой назвать уверенную поступь его боевого вороного, как грешная ночь, коня было нельзя, пока тяжелый и неумолимый, словно скала, о которую Дейрон вот-вот должен был расшибиться, отец подбирался ближе, уже издали щурясь в его сторону и сверкая глазами. — Отлично. И ждать, видите, не пришлось… — Дейрон попытался поправить помятый камзол, убрал волосы за уши. — Ведите меня, помогите же. Только, — пробормотал он, опираясь на плечо гвардейца, чтобы не рухнуть, — если любите меня, скажите Его высочеству, что я был болен лихорадкой, я помолчу, рта не открою… Или что на меня напали разбойники, они были, были. Десять человек. Нет, двенадцать. — Не паясничайте. Если Его высочество удосужится спросить, мы скажем правду, мой принц, — сир Роланд сочувственно пожал плечами под доспехом, — что вы пили за троих наемников, а соображали за половину свинаря. Идемте. Пока гвардеец не взял его за шиворот и не потащил к отцу как побитую собаку, Дейрон покорно и жалостливо кивнул, опираясь на подставленный локоть, спустился со скрипучих ступеней. Птицы вовсю распевали свои глупые песни. Туман держался низко, обвивая копыта коней и сапоги людей, отец в нем приближался молчаливо и неотвратимо, точно снежная лавина, и грохот копыт по подсохшей грязи теперь отдавался в самой груди Дейрона: он видел, что Мейкар пришпорил коня, его суровое, словно высеченное из камня лицо обратилось к таверне и первым делом привычно разочарованный взор нашел его. Солнце золотило его суровое изрытое шрамами оспы, вырезая каждый, лицо, превращая короткую серебристую бороду в россыпь колючих искр, а длинные волосы, струившиеся за уши, — в блестящий жидкий металл. Взгляд тяжелых, темно-фиолетовых до ночной синевы, глаз обещал Дейрону долгие месяцы в самом сыром и холодном углу Летнего замка, плети, каленое железо и жизнь на воде с репой до конца дней: простой благодушной отцовской выволочкой было не отделаться. Натянув слабую улыбку, Дейрон попытался выпрямиться, но спина не слушалась, сгибаясь под тяжестью вины и похмелья. Испепеленный одним взглядом, чувствовал он себя голым, хотя на нем был вполне себе придворный камзол, даже относительно чистая рубашка, ворот которой даже не пострадал от возлияний, и бриджи — грязные, вонючие, недостойные даже того свинаря, подобно которому он соображал. Снова он постарался пригладить спутавшиеся волосы, в которых застрял, боги ведали, какой сор, и, опять глядя на свои дрожавшие руки, отчетливо понял, что лучше бы вчера выпил вдвое больше, и тогда, возможно, он бы просто не проснулся до самого заката и родительский гнев обрушился бы на неодушевленное тело. Осаженный конь Мейкара замер у самого крыльца, обдав Дейрона жаром, подойдя вплотную, и тень от огромного жеребца накрыла его, лишая последнего солнечного света. Пыль из-под копыт осела на плаще, во влажном тумане тут же обратившись грязными разводами по тяжелой ткани. Сир Роланд вытянулся в струну, салютуя принцу, но остался проигнорирован. — Мой первенец. Надежда моего дома, — так, что голос долетел до каждого куста и каждой белки в дальней чаще, произнес Мейкар. — Отец… — просипел Дейрон, вмиг потеряв голос. Он даже попытался изобразить подобие поклона, но ноги, сделавшиеся кусками сырого теста, подвели, и он едва не свалился. Ограничился вежливым придворным кивком. Принц Летнего замка окинул взглядом заплеванное крыльцо и, наконец, самого Дейрона, с головы до ног, медленно по всей его жалостливой помятой фигуре, видя, верно, сальные волосы, прилипшие к сухому лбу и обрамлявшие его впалые щеки, пятна на дублете, похожем на его собственный, бегающие, покрасневшие глаза, голубые и осоловевшие, как у никчемной статуи, какие сам Дейрон вместо зеркала привык видеть в отражении винной глади… — Светлого утра. В добром ли вы здравии? — вылетело у него. Дейрон сделал шаг навстречу. — Замолчи, — отрезал Мейкар, и одно слово пригвоздило Дейрона к месту. — Я сорвал эскорт, припек людей Эшфорда, огорчил твоего дядю. Я прочесал три деревни и пять постоялых дворов, пока искал своих сыновей, вздумавших позорить меня при наследном принце и деснице короля. Один ты, — выделил он, заставляя опустить голову, — вздумал позорить меня вновь, вновь. Где мальчик? Твой брат, Дейрон. — Отец наклонился в седле, перчатки скрипнули по поводьям, голос звучал прямо над ухом: — Если с его головы упал хоть один волос… — Нет у него больше волос, мой принц, — отозвался Дейрон, раньше улыбнувшись в пол, чем осознав причину своей улыбки. Головы он не поднимал, признаваясь: — Я побрил его. Башка у маленького брата была огромной, и на неблагодарное занятие он тогда убил больше часа и больше кувшина с вином, отлично заглушавшего мальчишеское нудение. Парень артачился, точно нерадивая овца, не желавшая прощаться с шерстью, с десяток раз обозвал его ложным рыцарем, еще больше ругался, топая ногами, но Дейрон, кое-как размахивая в дюйме от его головы на уровне своего пояса и не попадая по затылку собственной бритвой, был настойчив, то умоляя, то приказывая, то давя и угрожая, через миг сыпя обещаниями. Серебристые локоны, падавшие в солому, неуемная брань из уст ребенка — короткие вспышки. В голове пронеслись обрывки воспоминаний, липкие и путаные, подобно паутине, развешенной по углам в нужнике: лысая голова Эгга, прямо-таки сиявшая в свете огарка свечи, его нытье о воинской чести, которой в самом Дейроне, по славам брата, было меньше, чем в безголовой курице, попытки язвить его пламенем… и тот здоровый детина. Нет, поспешил он убедить себя, тот был во снах. Громила с лицом палача и руками, как два ствола дуба, который забрел сюда пару дней назад. Или то было вчера? Или не забредал он вовсе, а только мучил в сновидениях?.. Рыцарь и дракон, мертвый дракон и рыцарь, живее всех живых. Время, проведенное с элем и вином, сворачивалось в кольцо, кусая собственный хвост, смущало его память хлеще путаницы по ночам. Мейкар затих, и Дейрону, как бывало, показалось, что он слышал отчетливый скрип зубов. Как бы сейчас поднять на Его высочество взгляд и не помереть на месте ото льда в нем… — Куда, боги тебя забери, он делся после того, как ты посмел обрить его? — повторил отец, шипя. Дейрон передумал на него смотреть, изучая собственные сапоги. — Сделал посмешище из принца крови, пекло, Дейрон! Бросил его в этой дыре! Где твой брат?! Дейрон вздрогнул, потому что голос отца всегда действовал на него одинаково. Вслух оставалось невнятно выдавить покаянную речь, изобретенную на ходу и щедро сдобренную мычанием: — Эйгона нет здесь, — озвучил он наконец, — и мне неведомо, где он может быть. Их было… много. Дюжина. Десятка два, не меньше. Разбойники. — Измученный парами перебродившего ячменя мозг лихорадочно подсовывал спасительную ложь: — Или наемники, не разобрать… в сумерках все кошки серы, да все ублюдки — убийцы. Мы отбивались. Я велел Эйгону бежать в лес, спрятаться в чаще… но… Он… Его забрали, — голос окреп, приобретая хрипотцу, с какой он вымаливал лишний кувшин у трактирщиков, с какой врал женщинам. — Да, именно. Огро-о-омный рыцарь. Выше меня, выше любого из вас, сир Роланд. Ростом с медведя, и нравом, полагаю, такой же. Стражники, его выловившие, переглянулись с теми, кто прибыл с отцом, с промелькнувшим сомнением, смешанным с обыкновенным к Дейрону презрением. Сир Роланд вздохнул, подняв глаза на Мейкара, и не прочитал в его суровом выражении ни малейшего желания вести допрос, потому, пожевав губу, спросил сам: — Разбойник, еще и рыцарь? — уточнил гвардеец. — Вы, мой принц, конечно же, пытались его остановить? — Дейрон закивал головой, глядя на отца, но Кракехолл не закончил, уж не мог упустить возможности: — Сражались до последней капли… эля? — Следите за языком, когда говорите с принцем крови. Не сметь зубоскалить, — недобро бросил Мейкар. Взгляд, бивший по Дейрону, не потеплел. — Адское пекло, Дейрон. Постарайся, ради памяти твоей матери, не лгать мне прямо сейчас. Какой еще рыцарь? — Огромный, сказал ведь. — Он замахал рукой в воздухе, пытаясь изобразить нечто монументальное. — Здоровенный детина, никак семи футов, настоящий разбойник с большой дороги. Он назвался… не помню как, мой принц, не уверен, что назывался вовсе. Он схватил Эйгона, когда тот… когда мальчик пытался защитить мою честь! — Это он добавил для веса, хотя сам осознавал, как плохо прозвучал, и принялся давить дальше, не заботясь о правдоподобности: — Мой бедный, маленький брат… Я бросился в погоню, клянусь, но лошадь… моя лошадь пала, или сбежала… — Лошадка ваша стоит в конюшне, — меланхолично заметил Джекс. Союзник, чтоб его!.. — Живее всех живых, только местный недоносок конюший сообщил, что не кормлена с позавчерашнего дня. Густые брови сира Роланда сошлись на переносице. На отца и взглянуть было страшно. Дейрон зажмурился, руки его как были приклеены по швам, так и остались, он сутулился, переборов желание вцепиться пальцами в полы плаща и замотаться в ткань, как гусеница в кокон. Все же он выпрямился, насколько позволял звон в голове от яркого света. Скорбно замолчал, и то должно было выглядеть убедительно, как будто он никак не мог оправиться от пережитого ужаса, боролся с собой, усмирял внутреннего дракона, бившегося в трагедии и позоре. Если Мейкар поверит в его чушь хотя бы наполовину, Дейрон будет счастлив на несколько дней дольше, прежде чем не умрет из-за сна. Если же нет… Он сглотнул, и дрянное оправдание обрело форму: — Я выслеживал его пешком! Пешком, едва добрался сюда! — рявкнул он, и виски забило. — Да меня ударили по голове, вот, глядите, шишка! — Он ткнул пальцем в лоб, где и впрямь красовался багровый след от встречи с чьим-то кулаком или краем стола, он уже не помнил. — Отец!.. Наступила тишина. Сир Роланд издал подавленный стон, и гвардейцы замерли. — Мы едем в Эшфорд, сын мой, — бросил Мейкар, разворачивая коня. — Если твой рыцарь-разбойник существует, он наверняка направился туда. На турнир, — процедил он со сталью, поясняя, — стягивается вся шваль Вестероса. Мы найдем Эйгона, и потом, клянусь богами, я заставлю тебя выйти на ристалище… протащу за шкирку хоть через весь турнирный луг, чтобы каждый лорд Семи Королевств увидел, во что превратилась кровь дракона. — Он потер лицо, жмуря глаза. — Сейчас поедешь рядом со мной, — выбора тон не предоставлял, — уж на коне усидеть сумеешь? — Дейрон кивнул, и отец добавил: — Твой брат исчез из-за твоего пьянства, потому ты будешь трезв до конца турнира. Я позабочусь об этом. Живо. Дейрон кое-как взгромоздился на подогнанную лошадь, схватившись за луку седла. Желудок сжался с протестом, но на душе шевельнулось мрачное облегчение: первая часть вранья была принята. Теперь оставалось лишь молиться, чтобы Эйгон Таргариен не выскочил из ближайших кустов с криком: «Дейрон, ты опять напился!», разрушив его хрупкое спасение. — Как прикажете, отец. — Он едва удержал равновесие, толкая сапоги в стремена. В последнее пекло. Маленький лысый, как колено, Эгг наверняка уже нашел приключений на свою благородную тощую задницу… Лишь бы этот громила действительно оказался рыцарем, а не просто плодом его хмельной горячки, подумал Дейрон, с трудом взбираясь в седло: иначе конец ему, он никогда не простит себе уж настолько вопиющего преступления как причинение вреда королевскому принцу не только унижением его достоинства и лишением серебра волос. Что же, Эшфорд, а в нем огромный зверь, чье дыхание ночами несло в его постель гарь, от которой Дейрон мог отмываться часами. Именно от этого он бежал, именно это пытался залить, но туман над дорогой рассеивался из-за движения их отряда, а драконы никуда не уходили. Дорога была бесконечным наказанием. На смену головокружению пришел тяжелый свинец ясности: хмель уже не защищал разум мутной пеленой, а тело начинало в деталях докладывать о каждом нанесенном ему оскорблении. Копыта лошадей вбивали в затылок штыри, но Дейрон ехал, ссутулившись в седле, несчастнейшим образом вцепившись в поводья, и старался не смотреть по сторонам, не привечая красивых красок утреннего леса, стелившегося вдоль дороги. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь редеющий туман, был ярким до омерзения, а от блестящих светлых волос Мейкара по его лицу то и дело били слепившие блики. Хоть и обещал держаться рядом с отцом, но Дейрон, не желая терпеть разговоров или взгляда, скорее, плелся за ним, наблюдая широкую покачивающуюся спину и колыхавшийся плащ, укрывавший ноги коня почти до земли. Кобылу свою, тонкую и легкую рыжую красавицу, он давно приучил возить пьяное тело, и та не требовала ни команд, ни вонзенных в бока шпор. Позади него негромко переговаривались стражники. Они не слишком заботились о том, слышал он их или нет. — …принц Эйрион вовсю красуется перед лордовой дочкой. То настоящий дракон, сира Хамфри, — проговаривал незнакомый ему латник с благоговением, — вон свалил и вышел без царапины. Этот же… недоразумение. — Тише ты, — отозвался Уилл. В голосе у него не было и капли почтения: — Ну его, обоих. У Мейкара уши, как у рыси, чтоб тебя. Дейрон слышал все. Каждое слово жалило, но у него не было сил даже на то, чтобы обернуться и бросить колкость, хотя бы от того, что онн знал: они были правы. Он был разочарованием, облеченным в шелк и бархат, и единственным его талантом было предвидеть то, чего другие не могли, но эти видения были такими черными, что их хотелось только утопить на дне кубка, а не хвалиться. Эйрион, может, и хвалился бы. К полудню леса разомкнулись, и впереди, над кронами деревьев, выросли стройные башни замка, украшенные оранжевыми знаменами с белыми дисками солнца, — Эшфорд был именно таким, каким он видел его в своих кошмарах, прекрасно, — а под ними бескрайнее море разноцветных шатров, раскинувшееся на лугу. Город из шелка и знамен всех возможных цветов съехавшихся со всех концов королевства бойцов, будто праздничные шлюхины тряпки на бельевой веревке, — турнир, будь он проклят вместе с рыцарством и посетившими его благородными рыцарями, честью и грохотом копыт, о которых любил болтать Эйгон. Знамена Великих и малых домов Вестероса лениво полоскались на ветру: Тирелл, Ланнистер, Хайтауэр… и над всеми ними гордо парил трехглавый дракон Таргариенов. У въезда в лагерь на главных воротах их, как оказалось, уже ждала группа рыцарей. Один из них, в ослепительно белых доспехах, выделялся на фоне остальных, рука у него лежала на навершии меча, и поза выглядела бы непринужденной, если бы в ней не таилась опасливо натянутая струна. Белый плащ за его спиной подметал землю. Мейкар придержал коня, а его лицо, и так суровое, превратилось в маску. — Сир Доннел? — прогрохотал принц, выпрямляясь в стременах, вместо того, чтобы спешиться. — Мой принц. Простите, что встречаю вас с дурными вестями. В лагере, — замялся он, подбирая слова, — происшествие. Принц Эйрион… ночью на него было совершено нападение. Мейкар едва не вылетел из седла. Тень, упавшая на его лицо, была чернее его знамени, и на мгновение показалось, что принц Летнего замка сейчас просто сгорел бы в собственной королевской одежде от неподъемной тяжести разочарования, которую он тащил на плечах долгие годы. Бешенство его было безнадежным, Дейрону ли было о том не знать. Щелкнув языком, он вежливо и прохладно поинтересовался: — Кто посмел? — Какой-то межевой рыцарь, мой принц. Высокий, что та гора, простите, здоровенный лопух. — «Вот же вы, вот, сир разбойник…». — Он набросился на принца Эйриона, когда тот вершил правосудие над шайкой заговорщиков. Вашего сына… избили. — Будто того было мало, гвардеец, не поведя бровью, добавил: — Прилюдно. Несмотря на тошноту, Дейрона кольнуло любопытство, что быстро перешло к злорадству. Кто-то избил Эйриона, прекрасный принц с лицом бога и душой, полной отравленной кипевшей желчи, наконец получил по чести? Прекрасная, несбыточная мечта. Он посмеялся, растрепав и вновь пригладив волосы, за занавесом которых прятал улыбку, и в ответ получил новый озлобленный взгляд Мейкара и пару непонимающих сопровождавших, кому причина веселья была невдомек. — …в лагере, полном лордов, рыцарей и королевских гвардейцев?! — ярился отец, и негромкий голос был столь злобным, что Дейрон предпочел не слушать дальнейших «восторгов». — Напасть на моего сына?.. Семь преисподних!.. Под замечательное сопровождение из брани принца Мейкара они двинулись вглубь лагеря, мимо пестрых шатров и оглядывавшихся на королевских коней местных проходимцев. Вести из замка долетали обрывками, но общая картина складывалась быстро: дорнийцы, кукольный дракон и огроменный рыцарь-смертник, посмевший сделать то, о чем мечтали многие, но не решался никто. Когда они добрались до отцовского шатра с гордо выставленным на шпиле флагом, принц Эйрион встретил их в ореоле самовлюбленного страдания. Играя роль жертвы государственного заговора, он томно и страдающе полулежал в кресле из резного красного дуба, в черной шелковой рубашке, которая только подчеркивал бледность его точеного лица, и прижимая к лицу мокрый платок. Ногу его било нервным тиком. Прекрасной ядовитой гадюке, похоже, отдавили хвост. Один его глаз заплыл багровой гематомой, губа была рассечена. Увидев гостей, увидев отца, он тут же вскочил на ноги, и его лицо перекосилось от ярости, которую он старательно выдавал за оскорбленное достоинство. Голос Эйриона, глубокий и звонкий, полоснул по натянутым нервам: — Отец! Наконец-то! — вскричал он. — Боги, — брат расхохотался, глядя на Дейрона и выражая радушие от встречи, — вот и ты, ссыкливый подонок. Нашелся-таки? — Ответа он не дожидался, и Дейрон прополз внутрь в гордом молчании. — Маленький негодяй тоже всплыл, — хмыкнул он с весельем, — Эйгон, отец. Принц крови дракона, остриженный наголо, отирался с предателем… — Помолчи, Эйрион, — сжав виски пальцами, прикрикнул Мейкар. — Где мальчик? — повторил он то же, чем палил по Дейрону, и так же неумолимо. — Едва ли я знаю, к какой швали братец прибился ныне… — Под взглядом отца принц чуть сжался, прибавив: — Жив, здоров, мой принц. Но-о-о!.. — протянул он, размахивая руками у отца перед лицом. — Я пострадал! Слышали ли вы?.. Бродяга, нищий… он напал на меня! Защищал изменников, впрягся за немытую потаскушку! Эти кукольники… они показывали кощунственные представления, убивали дракона на потеху черни! Да ведь мятеж, настоящий подкоп под нашу власть! — Мейкар тяжело дышал, его кулаки сжимались и разжимались. — До бунта рукой подать… Его разбитая губа, припухшая и багровая, казалась ему достаточным основанием для того, чтобы обозвать бунтом что угодно, не разобравшись… Под шумок Дейрон протиснулся за спиной младшего брата к невысокому столу, на котором стоял бронзовый кувшин с желтоватым вином, и нашарил рукой кубок, оставленный рядом. Отец и не успел остановить его, даже не пытался: Мейкар сейчас был злее любого дракона, выслушивая показания пострадавшего. — Межевой рыцарь… — прорычал он. — Где он? — В чертогах у лорда Эшфорда, в цепях, — бросил Эйрион, поправив волосы, — но того мало. Моя честь запятнана, честь нашего дома и нашего, — он снова облизнул кровоточащую губу, — короля. Кровь дракона, королевская кровь, — все не уставал повторять он, и голос гремел, — пролита в грязь на глазах у драных шлюх и жестянщиков! Да я не успокоюсь, пока он не сдохнет в муках… Грязный, вонючий наемник, вшивый пес без герба! Я требую его головы! Нет, головы не достанет, — остановил он себя, воодушевляясь. — Бейлор прогнал меня, но ты… Я не!.. Отец! Продолжения истерики Мейкар слушать не стал, одарил Эйриона взглядом, в котором ярость боролась с бесконечной усталостью, и, резко развернувшись, направился к выходу из шатра. Ткань черного полога гневно хлопнула за его спиной, оставляя братьев в гнетущем полумраке. Согласны с этим были не все. — Я не закончил! Я иду с тобой!.. — распалился Эйрион, едва не опрокинув кресло, в руках его через мгновение оказались ножны с мечом. Он рванулся было следом, но сир Доннел Дарклин, заступивший путь, мягко, но непреклонно выставил вперед руку в белой латной перчатке. Эйрион зашипел, но отступил, только лицо его пошло красными пятнами, оттеняя волосы, а рассеченная губа снова начала кровить, когда он с душой плюнул Белому Мечу под ноги. Гвардеец поклонился и вышел. В шатре воцарилась тишина, и Дейрон, наконец-то добравшийся до вина, нарушал ее траур: пил так, словно пытался залить внутренний пожар, что было недалеко от правды. Он был в ужасе. Долго этого брат не стерпел. Он подошел к столу и одним резким движением выбил наполненный в третий раз кубок из его рук так, что вино плеснуло на ворс ковра, расплываясь пятном, чем вызвал у Дейрона разочарованный скорбный вздох. — Ты мне нужен трезвым, — заявил он уверенно, — хотя бы наполовину. Думай со мной, пьяница. Пока ты валялся в собственной блевотине, я защищал имя нашего дома. Этот верзила, отродье шлюхи… он ответит за все. — И как же? — Дейрон приподнял бровь, потянувшись к кувшину. — Бедолагу просто повесят, и дело с концом. — Найдя взглядом стул, он с размаха плюхнулся назад. Плевать ему было на испорченный ковер его отца и на собственную честь перед родным братом: он просто схватил бронзовый кувшин за горло, чувствуя его приятную, спасительную тяжесть в трясшихся ладонях. Холодный металл прижался к губам, и приторное вино хлынуло в глотку, обжигая и одновременно умиротворяя, пока по подбородку стекала тонкая бледная струйка. — Нет! — Эйрион начал мерить шагами пространство шатра, и тень его, изломанная складками ткани, плясала на стенах. — Петля — слишком милосердно. Он утверждает, что он рыцарь, — засмеялся он снова, жгуче и лающе, — но я не стану марать руки о рыцаря такого толка в одиночку. Ты бы его видел, — скосил он глаза, — огромный, точно медведь. — «И нравом такой же», — закончил мысленно Дейрон. Речи летели в него, огибая, пока не донеслось: — Я потребую Суда Семерых. Дейрон поперхнулся вином. — Ради одного несчастного рыцаря? — спросил он тихо, чуть не захлебнувшись. По телу пробежала дрожь. — Где ты возьмешь шестерых, Эйрион? Никто в здравом уме не пойдет за тобой в это пекло… Заносчиво, фыркнув, Эйрион, уверенный и в своей правоте и в праведности своего замысла, оскалился. — Отец согласится. Добавь Валарра… да, — подумал он секунду, — да, Валарр тоже будет обязан, я его кровь. С нами будут сир Роланд, — считал он, все больше радуясь, — сир Доннел, сир Виллем… и ты седьмым, брат. — Нет… — Дейрон замотал головой. — Нет-нет-нет. Я не рыцарь, — напомнил он шепотом. «Я вижу сны, а не рублю головы, я не казню изменников». Боги, нет!.. — Найди другого… Задев шею, чуть не стукнув по кадыку и не вышибив из Дейрона последнюю душу, Эйрион схватил его за воротник камзола и одним рывком, используя значительный перевес в силе, притянул к себе, заставляя безвольно повиснуть, задыхаясь, и натянутая ткань больно терла, жгла спину. Голос у брата опустился до змеиного шипения, горячее дыхание забило в лицо: — Черта с два, Дейрон, я буду искать другого. Ты принц крови, — сказал он так, будто оба они не сожалели об этой неурядице. — Ты будешь в строю, даже если мне придется привязать тебя к седлу, коли не усидишь сам, свинья. Если ты это сделаешь, — уговаривал Эйрион без проблеска тепла в голосе, приказывая и обещая милость, — я закрою глаза на то, что ты пропил нашего маленького брата. Я даже уговорю Его высочество отца не пороть тебя на глазах у всего замка… Не будь бабой. Дейрон смотрел в безумные глаза брата и видел в них точно то пламя, которое когда-то поглотило Валирию, которому должно бы плескаться в жерле смертельного вулкана, но ныне уложенное в его лиловые радужки. Проклятье. Эйрион не шутил: для него все, как обыкновенно, было грандиозным представлением, где он становился главным героем, назначая остальным подспорные роли и не смея сомневаться, что кому-то, хоть родному брату, хоть кузену, наследному принцу и сыну королевского десницы, первого наследного принца, придет в голову отказать. Во снах Эшфорд был залит кровью, и теперь он видел, как Эйрион ухватился за рукоять черпака, чтобы щедро выплеснуть ее на всех них. Ловушка захлопнулась. Семь на семь, выдумал его маленький брат. Четырнадцать всадников, четырнадцать судеб, брошенных в костер чужой гордыни. Четырнадцать нот потусторонних голосов, зазвучали вновь, сливаясь в один похоронный звон, что до Эйриона не долетал, а самого Дейрона глушил, мучая так, что ему пришлось зажмуриться не только от страха. — Ведь я умру там, брат, — тихо сказал он. — В первом же съезде. — Значит, умрешь как Таргариен, — равнодушно бросил Эйрион, с силой отпуская его. Дейрон упал обратно на стул, отшибив кости. — Хоть раз в жизни сделаешь что-то достойное своего имени. Падешь, так рыцарем. Да никто и не станет особенно скорбеть. — Оглядевшись вокруг, брат улыбнулся ему. — Пей, пока можешь. Развернувшись на каблуке, брат зашагал к выходу, и полы роскошного алого плаща, который он, согнувшись, схватил с низкого кресла, взметнулись, точно языки пламени, от глубокого алого у плеч до оранжевого и ослепительно-желтого. Эйрион вышел, не оборачиваясь, поразительно уверенный в своей непобедимости так же, как и в своем божественном праве кромсать чужие жизни ради разбитого рта и дурного каприза, и полог шатра, колыхнувшись, отрезал Дейрона от остального мира. Снаружи разнеслась новая брань и новые приказы, когда второй сын Мейкара принялся спорить о чем-то с белым рыцарем, великодушно предлагая тому, верно, принять участие в самой кровавой и мелочной свистопляске, которую только свет видел.