Асинхронность

Подошва звонко стучала по мокрым металлическим ступеням. Потрепанные стычкой с новой головной болью обеих организаций, дуэт выдвигался на новые координаты. Ацуши шел первым, придерживая раненое предплечье, а Акутагава плёлся следом, оглядывая окрестности в поисках слежки. — И вот мы снова потерпели поражение, мистер «всегда выполненная миссия», — тигриная регенерация работала быстро, юноша почти не испытывал боли. — Их план оказался мудрёнее, чем мы думали. Тон заставил Рюноске поморщиться. Тигр говорил не об общем поражении — указывал на слабость одного конкретного человека. — Заткнись, лучше бы вместо нытья думал, как мы смогли провернуть тот удар с куском оторванного плаща. — Он не закатывал глаз буквально, но интонация… Будь Накаджима слепым, поставил бы именно на это. Холодный осенний воздух мерзко обволакивал легкие, без ножа резал свежие раны. — Не знаю, но он спас нас, верно? И я рад уже этому факту. Не горю желанием помирать здесь с тобой. Звучит слишком отстойно. — Прекрати уже вести себя, как кретин, неся бессмыслицу, или, клянусь, это будет наш последний разговор. И убьет тебя далеко не враг, а мой «Тенрю». Пауза затягивается — и вот уже оба стоят на твёрдой земле. — Так ты мне платишь за тысячу и одно спасение твоей жизни, да? Угрозами? А в битве против ожившего Фукучи ты выглядел совсем иначе. — Голос был тихим, но от этого не менее колющим. Ну нет, хватит. Если раньше эспер хоть как-то мог сохранять самообладание, то сейчас оковы здравого смысла окончательно спали. Спор перешел все возможные границы. Акутагава чувствовал, как чаша терпения переполнялась, как чёрная жидкость неприязни достигала краев и медленно стекала по бокам. Тема тех дней была для них под строжайшим негласным запретом. Оба не знали, как быть с обоюдной жертвенностью или дикой привязанностью. Недопониманий тоже было много, как и вопросов, лишь изредка мелькавших меж быстрых взглядов, но… Дальше никогда не заходило. Что-то вечно мешало, страх комком скапливался в гортани, прежде чем заветные слова срывались с языка. Ацуши не только затронул игнорируемое уже столько времени, но и высмеял, используя как предлог, чтобы поддеть. Акутагава такую наглость терпеть не стал. Тигр нередко перегибал, и за столько времени эспер выучил самый действенный способ, чтобы привести того в чувства. Зубы крепко сжались, а мышцы на висках мелко задрожали. Рывком Расёмона он дернул идущего впереди парня на себя. Гнев вирусом расползался по телу: застилал глаза, спирал дыхание. Все произошло очень быстро. — Да какого черта ты вечно липнешь ко мне! Почему не можешь решать все словами?! — Накаджима грубо отдёрнул чужую способность с оттянутого воротника, по-звериному скалясь. Ногти мерзковато прошлись по бледной коже. Проклятие, поцарапал. Он дергано расправил рубашку, отряхнулся от невидимой пыли. — Я не… — брови мафиози взлетели вверх, а во взгляде замерло искреннее удивление. — Когда это я лип к тебе? Выбирай выражения, — выпрямляясь и процеживая каждую букву, произнес Акутагава. Но он все же невольно отступил на шаг назад, поддавшись укору со стороны тигра. Непонимание быстро сменилось привычной агрессией: Рюноске всегда хмурил брови, когда что-то шло не по его плану. Так вышло и сейчас. На опущенном запястье медленно вырисовывалась пара ярких краснеющих полос. Они контрастировали с белесой кожей, а потому не заметить их было невозможно. Ацуши перевел на те прищуренный взгляд, скользя вниз от наполненных чернотой глаз по грудной клетке. Акутагава, казалось, совсем не обратил на это внимания. — Тебя смущает формулировка? Или тот факт, что ты постоянно нагло вторгаешься в мое личное пространство? Вечно срываешься и трогаешь, толкаешь. Меня это уже осточертело! Назад пути не было, слова вырывались раньше, чем он успевал их обдумать. — Да что ты несешь? Сам постоянно нарываешься. Я не трогаю тебя и, тем более, не делаю это… так часто. — Железный тон ближе к концу предложения постепенно сходил на нет. Рюноске осознал, какими по смыслу были последние слова, отчего стало как-то душновато неловко. Он мнимо двинул головой в сторону, ощущая, будто сделал это очень резко и неожиданно, — разрезал пространство подбородком, но на деле лишь аккуратно отвернулся. Глаза, не лишенные кошачьих повадок, следили за каждой сменяющейся эмоцией. Акутагава же в ответ еле сдержал накативший кашель, торопливо прикрывая рот ладонью. Откуда-то сильно запахло медицинским спиртом… «— Остатки былой болезни? Но, Мори-сан... — Да, этот жест укоренился в твоей мышечной памяти, как итог столь продолжительной болезни, ничего страшного или угрожающего здоровью в этом нет. Но сам понимаешь, придется проявить терпение, пока привычка не отступит.» Но приступы не были случайными, Рюноске отчетливо ощутил эту закономерность. Они выползали лишь в моменты стресса или растерянности, когда хотелось навсегда закрыться от мира, исчезнуть или потеряться на затворках сознания. — О да, именно это ты и делаешь, приди уже наконец в себя. Только что ты схватил меня за этот блядский воротник, — он с явным надрывом в голосе подергал себя за ткань воротника, вновь подходя вплотную и недовольно пыхтя собеседнику прямо в лицо. — Будто пса, считая это абсолютно нормальным. Это ты у нас портовый пес. Или уважаемый главнокомандующий только приказы выполнять может? Не обучили манерам? Ну так вот, сам заткнись, Акутагава, будь добр. Рюноске сглотнул, наконец возвращая потерянный взгляд обратно на напарника. Да уж, Ацуши шла грубость, и мафиози не впервые наблюдал ее, но ведь та так не вязалась с его привычным образом хорошего мальчика. Наедине они всегда были настоящими, не скрывали недовольств, как обычно делал работник детективного — за милой улыбочкой, хотя, возможно, Акутагава и не был против хоть изредка видеть её, вместо этого нахального зрелища. Интересно, чувствовал ли тигр то же самое, считал ли грубость единственным понятным решением или их личным спасательным кругом? А может, наоборот, находил уместным обращаться со своим соперником именно так. Ненависть… Она всегда была близка Рюноске, хотел он того или нет, преследовала в близких связях, жизненных испытаниях. Ее питала искренность, и она, подобно Расёмону, дробила любую нечестность на корню. Иногда эсперу казалось, что он полностью соткан из нее, что куда бы ни пошел, опять встретится лицом к лицу. И вот снова ненависть насквозь пропитала слова собеседника, желая залезть как можно глубже под кожу. Не хотелось считать это заслугой, но за годы жизни сначала в трущобах, а затем и в мафии он хорошо научился отличать ее разновидности. Прочувствовал каждую, раз за разом стирая под ледяной водой чужие пятна крови с манжет. Особо острую к себе и собственной слабости, необычно теплую, тошнотворно-сладкую к Дазай-сану. И не вся она была от желания убить оппонента, отнюдь, пример с Осаму тому доказательство. От тигра, например, шла грязно-желтая ненависть — колкая, соперническая. Она вырывалась в моменты злости, являлась защитой, но не основой являемых чувств. Акутагава не боялся раниться ею, а дорожил. Как никак, это чувство было единственным средством коммуникации в моменты путаницы или столкновения мнений. А потому и единственным, что Рюноске боялся потерять больше всего… Не встретив ответной агрессии, Ацуши поумерил пыл. Отстранился, налаживая дыхание и наконец прислушался к ритму собственного организма: легкие были до краев переполнены кислородом, а гнев назойливо бил в висках. Юноша часто-часто дышал, нервно пожевывая щеку и переминаясь с ноги на ногу. Понимание чрезмерной резкости слов пришло к нему далеко не внезапно. Он осознавал это с самого начала, а потому заранее невербально извинялся: осекался в тоне, смягчал интонации в тех местах, которые отражали лишь накопленное недовольство, но никак не истину. Почему Акутагава выглядел таким потерянным? Почему не стал огрызаться в ответ? Поалевшее от стыда лицо на контрасте с погодой горело, подобно летним пожарам. Ацуши чувствовал себя дураком, всполошившимся из-за мелочи, не сумевшим вовремя скрыть обиду. Но всегда, когда речь заходила о Рюноске, ему будто наглухо срывало крышу. Будь-то драка или безобидная ссора — реакций и эмоций всегда было чересчур. Как и самого Акутагавы на просторах чужого сознания в последнее время. Накаджима уже привык просыпаться с его образом перед глазами, неосознанно выискивать знакомый тембр в шуме толпы или размышлять о совместимости. Оставалось только принять чужую значимость, смириться со странной привычкой замечать всё, что связано с мафиози. Детектив и вправду был до неприличия привязан. Связь казалась нерушимой, от того многое будто прощалось автоматически: грубые слова, драматичность, издевки. Разве Акутагава не был уверен в нем, в его приверженности? Почему позволял словам ранить себя, а не пропускал мимо ушей? Ацуши был уверен, что период их бесконечных конфликтов и разногласий наконец прошел. Что битва с Достоевским, последние слова и обещание, сдержанное даже под гнетом вампиризма, укрепили их связь, сделав чем-то особенным, чем Накаджима еще никогда не владел. Но, как всегда, у этих двоих все пошло наперекосяк — неозвученные желания и голод по истине сделали свое дело: оба слушали, но не слышали, хотели, но не делали, позволяя страху перед неизвестностью взять верх. Но Ацуши устал бояться, устал подпитывать сомнения риторическими вопросами. Он уже давно не был трусом. И если уж Рюноске признал его силу, доверил жизнь в момент опасности, то и в сомнениях не было никакого смысла, стоило действовать. Акутагава поймет. Всегда понимал, ведь от его серого пронзительного взгляда не ускользала ни одна деталь. Если вспомнить, то эти двое давно перестали нуждаться в словах, разговаривая на личном языке. Может, поэтому атмосфера сейчас была так накалена? Они уже давно все поняли, но молчали, каждый по своим причинам. И тигр первым решается прервать это молчание. — Я… — Он осторожно поднял голову, выдохнул, машинально смахивая с лица мешающую обзору прядь. Из-за этого на белых лохмах отпечатались следы крови с грязных рук, неприятно сцепляя между собой пучки волос. Их взгляды долгожданно коснулись друг друга, тягуче долго циклясь и увязая. Мягкая и до одури драгоценная улыбка Акутагавы, мелькнувшая всего на долю секунды в ответ на решительность во взгляде тигра, заставила Ацуши приятно сощуриться. Рюноске не просто наблюдал, он выжидал. Младший приоткрыл рот, чтобы продолжить, набрал побольше воздуха, но… — Тигр, сверху! — Голос ломается на полуслове, проседает. После долгого молчания его владелец крикнул слишком остервенело. Свист пуль моментом ударяет по ушам, а над головой возникает огромное черное полотно Расемона. Тот пожирает их, не давая приблизиться, выигрывает время. И этого хватает: частичная трансформация действительно занимает у Ацуши не больше пары секунд, а треск ткани тонет в гаме криков стреляющих. Он мямлит рваное «спасибо», хватая напарника за предплечье и подтягивает ближе к себе. — Попытаемся дать отпор или?- — Накаджима тяжело дышал, нервно подергивая тигриными пальцами в такт выстрелам. Взгляд, которым Ацуши следил за нападающими, был полон горечи. Посреди боя это выглядело нелепо, но мафиози знал, что тот предназначался совсем не им. Оба понимали, что прерывание на таком важном моменте будет иметь последствия. Им необходимо было обменяться мыслями, чувствами, убедиться, что они думают об одном и том же. Но позволят ли обстоятельства оголить души друг перед другом снова? Позволят ли они сами синхронизировать потаенные желания? Да, но лишь когда голод вновь дойдет до точки невозврата.