ФАКультативы

***

      Если его спросят, как он докатился до такой жизни, Феликс сможет разве что плечами пожать, но ответит он вряд ли — рот занят. С членом по гланды вообще не распиздишься особо, а когда твою задницу таранит второй (точная копия первого, но об этом чуть позже), то тут из всех звуков остаётся только мычание, да и то едва ли назовёшь членораздельным. Такой вот каламбур в стенах Выручай-комнаты.       А куда, блять, по вашему мнению, было девать трёх — ТРЁХ, Карл! — Хван Хёнджинов?!       Во всём виновата дотошная миссис Малфой, бывшая Грейнджер. Ох уж эти её увлекательные, подкупающие своей новизной задания. А давайте, говорит, создадим новое заклятие. Хуй с ним с тем невидимым расширением, после которого очко его парня расширилось настолько, что Феликс едва ли сам вместе с яйцами туда не проваливался (не спрашивайте, они любят эксперименты), НО!       Заклятие размножения. Ну, конечно…       Почему Феликсу не пришло в голову опробовать его на кошке Филча, например? Хотя… его дружбан Чани опробовал это на коте своего парня, и теперь у Минхо тройня сунь-дунь-вынь, а у Феликса проблема куда более масштабного характера. У него теперь три парня! И «три» в данном случае нихуя не глагол, хотя, забегая вперёд, руками поработать тоже придётся.       Хорошо хоть все трое в форме разных факультетов, хоть так их различать. Как светофор — красный, жёлтый, зелёный, а они посреди гостиной Когтеврана и Феликс один среди них как дебил в голубом. Ладно-ладно, в чёрном, с синими полосками, но это как будто не так сильно меняет ситуацию.       Пиздец в кубе, но не попишешь. Пришлось всех троих под шумок вывести и запереть в излюбленной коморке всех хогвартских парочек. Надежда на то, что сюда никто не сунется, тает как снег по весне на опушке Запретного леса. Заебись отработали домашку, ничего не скажешь.       Феликс нарезает круги вокруг двери, прислушиваясь к каждому шороху, пока тот, что в зелёном, самый дерзкий и наглый — схуяли он вообще бритый-то оказался? — подкрадывается со спины и укладывает свои ладони-ковши на талию:       — Ликси-пикси, ну что ты так разнервничался? Боишься, что с тремя не справишься?       Бровями ещё ведёт так двусмысленно, что остальные оба-два начинают ржать в голосину. От эха, гуляющего под высоким потолком, аж барабанные перепонки вибрируют, и с пирамиды Хеопса из всякого хлама что-то срывается и со звоном падает на пол.       Феликс судорожно сглатывает, мысленно представляя календарь над своей кроватью в общей спальне. Блять… если можно было проебаться по максимальной программе, то Феликс умудрился одним заходом выполнить тройную программу проёба — он «ксерокопировал» своего парня на пороге гона. Пум-пум-пум…       Итого, у нас в «Дано» три альфы, один опездол-омега и запертое снаружи помещение. Звучит как вполне весомая причина прогулять занятия профессора Поттера. Хули толку защищаться от тёмных искусств, если основной твой враг — собственная тупоголовость?       Красный — весь из себя дофига деловой, в очках и с приличной стрижкой — подходит ближе. Обволакивает успокаивающим феромоном и шлёпает по тыльной стороне ладони Зелёного. Тон ещё этот менторский с нотками бравады между гласных. Типичный гриффиндорец.       — Держи свои руки при себе! Не видишь, нашему парню страшно. Бесчувственный, как и все слизеринцы.       Ну вы, блять, тут ещё подеритесь. Только этого Феликсу не хватало. Вся надежда на тихушника пуффендуйца — стоит в стороне, локоны свои на пальцы наматывает и губу пожёвывает. Молчит. То ли обдумывает что-то, то ли мозгошмыгов подсчитывает. Когда рот открывает, легче не становится:       — Не ссорьтесь. Феликса на всех хватит. Правда же, Феликс, ты же не бросишь нас в беде?       Он вообще как успел оказаться так близко? Большие губы легонько касаются феликсовой щеки, а по хребтине прямо в трусы убегают мурашки. Жёлтый — прикидывающаяся веником скотина — окутывает дразнящим пряным запахом феромона и накрывает губы Феликса своими. Кольцо из четырёх рук смыкается оковами вокруг талии, сминая джемпер под мантией и волю к сопротивлению.       Феликс пытается что-то пискнуть, но по шее с обеих сторон уже скользят почти синхронно, как всратые загонщики квиддича, мягкие до противного одинаковые горячие губы.       Если он переживёт этот уикенд, то можно им хотя бы десять очков Когтеврану. Или одно — целое и ему.

***

      Вариация Хвана в жёлтом — вся нежность мира в поцелуях больших влажных губ. Он не синоним — само воплощение слова обольщение. Примерно на такого Хёнджина, до углеводной комы сладкого в проявлениях своей влюблённости, Феликс и повёлся пару лет назад. Ох, Джинни тогда носил длинные волосы, наивно уводил взгляд в сторону, когда их мизинцы случайно соприкасались во время прогулок после занятий, а потом целовал своими губищами до рези и жжения в лёгких от нехватки кислорода и внушительного стояка, прикрываемого подолом мантии.       Потом правда чуть не трахнул, потому что робкий он, как выяснилось, только с виду, а сущность альфы настырная и бешеная настолько, что спасло Феликса… дерево, под которым его зажали. Если б не та Гремучая ива-истеричка, то плакала бы феликсова невинность ещё на шестом году обучения.       Жёлтый, пуффендуйская неженка — поэтичность вьющихся прядей, что щекочет щёки и нос, и полное отсутствие стопора. Он настырный и наглый, лезет языком в рот, а у Феликса потихоньку мозг стекает в трусы и коленки подкашиваются. В пространстве его удерживают две пары рук, что уже стягивают с него мантию — ох уж этот бритоголовый слизеринец.       От него пахнет пряностями, бергамотом и грехом. Проёбаной где-то в средних классах репутацией тихони и собственным желанием отдаться ему прямо на пыльной софе, заваленной каким-то разлагающимся барахлом. Его горячие ладони прошмыгивают прямиком под рубашку, а чёртов праведник гриффиндорец цепляет пальцами пряжку ремня на брюках.       — Ну не здесь же?       Феликс упирается обеими ладошками в литую грудину Патлатого, отталкивая от себя и отмечая где-то на окраине затуманенного рассудка, как собственным припухшим губам не хватает чужих поцелуев. От него уже фонит — внутренняя омега отзывается на утроенную ласку своего альфы волной феромонов. До того сильной, что как тут ещё не разлетелось всё в щепки — непонятно. Потому что по ощущениям Феликс аж вибрирует весь внутри. Но голос остаётся строгим и даже слегка угрожающим.       — Вы в своём уме, раздевать меня прямо в школе?       — А в прошлый раз тебя это нисколечко не смущало…       Чёртов Красный! С виду весь такой правильный и положительный (куда бы положить), а по факту — скрытая за очками и напускной серьёзностью физиономии блядина. Смотрит таким пронзительным честным взглядом, а за блестящими линзами в зрачках едва ли молнии не сверкают. И запах… запах Хёнджина, приближающегося к пику своего животного состояния — густой, терпкий, въедается в ноздри, пока пальцы гриффиндорского ботана как ни в чём ни бывало расстёгивают ремень и вжикают молнией на брюках.       Слизеринец тянет уголок рта в колючей ухмылке. Губы касаются ямочки за ухом, разлепляются с блядским причмокивающим звуком, а шёпот оседает на коже и откликается взрывом мурашек по всему загривку.       — Ты прав, здесь неудобно. Не помешала бы кровать, верно?       Слова вбиваются сотней стрел в воспалённый мозг. Перед глазами картинка — просторная светлая спальня, огромная кровать и три пары рук, что ласкают его разнеженное тело в смятых простынях. Образ вспыхивает лишь на мгновение и тут же испаряется, как дымка от первых попыток заклятия Патронуса. А стены Выручай-комнаты уже плывут и кружатся, словно кто-то запустил на низких оборотах маховик времени.       Когда магловская карусель останавливается, а Феликса вжимают спиной в широченный грудак (почему гриффиндорец такая раскачанная псина?), пространство вокруг напоминает опочивальню старого замка. Каменные своды арок, вычурность лепнины у подножья массивных колон, и пальцы Зефирки с Пуффендуя, что переплетаются с его собственными и тянут в сторону…       — Это что за траходром?       Феликс упирается пятками в стыки каменной кладки пола, но в спину уже подталкивает Бритый, змей-искуситель, нашёптывая лукавое:       — Ты сам это загадал. Мы — лишь результат твоего заклятия и магией обделены.       — Зато не обделены…       Красный — жадная до физического контакта зверюга — толкается в бедро своим стояком. Феликса будто током прошибает от макушки до самых яиц. Мантия остаётся на холодном камне пола, пряжка расстёгнутого ремня болтается где-то сбоку. Он путается в брюках и своих же ногах, но послушно топает утягиваемый самой нежной версией Джинни. Подушечки его пальцев так любовно касаются, сжимая ладонь, что противиться просто невозможно. А от таких, казалось бы, одинаковых, но слегка разнящихся, наслаивающихся друг на друга феромонов, голова идёт кругом.       Шёлк постельного белья, цветочный узор — то ли розы, то ли ещё какая хрень, лучше спросить Зефирного, это по его части любовь к прекрасному и цветам. Из созданного с помощью магии окна льётся тёплый солнечный свет. Феликс позволяет Патлатому уложить руки себе на бока, скользнуть ладонями по поджатому прессу и приспустить форменные брюки. Когда Бритый цепляет край его джемпера и вынуждает поднять руки, медленно стягивая с него шерстяную тряпку, доблесть и честь Гриффиндора с присущей педантичностью расстёгивает пуговицы на рубашке. Есть в Хёнджине эта черта, что проявляется и сейчас в каждой из трёх его копий — он обожает раздевать Феликса.       Даже в момент страсти замедляется, чтобы как рождественский подарок распаковать своего омегу. Феликс млеет от этой бережности, от заботы и осторожности в каждом жесте. Чувствует себя самым ценным в руках альфы. А уж в руках трёх альф…       Джемпер валится бесформенным хламом к изножью кровати. Рубашка отправляется следом. Наглый взгляд прожигает до костей, когда Бритый играется с галстуком, что болтается шёлковой удавкой на голой шее. Натягивает как поводок, кончиком щекочет вздёрнутые соски. Как хищник с добычей. Такой борзый — именно то звериное проявление Хёнджина, от которого у Феликса всю брюшину сводит спазмами, а по дрожащим ляжкам скатываются первые капли смазки.       — Наш омега потёк. Так быстро?       Когда он успел лишиться белья? С ними даже моргнуть нельзя!       Длинные локоны касаются бёдер, а усевшийся на кровати неженка Джинни слизывает липкость с чувствительной кожи на внутренней стороне бёдер. Феликс невольно ахает, хочет прикрыть рот рукой, но сухие горячие губы Красного уже увлекают в какой-то томный ленивый поцелуй. Вот он, его галантный и обходительный Хёнджин, слишком зрелый для без пяти минут выпускника, но именно такой, за которого хочется замуж и целый выводок потомства. Ему даже природную ебливость можно простить. Умеет быть джентльменом, когда захочет.       В голове решительно пустеет, а тело плавится под незатейливыми поглаживаниями. На рецепторах взрывается терпкость бергамота и что-то едва уловимое, пряное — щекочет ноздри и дурманит сознание. Желание расцветает внутри, распускается бутонами алых ликорисов, пробивается наружу в потребности чувствовать… жар прикосновений, дыхание, что остаётся влагой на собственной коже.       Чувствовать каждого из его Хёнджинов.       Феликс тяжело дышит в попытке насытиться кислородом после долгого поцелуя, пока руки Бритоголового без стеснения сминают его задницу и разводят в стороны две половинки (по шкале от пай-мальчика до быка-осеменителя эта версия Хвана… ебёт и в рот, и в жопу ту шкалу). Ароматная смазка выходит наружу с непроизвольным сокращением мышц — отклик на ласку, и щёки Феликса полыхают огнём стыда. Но он всё же решается, бестолково обводит расфокусированным взглядом всю троицу и нервно лижет губы прежде, чем спросить:       — А… вам… ну, форму не жалко? Помнётся же…       Бархатистые переливы смеха. Ох, как же Феликс обожает смех Хёнджина — вкрадчивое тепло и мурлыкающие нотки, что рассыпаются горошинами по каменной кладке и звучным эхом отскакивают от стен.

***

      Они кажутся почти идентичными — словно отлитые из меди или вытесанные из мрамора тела Античных богов из магловских книжек. Лоск кожи, игра света и тени по рельефу мышц. Будь Феликс перфекционистом, он бы подумал, что умер и попал в рай — перед его глазами три идеальных тела одного единственного и, как ему казалось до сегодняшнего дня, неповторимого Хван Хёнджина. И в то же время…       …настолько разные!       Зефирный лениво потягивается — жилы-канаты, грация разморённой на солнцепёке кошки, пряди лижут остриё скул. Бархат улыбки и взгляд с поволокой соблазна. Непонятно то ли красуется, то ли сам от себя кайфует. Молчаливой тенью проскальзывает за спину и утягивает за собой на кровать, обвивая руками-лианами вокруг талии. Растекается жидким золотом по шёлку простыней и хихикает глупо в ухо, позволяя Феликсу уложить голову себе на грудь.       — На что спорим, сейчас подерутся? Ставлю на Слизерин.       У Лысого взгляд — сплошные шипы да иглы, что вонзаются в его точную копию. Гриффиндорец без формы и очков отличается от него лишь отросшими чёрными вихрами волос и растерянным выражением лица. Таким, будто ему… неловко? От чего хоть? От того, что двойник рассматривает его член?       Слизеринец проходится колючим оценивающим взглядом, едва ли царапины на лоснящейся коже не оставляет. Хмыкает почти удовлетворённо, пока неженка Джинни подушечками пальцев выписывает узоры на плечах Феликса и оставляет влажные следы поцелуев на шее. Вот уж кто действительно наслаждается ситуацией.       — Насмотрелся?       Вздёрнутая дугой бровь и неловкость как по щелчку сменяется дерзостью вызова в глазах. Гриффиндорец фыркает и шлёпает босыми ступнями по холодному полу. Кровать проминается под ещё одним телом, а в его спину прилетает шпилька. Меньше подъёбка, скорее комплимент:       — Блять, сзади мы ещё пизже! Эй, Гриффиндор, примешь мои двадцать очков?       Кажется, мордобою всё-таки быть.       Феликс вдавливается спиной в тёплую грудь Зефирного, омега внутри прижимает уши и тихонько скулит. Красный взрыкивает и ощеривается — эту псину лучше не заводить, Феликс давно уяснил. Он только с виду такой рыцарь в доспехах, а под холодным металлом кольчуги и брони кипучая магма.       Карие глаза сужаются, челюсть стиснута до скрипа, а в глазах вспыхивают искры. И, пока пуффендуйская версия Джинни пытается накрыть Феликса успокаивающим феромоном, словно в одеялко заворачивая, Красный высекает молнии из глаз и разворачивается к своему оппоненту.       От напускного спокойствия и сладости тона аж скулы сводит.       — Восемнадцать. А будешь пиздеть, натяну Слизерин на свою Молнию, чтоб ты прочувствовал каждый сантиметр-р-р…       От этого низкого рычания хочется упасть на колени и открыть рот. Волна его феромонов такая мощная, что, если бы Феликс не лежал в объятиях притихшего Жёлтого, то его бы сейчас придавило к полу. Ухо ласкает шутливый горячий шёпот:       — Я бы на это посмотрел.       Блять, Феликс так-то не извращенец, но он бы тоже.       От драки их отделяет лёгкий шлепок — Бритый резко прикладывается ладонью к бедру гриффиндорца, но не одёргивает руку. Ведёт выше, сжимает тазовую косточку, пока бравада Красного даёт трещину, а рычание скатывается в какой-то сдавленный звук. Так глохнет мотор на той летающей тарантайке старика Уизли.       Слизеринец игриво ведёт бровями и заставляет своего двойника проехаться доблестной гриффиндорской задницей по шёлковым простыням, вклиниваясь между ним и Феликсом.       — Прости, крошка, но свою жопу я если кому и подставлю, то точно не вам двоим.       Хитрый прищур и лукавая улыбка. Бритый не сводит глаз с пылающих щёк Феликса, а у того по ощущениям сейчас выскочит сердце. В голове миллиард воспоминаний той самой ночи, когда они…       Ох, чёрт! Это всё та блядская домашка, сливочное пиво и юношеская жажда экспериментов! Феликс никогда бы не стал… ну… он же не совсем извращенец, просто было любопытно попробовать. Короче, сверху ему не очень понравилось. Но Хёнджин…       Феромоны душат. Запах такой густой, концентрированный, что воздух можно потрогать руками. Словно эти картинки сейчас не только в голове Феликса — у каждого из копий Хвана.       Жёлтый притирается крепнущим членом к заднице, Красный совсем млеет, льнёт щекой к его бёдрам и трётся макушкой о покрывающуюся мурашками кожу. Зелёный… блять, если можно трахать глазами, то Феликса уже натягивают. Его лицо так близко, в глазах — азарт и языки пламени расчерчивают ширящиеся зрачки. Губы дрожат уголками. Мягко, совсем-совсем близко.       Его Джинни… все три!       Боже, а можно как-то не ёбнуться от этого наваждения — его купают в аромате желания и безграничной любви, а губы Бритого целуют столь трепетно и вместе с тем настойчиво, без права на побег. Феликс распахивает рот, впуская чужой язык, и глухо стонет. Руки сами тянутся к мощной шее, ведут к затылку. Подушечки щекочет мягкость ёжика, а в собственной башке становится пусто-пусто.       И только одна мысль дребезжит, отражаясь эхом от стенок черепной коробки — это всё Хёнджин!       Он везде. Он ласкает его, скользя пальцами по рёбрам, и слизывает веснушки с плеч. Он покрывает поцелуями липкие от смазки бёдра и пробирается выше, опаляя горячим дыханием давно стоящий член. Он целует — развязно, шало, будто выебать языком пытается.       Его так много — его запаха, его прикосновений, его умопомрачительной нежности и той дерзости, от которой у Феликса сносит крышу и по ляжкам течёт. Его так много и так… мало.       — Я хочу… пожалуйста. Я так хочу тебя… вас…

***

      И всё-таки Жёлтый — хитровыебанная скотина.       Пока рот гриффиндорца с присущей ему самоотверженностью принимает в себя всю длину феликсового члена (когда он втягивает щёки, Феликс отлетает кукухой и считает нарглов, чтобы не кончить), Зефирный Джинни толкается между его бёдер. Не входит, вредная сучка, а сжимает плотнее ноги Феликса и проскальзывает головкой по смазке. Впивается пальцами до синяков и стонет блядушно в затылок.       Красный отстраняется и рычит, поглядывая за спину Феликса:       — Ты совсем охуел? Ты мне по подбородку проехался!       — Только не говори, что тебе противно. Я знаю все твои мысли, ты бы и сам себе отсосал…       Жёлтый рассыпается вкрадчивостью смеха и сбивается на очередной стон. Феликс бы тоже посмеялся, но… а они точно одинаковые? Кажется, слизеринец не соврал про двадцать. Во рту это ощущается именно так.       Феликс давится, между ресниц печёт от слёз, а Бритый зарывается длинными пальцами в спутавшиеся волосы и рычит, пытаясь сдержать себя, чтобы не засадить прямо в глотку. Он точно может. Феликс помнит с каким смешным звуком шлёпают яйца Хёнджина о его подбородок во время глубокого горлового. Он не спец, они просто любят иногда поэкспериментировать. После уроков…       — Детка, ты как? Достали они тебя? Хочешь я их…       Сплошная забота во взгляде и хищный оскал. Смотрит сверху вниз, упираясь коленками в подушки, и феликсову глупую голову придерживает. С этого ракурса пиздец какой красивый. Феликс смаргивает подступившие слёзы и как-то инстинктивно зеркалит движения Красного. Тот обводит языком под головкой и причмокивает, пока сам Феликс ровно тоже самое проворачивает собственным ртом. Только стонет протяжно, потому что пальцы пуффендуйской Зефирки обводят сжимающиеся края дырки и скользят внутрь.       — Прости, малыш, я был слишком эгоистичен.       Да, блять, как и в их первый раз! Ладно, потом отработал, но всё же. Осадочек остался…       — А-а-ах!       Феликс вздрагивает. По позвоночнику будто разряд электричества пускают. Подушечки внутри надавливают, кружат играюче, снова упираются в одну точку — Феликс стонет, покачивает бёдрами, поочерёдно то насаживаясь на пальцы, то толкаясь в жадный рот Красного. Он будто специально ускоряется.       — Бля-я-ять…       Тело ломает. Поясница изгибается дугой. Как же ахуенно. Да! Ещё…       На губах большие мягкие губы — он не замечает, как Бритый опускается перед ним и целует, пошло, с языком. Вытирает слёзы с щёк и лижется добродушной собакой, пока Феликса растягивают уже, кажется, три пальца, а горячая узость горла обволакивает его член.       Чёрт!       Как же…       Движения слишком быстрые, его накрывает. По телу кипяток, в ушах хлюпает. Руки ищут, шарят бездумно — находят крепкие плечи. Впиться ногтями, толкнуться вперёд бёдрами и задохнуться нахер от блаженства.       Феликс всхлипывает звонко и кончает, содрогаясь всем телом в каком-то сумасшедшем коконе из тепла и ласки. Со всех сторон. Блять…

***

      — Ты такой вкусный, Ликси.       Красный — балбес. Облизывается. Щекочет обросшими вихрами живот и ластится. Такой придурочный, впрочем, как обычно. Хёнджин всегда такой — сам не кончил, но Феликса занежит после оргазма до одури. И желания быть выебанным, но будто по дефолту. Аксиома или типа того, когда твой альфа — Хван Хёнджин.       Со спины продолжает обнимать Зефирка, нашёптывает какую-то любовную чушь и греет стояк между бёдер. Хитрый он, подкупает лаской и смазливыми фразочками. Мурчит в ухо:       — Люблю, когда ты кончаешь от моих пальцев.       — Ты такой красивый, когда стонешь…       Бритый обнимает, прижимая к своей груди. Обнимать приходится сразу всех, но ему будто в кайф даже. Лыбится угашенно и тычет носом в ухо. Кажется, они с Жёлтым сейчас засосутся. В животе горячеет от одной только мысли.       — Ты своим членом мне сейчас позвоночник сломаешь!       Ворчание чуть выше пупка. Красный своим сбившимся дыханием дыбит пушок на животе и вынуждает прижать его к себе ещё ближе, чтобы не рыпался. Расплетаться с ними вообще не хочется. Так тепло и уютно. Его целуют, наглаживают, баюкая в колыбели объятий, кутают одним на всех запахом. Кажется, вдохни чуть поглубже — захлебнёшься.       — Хочешь поменяться?       Ах ты ж шлёндра!       Зефирный тихонько посмеивается в загривок, за спиной становится прохладно. Но не надолго. Феликс не успевает сообразить, как пересобирается этот живой механизм, но его макушку бережно укладывают на коленки неженки Джинни (он такой милый, когда играется с его волосами и улыбается, глядя сверху вниз с какой-то щемящей теплотой), а под ключицами потирается бритый висок.       — Устал?       Привычная забота в голосе. Хван с Гриффиндора придерживает за талию и выглядывает из-за феликсового плеча. Во взгляде неподдельное переживание, на контрасте с этим в задницу упирается болтяра.       Да они с Бритым точно одинаковые!       — Пить хочу.       Внизу живота снова тянет. Собственная природа даёт о себе знать — потребность быть заполненным нарушает гармонию короткими спазмами и интуитивным покачиванием бёдер. Будто одного оргазма ему мало. Или без узла типа и не считается вовсе?       Джинни вертит кучерявой головой и будто из воздуха достаёт стакан с водой, подносит к губами и придерживает ладонью за затылок. Во рту словно просыпали песок из часов Слизнорта — язык прилипает к нёбу, а губы едва разлепляются, чтобы сделать глоток.       Кстати, о времени?       Сколько они уже здесь? Магическое солнце за окном как висело на небе, так и висит, никуда не двигается. А по ощущениям, Феликс варится в этом котле из собственной похоти и накатывающих волн желания уже почти сутки. Интересно, когда заклятье развеется? Он позволяет Зефирному убрать стакан и потирается кончиком носа о его коленку.       — Вы же скоро исчезнете, да?       Выходит чуть более жалостливо, чем планировалось. Жёлтый зарывается пятернёй в волосы, чешет за ухом. Мурчит игривой кошкой:       — Ну, пока мы ещё здесь.       А в глазах пляшут черти. Вот же засранец. Самый опасный из этой троицы. Феликс тянет запах тела и шумно выдыхает.       — Чего ты хочешь, Ликси?       Бритый заглядывает в глаза верным псом, готовым выполнить любую команду, а губы гриффиндорца оставляют поцелуи-засосы на плечах. От мыслей подгорают уши — ответа красноречивее не найти. Но Феликс зачем-то всё равно озвучивает, готовясь прятать семафорящие румянцем смущения щёки в чужих коленях:       — Я хочу… ещё. Ещё больше.

***

      Феликс не извращенец, правда.       Нет.       Да.       Пизда!       Конкретно ему и конкретно сейчас.       Тело плавится, растекается между двух кипятильников — он будто в тисках зажат между самыми безбашенными и ебливыми версиями своего альфы. Этим собакам нужны намордники и поводки. От шеи скоро живого места не останется.       Зубы Красного впиваются в холку. Он рычит как зверьё в клетке — ему тесно, а у Феликса по ощущениям уже вот-вот ноги откажут. Головка проталкивается внутрь, пока крупные ладони гриффиндорца разводят его булки в стороны. Бритый поглаживает нетерпеливо феликсов член и притирается своим, горячим и липким от предсемени.       Голову кружит от запаха, от густых опьяняющих феромонов и переизбытка тактильности. Его милейшая Зефирка наглаживает щёки и чуть разводит ноги, позволяя уместится макушкой между, чтобы повернуться, выгнуть шею и самым кончиком языка дотянуться до поблёскивающей головки.       Блять, какой же его альфа охуительно вкусный!       Феликс чувствует, как сокращаются стенки, тут же раскрываются, а по промежности уже течёт. Красный входит легко, с тихим шлепком и сдавленным рыком куда-то в феликсов загривок. И это чувство — наполненности, почти идеальной завершённости… Господи, у него отстёгиваются ноги и дрожит всё нутро.       Слизеринец подхватывает под бедро, раскрывая чуть шире. Если бы он мог заткнуться, было бы просто потрясающе, но эта бритая сволочь хрипит осевшим от возбуждения голосом куда-то в ключицы:       — Ликси-пикси, я… вид — пиздец. Ты с моим членом в заднице, а с двумя…       Он пристраивает головку и легонько толкается.       Кажется, Феликс переоценил свои возможности. Его сейчас разорвёт. Они огромные! Они настолько горячие, что полыхает вся брюшина. Он оставляет борозды от ногтей на литых плечах и тычется лицом между бёдер Джинни, пока его рука нежно поглаживает у виска, а вторая водит членом по распахнутым губам — дразнит, садюга.       Хочется скулить. Хочется выть. Хочется… всего!       Феликс расслабляется, высовывает язык, слизывая капли естественной смазки и пытаясь просто быть. Чувствовать, как внутри всё растягивается от медленного движения. Слышать, как за спиной Красный пыхает носом и гортанно стонет, когда второй член вплотную прижимается к его собственному, стискиваемый податливыми стенками.       Ощущать на себе руки — где чьи не разобрать, но на это так похуй. Потому что они оба внутри. Они терпят. Ждут. Дышат тяжело, и даже Жёлтый будто с ними синхронизируется. Замирает и тихонько постанывает, когда губы Феликса смыкаются под его головкой.       Это такой пиздец, что он готов взорваться.       Но вместо этого Феликс закидывает ногу на бёдра слизеринца и плавно покачивает своими. Ответная реакция отзывается вибрацией в груди — когда трое альф рычат в унисон и накрывают тройной волной идентичного феромона, Феликсу выбивает все пробки к херам.       Он стонет и мычит с членом во рту. Он хнычет, ощущая, когда два члена толкаются в нём, заполняя собой до предела. Он тянет этот аромат носом, желая упороться им, напитаться до последней клетки своего тела. Он сходит с ума — руки вокруг него, губы на шее, на плечах, везде. Коленки перед ним разъезжаются, а рот приходится открывать всё шире.       Всего так много. Это феерия. Какофония звука — хлюпанье смазки и собственной слюны, что течёт с уголка губ, чавканье растягиваемых краёв, когда в него одновременно входят оба альфы, стоны (кажется, это он, но это не точно), рыки, какой-то почти звериный рёв.       Так и откинуться можно.       Все системы сбоят, мозг перегружен. Феликс разлетается на осколки, когда Бритый прижимается к нему всем телом, а член Феликса упирается головкой в подрагивающий живот. Наслаждение такое звенящее, оно заполняет от макушки до мизинцев на ногах. Ступни аж сводит. Кажется, Феликс уже натурально ноет, но продолжает заглатывать всю длину до набухающего узла.       Мысль крутится волчком по пустой голове. Оргазм прикусывает за щиколотки, разливается жидким оловом по днищу брюшины. Он вот-вот накроет Феликса. Хочется остаться в сознании, но реальность ускользает, а всё тело наливается жаром, искрится и грозится вспыхнуть.       — Ликси…       — Не сдерживайся!       — Детка, давай. Кончай.       Ему пиздец.       Он напрягается, замирает, а потом… такая лёгкость. Феликс рассыпается на миллиарды частиц и зависает где-то в пространстве между мирами.       Он кончает так долго, так обильно. Он плачет. Он рычит. Или это… не он. Феликс обхватывает член, не выпуская изо рта и чувствует, как его заполняет сперма. Внутри, во рту. Ниже. Он только глотает — семя, слёзы, собственные рыдания. И, кажется, от него не остаётся вообще ничего.       Это просто…       Коллапс.

***

      — Теперь у нас родятся тройняшки?       Слизеринцы, конечно, не самые умные по части точных наук.       Чисто любительский, около научный, интерес — а как долго длится сцепка с магическими клонами своего альфы?       — Двойня. Придурки, считать научитесь.       Ворчит Зефирный, подаёт стакан воды и вытирает собственную сперму с уголков феликсового рта. Заботливый. Но такой же балбес, как и остальные. Феликс жадно глотает и опускает голову в его тёплые колени, пока нутро растягивается вокруг двух узлов. Если они его порвут, насколько вероятно, что Феликса исключат, придя он в медпункт с такими «ранениями»?       Может, миссис Малфой примет результат «домашки» и подлатает его каким-нибудь своим очередным заклинанием? Где она их только берёт, в дневнике полукровки?       — Нянчиться будете все.       Он не бурчит, просто лениво мяукает между бёдер неженки. Джинни ласково поправляет гнездо из волос, попытки распутать всклокоченные пряди успехом ожидаемо не увенчаются. На висках мягкость его больших губ, а ухо щекочет шутливый шёпот.       — Хёнджин и один справится. Он тебя уже за троих любит, и с каждым днём всё сильней. Чувствуешь?       Феликс чувствует, как пропадает опора под головой. Висок касается сбитых простыней. Внутри становится свободнее. Вокруг талии смыкается лишь одна пара рук, но держит так плотно, вжимая лопатками в липкую от пота грудь.       Мочку уха поддевает любимый нос с горбинкой, а губы сеют панику из мурашек по шее. Нутро обжигает новой волной. Кажется, из него скоро начнёт вытекать.       — Целой сборной по квиддичу не хватит, чтобы вместить в себя мою любовь к тебе.       Феликс млеет, окутываемый тройной заботой, нежностью и этим дурманящим запахом.       Запахом его альфы. Одного единственного и самого любимого.