Море слёз

— Глупый. И зачем тебе сдалась эта война? — он гладил лицо стоящего рядом мужчины, и так пристально всматривался в каждую его черту, будто хотел запечатлеть его в своей памяти в последний раз. — И без тебя там мужчин хватает — кожа покрытая рубцами от перенесённой ранее оспы, потускневшие с возрастом веснушки — с более хорошей военной подготовкой — глубокие морщины под глазами и на лбу. Тусклые печальные глаза когда-то бывшие небесно голубого цвета. Он так любил в них смотреть. — Сейчас это долг таких людей как я. Понимаешь? — Август будто провинившись потупил глаза, и взяв Никифора за руку, прижал её к губам, и робко поцеловал поджатые пальцы. — Мне тяжело думать о том что сейчас такие как я, умирают там — снова поцелуй в ладонь, но уже чуть более уверенный — Сотнями. Или тысячами. Никифор всматривался в смятенный, лихорадочный взгляд человека напротив. Судьбы упомянутых людей были безразличны Никифору; его не трогала и участь их тел, обреченных на вечное упокоение в безмолвной водной глади, зыбких топях или среди бескрайних колосьев на полях. Сейчас перед ним стоял тот, кто не заслужил столь сиротливой доли. Тот, чьим последним пристанищем должно было стать тихое место под березой у церкви — в точности так, как он сам когда-то хотел. Он делился этими печальными планами вскользь, упоминая их как возможный исход, если проклятый цирроз печени одолеет его раньше положенных пятидесяти лет. В те дни Никифор не воспринимал эти слова всерьез. Перебивал на полуслове, не давая закончить мысль, яростно переводил тему и нервничал. Он не был суеверным и не думал, будто из-за неосторожных речей деятельный человек может сойти в могилу. Просто тогда, лет пять назад, глядя на этого мужчину в самом расцвете сил, Никифор сомневался, что какой-то болезни удастся сломить столь сильный организм и живущую в нем душу. Однако слова про церковь и березы прочно врезались в его память. Он поймал себя на мысли, удастся ли ему лечь рядом. Не обязательно как те святые правители, чьи имена без умолку и с таким упоением вспоминал его любимый человек, а хотя бы напротив. Чтобы не на другом конце кладбища, а близко, в метре-полутора — как у них в родном пригороде на семейном погосте хоронили разведенных супругов или жертв семейных раздоров. Стыдное, позорное расстояние в метр, а бывало и в два. О таких людях в его семье почти никогда не говорили. Когда маленький Никифор дергал мать за юбку и спрашивал, почему те «дядя и тетя» похоронены так далеко друг от друга, та всегда нервно одергивала его, смотрела куда-то под ноги и уводила подальше. Лишь с годами, приходя уже на материнскую могилу и ухаживая за выращенными на ней розами, он бросал взгляд вдаль, на те самые захоронения, и наконец понимал суть. Если уж при жизни эти люди не хотели или не могли быть вместе, то зачем тем, кто их хоронит, соединять их после смерти? Своего отца он не помнил и толком не знал. Мать говорила, что он тяжело заболел в одной из военных командировок за границей и там же был похоронен в братской могиле. Какая-то вспышка инфекции. Ему, врачу, как никому другому было понятно, что тела людей в таких обстоятельствах всегда уничтожаются варварски или хоронятся без разбора. Какое дело до мертвых, когда живым нужно думать о собственном спасении? Так и лежала его мать в полном одиночестве. Хотя всегда говорила, что любила своего мужа без памяти. — Что мне до этих тысяч, душа моя? Если я думаю не о них, а только о тебе? — его сердце больно кольнуло в груди когда он встретился с осуждающим взглядом напротив в котором не было и капли понимания. Сам без слов понял. Это человек слова. Что-то решил, не отступится. Как завещал им это распятый на кресте спаситель. Так же пойдёт на бессмысленную жертву чтобы попытаться спасти всех и сразу, так же умрёт никому ничего не доказав. Такая же светлая и простая душа, жаждущая отдать всего себя сразу, лишь бы постараться помочь хоть одному пропащему. Никифора это злило. Но что сделает он? Простая ошибка природы, психиатрического поведения, и сексуальная девиация в жизни этого правильного человека? Что вообще говорит его церковь о таких как он? Стоит ли он в его жизни чего-то большего чем просто "временная симпатия"? Он не знал, и смотря в эти осуждающие глаза ему хотелось просто разрыдаться признавая собственный страх и ничтожность, перед силой духа и веры этого человека. — Я знаю. Но это неправильно. Всегда нужно знать что рядом всегда есть те кому нужна помощь, но они не могут сказать об этом. Помощь нужна была Никифору, который отчаянно прижался губами к чужим губам, и не стесняясь лил слёзы, орашающие их двоих как солёные брызги моря, в котором подобно тому как растворился силуэт корабля уносящего на своем борту рыжеволого хирурга, растворились слившиеся в поцелуе двое мужчин на ночной пристани. * * * Через год, стоя на том же месте, он смотрел вдаль пустым взглядом. На волны бьющиеся о покрытые водорослями скалы, и на ураган белых птичьих крыл над головой. Долго тянущиеся месяцы подряд он ждал писем, газетных известий или просто слухов о том злосчастном плавучем госпитале отнявшем у него того человека. Письма сначала начали задерживаться, потом и вовсе перестали приходить. Он наивно полагал, что всё-таки, море это не то место для того чтобы получать и отправлять любую почту, и что могли возникнуть какие-то там любые проблемы, которые могут возникнуть в таком месте. Что Август на худой конец сам захворал и лежит где-нибудь долго восстанавливается после какой-нибудь контузии или какого-нибудь ранения, но лежит там живым. С какой-нибудь потерей ноги или проблемами с краткосрочной памятью было бы мириться легче, чем с известием о гибели. Проще выхаживать инвалида любой степени, не зря он на врача отучился же, чем получать печальные известия о его гибели. Но то были наивные надежды. Совсем недавно он узнал что Август Фогель, тот самый хирург страдавший затяжным алкоголизмом которого он полюбил, как и вся его команда, умер еще два месяца назад при крушении их лазарета в шторме. Так, мимолётом после привычного вопроса "Елизаров, а где твой друг?" услышал в гомоне толпы известие об этом страшном событии. Какая-то девушка украдкой шепнула другой роковые слова —а ты не слышала? они разбились в скалах... Они лишь сочувствующе покачали головами глядя на округлившиеся от отчаяния глаза мужчины. Сломя голову он побежал узнавать подробности и к своему горю узнал всю правду. Шторм, волны, скалы. Никаких найденных тел, даже обломки не нашли. Никакого отпевания, никаких похорон. Так и оставили их там, не удосужившись потратить еще хотя бы немного своего времени на поиски. Ведь кому нужны еще полсотни сгинувших бойцов когда все земли устланы неопознанными телами? Он привычно нащупал на своей груди деревянный нательный крестик и потер его указательным пальцем. «—Если ты действительно хочешь уйти туда на долгое время, то оставь мне какую-нибудь свою вещь. Любую. Даже самую маленькую, на память. Что бы я мог вспоминать о тебе в те моменты когда тебя нет рядом. Фогель посмотрел на него с удивлением. После своего упрямого решения он ожидал от него все что угодно, злость, отчаяние и испуг... Но такая просьба? Он никогда не замечал за ним подобных знаков внимания, да и не думал о том что этому человеку так важны вещи вместо чувств и слов. Похлопав себя по карманам, он ничего в них не нашёл. —Что-б тебе дать такого, oh mein Gott...— как резко его осенило. Он расстегнул китель и снял со своей шеи вручную вырезанный нательный крестик вырезанный из какого-то местного дерева. Берёзы наверное. — Знаю что ты не особо верующий... Но так. Носи. Лишним не будет. Можешь не на шее, а в кармане где-нибудь , или в кармане... Или за пазухой. Главное при себе. Это вещь такая, скажем "внимание любит". — Хорошо. Возможно даже и не сниму. Он надел незамысловатую подвеску на шею и вновь посмотрел на Фогеля. Лицо того светилось от счастья, и этот свет грел ему душу. Он улыбался глядя на него, на Никифора с обычной грубой деревяшкой на шее, и улыбался этой простой казалось бы мелочи.. — Я сам его вырезал, еще в детстве. Тогда у родителей были проблемы с деньгами, и я не мог позволить себе покупку освященного креста в церкви. Так что вот, сам взял нож, сам вырезал. Даже в церковь бегал чтобы батюшка его освятил.. И гляди-ка, вышло очень даже хорошо, для стараний маленького мальчика. Трогай только осторожно, занозу не подцепи.... Тогда он действительно надел его на себя, и так и носил его на шее, когда провожал его как оказалось, в последний путь. После длительных месяцев ожидания, и условий своей работы, он как-то забыл о том что данный аксессуар верующие обычно носят на этой части тела, так что носил его с собой как браслет или просто складывал в карман.» Сейчас, проводя пальцами по гладкому, уже успевшему сгладиться дереву нательного распятия (он все же пересилил себя, сходил в церковь и узнал у местного священника имя Спасителя), Никифор смотрел в бирюзовую даль. Вглубь того самого моря, что стало братской могилой для человека, ради которого он был готов пожертвовать всем, даже собственной жизнью. В его мыслях крепло единственное желание — уйти в эти соленые волны, чтобы воссоединиться с Августом навсегда. Для этого не нужен был военный госпиталь и благородные цели спасения человечества. Все виделось до ужаса простым: набросить на шею тугую петлю, а к другому концу веревки привязать тяжелый камень. Возможно, этот шаг окажется напрасным. Возможно, чужой строгий Бог не позволит им встретиться вновь, ведь самоубийцам нет прощения в чертогах рая. И все же Никифор надеялся, что христианский Создатель не взыщет слишком строго за то, что рядом с Его священным образом окажется орудие смерти, призванное оборвать им же дарованную жизнь. Он всматривался в набегающие волны, чья светлая лазурь на глубине превращалась в непроглядную темную бездну. Медленно опустив руку на грудь, прямо поверх затянутого узла, он нащупал маленькое распятие. В последний раз коснулся пальцами холодного дерева и сделал шаг вперед, навстречу обрыву. Все выходило точь-в-точь как на том старом семейном погосте. Позорные два метра расстояния между теми, кому при жизни так и не было суждено остаться вместе.