Неожиданный побочный эффект

— А ты изменился. Геллерт смотрел на него как-то странно, глаза отсвечивали всполохами любопытства и чего-то ещё… непонятного. Альбус поправил официального вида сюртук — не успел ещё переодеться после выступления на конференции МКМ. Под взглядом Геллерта было немного не по себе, и он даже уже пожалел, что согласился на это странное приглашение… Раскрыть тезисы? В пыльном гостиничном номере? Почему… Почему Альбус не предложил встретиться в одном из тех чудесных пражских кафе? — Так… — Геллерт скосил голову набок, продолжая странно разглядывать Альбуса, — поясни… Ты говорил, что… — Геллерт нахмурился, припоминая, — Германии необходима материальная помощь? Я не ослышался? Так вот что вызвало любопытство Гриндевальда! На этот вопрос Альбус мог ответить вдумчиво и обоснованно. — О, ты не ослышался, Геллерт, — подтвердил Альбус. Дамблдор как-то успокоился, ситуация перестала тревожить его: Геллерта, как оказалось, действительно заинтересовало его выступление, а это было очень хорошо. Даже многообещающе. Энергичность и целеустремлённость Геллерта сулили ему большую карьеру в политике, и Дамблдор не мог пренебречь возможностью приобрести столь ценного союзника. — Да, — продолжил Альбус, — ибо без таковой помощи, в погоне за утраченной гордостью, Германия рискует погрузиться в пучину экономического хаоса и реваншистских настроений. Моё предложение не является актом благотворительности. Оно направлено на поддержание мирового порядка и процветания. Геллерт чуть улыбнулся. — Чаю? — предложил он. — Не откажусь, — улыбнулся в ответ Альбус. Несколько пассов волшебной палочкой, и они устроились за небольшим чайным столиком у самого окна. На игрушечном балкончике благоухали кадки с цветущими петуниями, пражский вечер окрасил небо в нежные розовые оттенки… — Это очень здравое восприятие ситуации, — ответил Геллерт в тон Альбусу. — Но не кажется ли тебе, мой дорогой друг, — (о, как давно Альбус не слышал этого обращения!), — что идеи твои — запоздали, и помощь, оказанная теперь, не возместит бед и горя, что несчастные мои соотечественники пережили за минувшие восемь лет? Альбус опустил глаза. — Ты, как всегда, прав, Геллерт, — признал Альбус. — Однако, как бы ни плутали дороги жизни, всегда наступает момент, когда даже самые глубокие заблуждения могут быть осознаны, — мягко взглянул он на Геллерта. — И, более того, никогда не бывает поздно сделать шаг в сторону исправления, обратить взор к истине и праведному пути. Геллерт опустил глаза, нервно вдохнул и выдохнул, и Альбус почувствовал удовлетворение: кажется, его слова достигали сердца Геллерта. Мог ли он надеяться на большее?! — И всё же, Альбус, — сказал тот как-то напряжённо, — не кажется ли тебе, что материальная помощь Германии лишь укрепит уже проявивший себя реваншизм, а деньги будут пущены на развитие новых видов вооружений? Геллерт задержал на Альбусе почти яростный, прожигающий взгляд, и Альбус, признаться, почувствовал нечто… Сердце его дрогнуло. — Полагаю, — ответил он несмело и задумчиво, — достаточно будет лишь обозначить условием получения помощи — соблюдение демократических принципов и недопущение единовластия националистически настроенных партийных структур. Геллерт нахмурился и опустил глаза. Тонкие ноздри трепетали от сбитого дыхания, и Альбус всё никак не мог взять в толк, почему Геллерт всё ещё не повысил голоса, если его так раздражают речи Альбуса? И почему, несмотря на явно присутствующее раздражение, он продолжает задавать всё новые и новые, и — что приятно — хорошие вопросы? Геллерт промокнул напряжённую, сомкнутую линию губ кончиком языка. — А как же… — Геллерт посмотрел на него искоса. — Расскажи… Из каких резервов ты предлагаешь странам Конфедерации изыскать средства для материальной помощи?.. Готовность к диалогу и смирение страстей являлись, по скромному мнению Альбуса, очень хорошим прекурсором успешных переговоров, а потому Альбус пустился в долгие объяснения: он отлично разбирался в теме; Геллерт же облокотился на стол, подперев щёку ладонью, и не сводил с Альбуса глаз. Это было волнующе-приятно. Давно Альбуса не слушали со столь явным и страстным вниманием. И… признаться… от внимания этого Альбусу вспомнилось то давнее, юношеское влечение, которое он испытывал к человеку напротив. Пусть тот и был тогда совсем юн, совсем другой… Альбус потратил очень много лет, чтобы объяснить себе, что же произошло в то давнее лето. И теперь он осознал, что ничерта с того лета не изменилось. Подлец снова смог вызвать в нём яростное желание прикоснуться… И наверняка, как и тогда, снова растопчет всё самое нежное и прекрасное… И хорошо, если никто не погибнет. Нужно было уйти как можно скорее. — Ладно, мой дорогой друг, — попытался закруглиться Альбус, — мне кажется, я припозднился, — на улице уже и правда смеркалось. — Конференция продлится ещё целую неделю, и у нас будет множество прекрасных возможностей обсудить будущее Германии, а сейчас — позволь мне откланяться. Геллерт заморгал так, будто очнулся ото сна. Покусал губы. — Охренеть! — прошептал он, но Альбус всё же явственно расслышал каждый звук в тишине комнаты. Насколько Альбус помнил, Геллерт всегда много сквернословил, и, не услышав сегодня ни слова грязной речи, он было подумал, что и Геллерт тоже изменился. Обнаружить свою неправоту было… неприятно.  — Прости?.. — поинтересовался он вежливо, что пошло не так. Геллерт прикрыл глаза, закусил губу (сколько уже можно кусать эти яркие, сладкие губы?!), и через мгновение Альбус снова увидел тот жуткий яростный взгляд, от которого в нём снова всё взволнованно подскочило. — Повтори, — приказал Геллерт. Теперь заморгал Альбус. — Что? — голос дрогнул. — Повтори свой доклад. — Что… — Альбус уставился на Гриндевальда, и тут до него начало доходить…   —   — …нам необходимо помнить… что демократическое устройство государства, которое мы видим сегодня… не является чем-то… само собой разумеющимся… Оно — плод долгих усилий… жертв и борьбы за права человека… за свободу личности… Революции, которые принесла Великая война… породили в Германии не только трагедию… но и шанс на обновление… Альбус остановился, чтобы перевести дыхание. Перевести дыхание было не так-то просто: этому слегка мешали волны нечеловеческого по силе блаженства, причиной которых были толчки нечеловечески прекрасного члена нечеловечески восхитительного обнажённого Геллерта… А ещё его жаркие поцелуи — в края губ, в шею, в грудь, внутри которой заполошно колотилось сердце… — Ну?.. — прошептал, тяжело дыша, Геллерт. — Что ты остановился?.. У Альбуса в Праге было запланировано ещё четыре выступления.