После огня

Он пришёл в себя через трое суток. Всё тело болело, как будто по нему прошёлся пожар — и прошёлся не метафорически, а буквально.   Первое, что он услышал — её голос.   — Не пытайся говорить, — шёпот. — И не спрашивай, почему я здесь. Я не отойду от тебя больше.   Он не мог открыть глаза. Лицо стянуто бинтами, губы треснули, руки — он их почти не чувствовал. Но где-то под всем этим, под болью, под гарью и под затаённым страхом — жила её ладонь. Она держала его пальцы. Осторожно. Терпеливо. Он сжал её — чуть‑чуть. Столько сил хватило. Этого хватило ей, чтобы не разрыдаться.   … Врачи сказали: ему повезло. Ожоги — третьей степени на спине и плечах, вторая — на лице. Он выжил чудом. Как будто сама судьба решила: ещё не время.   Диана не уходила. Она не устраивала сцен, не клялась в любви. Просто приносила воду, перекись, поила через трубочку. Протирала губы влажным бинтом. И каждый день — говорила.   — Помнишь, как ты в детстве зашёл в огонь, чтобы спасти щенка? Отец тебя тогда чуть не убил. Я — тоже. А потом ты сказал: «Он боялся. Я — нет». Дурак. До сих пор не боишься.   — Яна приезжала. Смотрела на тебя, как на миф. Она не знала, что делать. Я — тоже не знаю. Но ты с нами и это главное.   — Ты выживешь, Михай… Ты уже выжил. Но если снова уйдёшь — я больше тебя не спасу. Понял?   Он всё слышал. Даже когда казался без сознания. Он слышал каждое слово.   … На десятый день он впервые попросил зеркало.   Диана долго молчала. А потом принесла. Деревянное. Маленькое. Он посмотрел — и отвёл взгляд.   — Это — неважно, — сказала она твёрдо. — Тебя любили не за лицо. И ненавидели — тоже не за него.   — Кто-то… — прохрипел он. — кто-то… будет… бояться...   — Кто-то — да. Но я нет.   Она коснулась его щеки. Обожжённой, стянутой, неровной. Поцеловала — чуть ниже шрама. Медленно. Как будто клялась в том, чего сама ещё не понимала.   … Он мог бы уехать. Вернуться в Москву. Начать новую жизнь с новой кожей, с новыми страхами.   Но не уехал. Остался.   Диана сняла для них маленький дом за чертой табора (в своём родном особняке после всего жить не могла) — никто не осуждал. Все всё видели. Все всё поняли. Кто-то из таборных даже приходил — приносили еду, помогали чинить крышу, оставляли травы и мёд на пороге. Михай снова стал своим.   Диана однажды спросила:   — А если бы всё повторилось? Пожар, угроза, смерть? Ты бы снова пошёл в огонь?   Он ответил не сразу. Потом — медленно, с трудом, но честно:   — Если бы ты была там или Яна — да.   Она долго смотрела на него. Потом прошептала:   — Больше не надо. Теперь ты здесь. Теперь — с нами.   … Он не стал прежним. Но и она — нет. Любовь, прошедшая сквозь огонь, — тише. Спокойнее. Она не требует. Не кричит. Она просто остаётся.   Когда его пальцы снова смогли играть на гитаре, он сыграл для неё. Не романс. Не цыганскую песню. А ту, что он писал в голове, когда лежал, думая, что не выживет. Песню без слов. Только для неё.   Диана слушала, молча. И когда мелодия закончилась, она сказала:   — Я думала, ты умер тогда… Что я больше тебя не увижу…   Он ответил:   — Я умер. Но ты меня вернула.