экзекуция

мир медленно умирал с приближающимся концом учебного года. мир медленно умирал с пятнами экземы — со старшей школой Камомэ, с Красным домом. мир медленно умирал без них — отрекшихся от него достаточно давно, чтобы не помнить, из-за чего. мир умирал, и они ничего не могли с этим сделать. даже если бы им хотелось. Нацухико мягко-криво лыбится, показывая зубы, искажая лицо в подобие кошачьей морды; он точно устроит вальс-бостон, растягивая, смакуя последние вдохи мира под их часы Судного дня, а потом рассмеется, и смех его покатится мороженым горохом по осколкам, по праху, по темноте, по костям, гулко и пусто. «разве это не прекрасно?» — вкрадчиво шепчет он ей на ухо, приобнимая за плечи. лицо Сакуры неподвижно, не тронуто мышечной судорогой, только красные губы оставляют пятно цвета на бело-серой коже. губы, налитые кровью, молчат. красные нити судьбы, напитанные кровью, оплетают их, струятся венами-артериями-капиллярами под кожей, сплетаются в узлы у неё на запястьях, у него — на шее. душат, перекрывают кровоток. перекрывают кислород.       зачем? они не дышат уже целую вечность, и по нитям судьбы течет не кровь, яд — чернота из проклятого насквозь тела Нацухико. он кладет ей голову на колени, заглядывает в глаза, и из его мыслей течет чернота, ненависть, хрустящая сахаром на языке, ко всему неживому, и он как кот, как биполярное расстройство, свернувшееся у неё на коленях комком нервов, ехидно-изворотливо-честное. он знает, какие ужасные вещи мурлычет ей, только ей — больше некому — в лицо, убеждаясь, чтобы она слышала, чтобы знала, и он ничего не мог с этим поделать, даже если бы ему хотелось. отчасти в этом бы виновен азарт; он никогда не видел эмоций на её мертвенно-бледном лице.       мертвые не чувствуют. хотелось проверить, как далеко можно зайти, прежде чем догмата треснет. губы, холодные от кровопития, молчат. он скалится, как хищник — как тигр-людоед, но в издевательской манере, не как голодное до мяса животное. он был пограничником — ни живым, ни мертвым — и человечного в нем оставалось все меньше с каждым стуком часов. он кладет кусок между ее губ. она глотает, не прожевывая — металл неприятно холодит язык, — аккуратно вытирает рот белым платком. не облизывается. его рот — ломаная тонкая линия в улыбке. тьма проникает в каждый угол, где он репетирует танец. ритмичные шаги, прищелкивание пальцев, развевающиеся из стороны в сторону волосы. тьма сидит глубоко в ней, укоренившись новым — насколько уж — естеством. ее лицо по-прежнему бело и не выражает ничего, даже скуки — она смотрит мутно-зеленым, рыбным цветом на покачивающиеся ярко-красные петли. мир постепенно рушится и падает стеклянным куполом на головы. они ничего с этим не делают. станцуете со мной, миледи? разносится в тишине выстрелом, попадая ей в зияющую пустоту. она все равно подает руку. они кружатся, и осколки неба хрустят под их каблуками. над мертвыми не властно ни время, ни пространство, ни желание.