Этажи времени

            Четвёртый этаж без лифта — это не просто ступени, это бесконечная лестница, ведущая из настоящего в прошлое и обратно. С каждым годом эти ступени становятся выше, а поручни холоднее. Суставы ноют, напоминая о прожитых годах, о сырости осени, которая теперь проникает прямо в кости, сквозь старый шерстяной свитер. Моя квартира, словно сундук с прошлым, пахнущий сухими травами, лекарствами, пожелтевшей бумагой и с затхлым воздухом. Висит тишина, густая, почти осязаемая, тишина, которую не нарушает ни звонок телефона, ни шаги за дверью. Деньги... деньги есть. На книжке лежит сумма, заработанная тяжким трудом, приумноженная скудной пенсией и тем, что осталось после... после смерти сына. Но кому они нужны, эти цифры на бумаге, когда в комнатах некому сказать «доброе утро»? Соседи? У них своя жизнь, свой шум, свой мир, стремительный и равнодушный. Я для них лишь тень в дверях, молчаливая старуха, исчезающая в своей квартире.             Сегодня я решилась. Встала раньше обычного, долго смотрела в серое окно, на голые ветви деревьев, и поняла, что больше не могу. Я надела старое пальто, которое помнит ещё его руки, мужские, надёжные руки на своих плечах, и медленно, осторожно спустилась вниз.             Я пошла туда, на улицы, где когда-то бурлила жизнь, а теперь остались лишь окаменелые воспоминания о счастье. Туда, где я была студенткой с горящими глазами, верившей, что весь мир лежит у моих ног. Помню, как мы шли здесь с ним, мужем моим, держась за руки, и наши пальцы переплетались так крепко, словно нас нельзя было разлучить никакой силой. Помню шуршание его кожаного портфеля, запах его недорогого одеколона, смешанный с запахом воздуха после дождя. Мы шли, спорили о литературе, мечтали, смеялись, и этот шум города казался нам лишь фоном для нашей собственной, невероятной симфонии.             А потом — с коляской, по этим же аллеям парка. Смех нашего сына, крошечные пальчики, хватающие осенние листья... Помню, как мы выбирали имя, как спорили до хрипоты, а потом смотрели на него, спящего, и понимали, что всё остальное — мелочь. Этот парк хранит звук его первых шагов, грохот велика, с которого он упал, разбив коленку, и мои слёзы, смешанные с облегчением, когда он снова улыбнулся. Как же давно это было. И как же недавно. Стоит мне закрыть глаза, и я снова слышу его голос, звонкий, как колокольчик, зовущий меня: «Мама!». Помню, как он впервые принёс мне рисунок — кривой домик и солнце размером с лист бумаги. Я храню этот рисунок до сих пор...             Я останавливаюсь у старой скамьи, где мы целовались, прячась от дождя под одним зонтом. Теперь скамья поломана, исписана кривыми граффити, а в парке лишь шумит ветер в кронах деревьев, рассказывая истории, которые некому слушать. Где они все? То утро было обычным, серым. Мы пили чай, он читал газету, и вдруг... вдруг просто уронил очки, и газета выпала из рук. Взгляд остекленел, а я... я кричала, пока не сорвала голос, держа его голову на своих коленях, чувствуя, как уходит тепло....             А мальчик... Наш мальчик... Он так спешил жить, так любил этот мир, а мир... отплатил ему чернотой. Я помню тот звонок из полиции. Помню этот холод, который поселился во мне тогда и не уходит до сих пор. Его жизнь оборвалась из-за чьего-то внезапного, беспричинного безумия, в день, который должен был стать началом чего-то прекрасного. Он не дожил до собственной свадьбы...             Вокруг серость. Развалины нашей жизни, как те пустые корпуса университета, где мы когда-то сидели на лекциях, вдыхая запах пыли и мела. Я смотрю на фотографию — они там молодые, улыбаются, не знают, что впереди, не знают, что время это безжалостный судья. Я улыбаюсь им в ответ, старым, морщинистым лицом, и чувствую, как слёзы жгут глаза. Печаль мне не к лицу, я помню, он всегда говорил мне это.             Я пройду этот маршрут до конца, по этим улицам, заполненным призраками моего счастья. Я пройду мимо кофейни, где мы пили самый вкусный кофе в мире, мимо кинотеатра, где смотрели старые фильмы, задыхаясь от нежности. Я пройду все эти этажи нашей памяти, останавливаясь и вспоминая их на каждом шагу. А потом... потом я снова вернусь в свою каморку. Сяду в кресло, укроюсь пледом и буду ждать. Ждать, когда эта тонкая, бесцветная пелена между мною и ими наконец-то разорвётся.