О чём молчат Небеса?

      Вечер. Закат догарает на горизонте, сменясь на ранние сумерки. Живые существа по типу птиц и дневных зверей уходят на отдых, уступая место тем, кто живёт в ночи. Тем, кто на тёмном полотне неба видит звёзды, складывает их в созвездия, неясные рисунки, взятые из головы. Переполненный мыслями, посторонними шумами, Алукард сидит на земле и смотрит вверх, провожая усталым взглядом яркий хвост кометы. Интересно, куда она летит и приземлится ли где-то? Алукард не знает, он просто ждёт. Ждёт того, кто в последнее время после отъезда Сейфы и Тревора скрашивает тихие ночи. Крылатый вестник смерти, умудрённый временем странник отвергнутый Небесами. По крайней мере так он сказал, выглядящий как древняя статуя, очень хорошо сохранившаяся для постоянно меняющегося мира.       Алукард со своей отличной памятью, на удивление, не помнит, где они познакомились и при каких обстоятельствах. Но кажется, что было что-то связанное с крыльями этого странника. И имя у него красивое — Азраил. Звучное, звонкое, как переливы воды в местном ручье или трели птиц на рассвете. Мягкое, словно чёрные крылья Азраила, которых у него двенадцать штук. Высокий статус с необычным названием — серафим. Шелест, тихий выдох и рядом присаживается высокая фигура в белых одеждах. Идеальная фигура, от которой веет теплом солнца, полевыми травами и чем-то ещё, неуловимо тонким: то ли цветочным, то ли горьким, будто ложку дёгтя суёшь в рот. Алукард поворачивает голову в сторону и едва приподнимает уголки губ в подобии улыбки, касается ладонью одного из огромных крыльев, в лунном свете обсидиановые перья отливают серебром.       Азраил крыла не отнимает, но другие подбирает ближе к себе, чтобы не стелились по земле как тёмный мягкий ковёр. Настоящие глаза спрятаны за маленькими крыльями, на них — печатями начертаны всё те же глаза. Фиолетовые, едва пульсирующие светом; Алукард как заворожённый смотрит, Азраил — склоняется в его сторону.       — Ты ждал меня здесь, — и голос серафима звучит глубоко, как раскаты грома, как волны в начинающийся шторм. — Мог бы в замке сидеть, необязательно выходить на улицу.       — А ты всё также забываешь, что холод мне не страшен, — Алукард кривится в улыбке, замечая тень веселья на губах Азраила. Серафим плавным движением отстраняется, садится прямо, подбирая под себя длинные, словно палки, ноги в белых сапогах до колен.       — И небо твоё развлечение всякий раз, когда ты ждёшь меня к ночи.       Азраил позволяет ладони Алукарда зарыться в перьях, расслабляется от этих прикосновений, запаха вампира. Тот пахнет сырыми сосновыми иголками, красным вином из погреба замка, пряностями. Возможно на ужин у Алукарда была рыба или мясо, серафиму разбираться леностно. Он сам едва ли ел сегодня.       — Небо таит в себе множество загадок. Оно объект для изучения чернокнижников, учёных, магов, вампиров, людей и так дальше.       — Небеса и в самом деле интересны. Но людям почему-то свойственно верить, что те с ними говорят, хотя на деле... Небеса всегда молчат.       Алукард смотрит на красивое лицо с острыми чертами, на тонкие губы, что больше не таят в себе тень веселья. На них словно легла вселенская печаль, уголки провалились лёгкими изломами. Будто трещины на древней статуе, ползущие по бледной коже медленно, не разрушая — дополняя всю ту тяжесть, что таится внутри Азраила. А в том, что та тяжелее многотонного замка Алукард не сомневается; пальцы в густых перьях зарываются сильнее, почти достают до тонкой, нежной кожи, которая дрожит. Но от чего?       — О чём они молчат, Азраил? — задаётся вопросом Алукард, касаясь того, до чего достал кончиками пальцев. Серафим на это ничего не отвечает, но и крыло не одёргивает, только раскрывает маленькие крылья, являя взору серые глаза. Те в лунном свете как глубокие колодцы, как остывший пепел после догоревшего костра — спокойные, печальные и... Блестящие влагой.       Азраил всё также молчит и смотрит в ответ, видя в золоте чужих глаз беспокойство. И любопытство исследователя, что дорвался до желаемого, но всё ещё не получил его, поскольку для этого необходимо пройти последний, самый сложный барьер. Молчание Азраила и есть этот барьер — стойкий, холодный будто каменная глыба в глубине пещеры. Едва заметная слеза скатывается по щеке, теряется в длинной шее и вороте белоснежной рубашки, сливающейся с кожей этой прекрасной древней статуи.       — О чём молчат Небеса?.. — Азраил звучит не как раскаты грома или начинающийся шторм. Он — как эхо из углов тёмного коридора, в котором жизнь рассыпается на мелкие осколки и тьма склеивает из них нечто новое... Глубокое, уродливое внешне, преступно красивое внутри. — Они молчат о многом: о жизни, смерти, людях и событиях. Они не отвечают на молитвы, у людей всё складывается через варианты событий, имеющие свои последствия. Это не «судьба», не «чудо божье», просто приход к тому, что было запланированно ещё с самого начала. Каждый идёт своей дорогой и у каждого свой конец, и каждый сам решает, как до этого конца идти, Алукард.       Азраил только сейчас дёргает крылом, отнимает тепло у Алукарда, что выглядит до сих пор взволнованным, едва потерянным. Он перемещается поближе, садится напротив Азраила в позу лотоса. Древняя статуя покрывается трещинами ещё больше, крошится пылью мрамора с тихим вздохом разочарования. Нет, скорей усталости, тяжёлой плитой лёгшей на плечи. Алукарду чудится, что ещё немного и серафим в действительности может рассыпаться в белую пыль, остаться горсткой на ладонях с тонкими длинными пальцами.       — Ты был там. Тебя предали, потому ты говоришь так, как сказал? — Алукард больше не тянется к крыльям, лишь смотрит на то, как Азраил тяжко вздыхает, теребит пальцами белую ткань брюк, облегающих сильные бёдра.       — Я... Да, это моё личное мнение с которым ты можешь не согласиться. Небеса меня предали когда-то давно... Так давно, что я уже не помню тепла садов Эдема и запахов фруктовых деревьев оттуда.       Азраил кутается во все крылья, прячется от взгляда Алукарда. В глазах цвета солнца неумолимо что-то подвергается процессу анализа, а рука с тонкими пальцами вновь тянется к крыльям, хотя вампир зарёкся не трогать более Азраила. Но свои слова нарушает, отодвигая крыло в сторону, касаясь кончиками пальцев мокрой щеки, после мелко дрожащего плеча. И смотрит в туманы чужих глаз, едва красных от слёз — они льются тихо. Сам Азраил тих, едва ли слышен на фоне лёгкого ночного ветра даже с острым слухом Алукарда.       Некоторое время оба молчат. Азраил смотрит на Алукарда, а тот на серафима. Того ещё трясёт, вампир же спокоен внешне, но в хватке его ладони чувствуется помимо тепла и поддержки... Такая же слабость. Слабость перед своим будущим. Алукарда страшит только это, а Азраил боится своего прошлого, которое может навредить этому прекрасному миру. Миру, что принимает серафима таким, какой он есть. Миру, искренне полюбившемуся Азраилу, готовому отдать многое для его защиты — даже собственную жизнь.       — Поэтому ты одинок, Азраил.       — Что?.. — серафим едва вскидывает голову, удивлённо глядя на Алукарда. У древней красивой статуи прибавляется трещин, подчёркивающей острые черты лица и тяжесть внутренних переживаний.       — Ты одинок, Азраил, потому что тебя предали и ты вечно бежишь. У тебя нет права к кому-то привязаться, с кем-то остаться, потому что ты боишься навредить своим присутствием. Ты бежишь, смею предположить, от своего прошлого?       Это первый откровенный разговор за всё то время что они знакомы. Азраил раскрывает крылья с фиолетовыми глазами-печатями, подтягивает Алукарда ближе к себе и закутывает его и себя в плотный кокон. В мягком свете обсидиановые перья отливают чем-то загадочным, опасным, что бежит у вампира где-то под кожей холодными острыми иголками. Азраил стряхивает чужую ладонь со своего плеча, свои руки складывает на груди и обводит Алукарда ещё влажными от слёз глазами.       — Моё прошлое, — раздаётся тихо из глубин Бездны голос серафима, — слишком расплывчато. Оно не имеет начала, не имеет конца. И его очень трудно назвать именно прошлым, ведь оно по сей день тянется за мной словно тень до полудня и на закате дня.       Алукард замирает на мгновение, а после тихо выдыхает:       — Прошлое имеет непостоянство. Мы не можем точно сказать, какое именно прошлое нас преследует... К примеру, я не могу расстаться с мыслями о том, что убил собственного отца в своей детской. Не могу забыть того, что какое-то время назад меня покинули те, кто понимал меня хоть немного. Сколько прошло с их отъезда я не знаю... А потом появился ты.       — Такой же одинокий, почти сошедший с ума серафим. С которым ты, к слову, медленно сходишь с ума за компанию.       Азраил больше не плачет. Лишь издаёт звук отдалённо похожий на скрип когтей по стеклу. Смеётся, понимает Алукард. И в ответ глухо фыркает, закатывая глаза.       — Не преувеличивай, пернатый. Я начал сходить с ума ещё до того, как с тобой познакомился.       — О, неужели, — тянет серафим тоном, едва ли похожим на язвительность. Скорее лёгкое любопытство с налётом чего-то спокойного. — Клыкастый, а ты не забыл, что я старше тебя на множество тысяч лет и сгодился бы тебе в пра-пра-пра и ещё много раз пра-деды?       — Ты какой-то сегодня чувствительный, Азраил. Тебе точно множество тысяч лет, а не пятнадцать?       — Алукард, ты не лучше меня. Такой же подросток в теле взрослого мужчины.       Оба смотрят друг другу в глаза, кривят губы от сдерживаемого смеха. Первым ломается вампир, едва откидываясь в коконе крыльев назад — бархатный, громкий и мягкий. Азраила пробирает дрожь, смех звучит с его губ шипением песков пустыни и одновременно тем самым громом в ливень. Азраил размыкает крылья и Алукард валится на траву с глухим стуком, с ругательствами на латыни и всё ещё смеющийся. Не боясь запачкать светлую одежду, неподалёку на живот ложится Азраил, подбирает крылья ближе к себе, а маленькие запечатывает, чтобы не мешались.       Смех стихает не сразу, от него ещё остаются какие-то отголоски, но серафим и вампир относительно спокойны. Алукард смотрит на чистое звёздное небо, Азраил — на Алукарда с лёгким прищуром. Поудобнее уперевшись щекой в свою руку, серафим любуется золотыми кудрями, в свете луны отливающими металлом, длинными ресницами, что едва слипаются в тонкие стрелки.       — Значит, Небеса всегда молчат, — тихо констатирует факт Алукард и в ответ слышит согласное мычание. — Бедные люди.       — Скорее бедные ангелы и Бог, которые икают всякий раз, когда их вспоминают.       — Думаешь, они правда икают? — вампир поворачивает голову в сторону Азраила, что растёкся по земле в расслабленную лужу с полуприкрытыми глазами.       — Судя по тем временам, когда я жил в садах Эдема, они действительно икали... — серафим снижает голос до шёпота, будто опасается, что их кто-то может услышать. — Причём так, что было слышно ругань на латыни.       Алукарда вновь пробирает смех, Азраил в этот раз держится до последнего. Даже удаётся не искусать свои губы до крови в попытке запечатать смех в себе так глубоко, как возможно. Ему хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась: она откровенная, не такая, как все предыдущие. Те были тихие при их разговорах, сдержанные, а сегодня что-то неуловимо поменялось. И что, ни Азраилу, ни Алукарду не удаётся понять — им хорошо, весело, и ладно. А остальное... Пусть остаётся во тьме старых углов. Древняя красивая статуя больше не покрывается трещинами, как замечает Алукард — те, что есть, остановились, не смея больше портить лицо с острыми чертами и те изломы, что легли в уголках губ.       Неожиданно даже для самого себя Азраил засыпает под открытым небом, убаюканный ароматами травы с ночной росой и пряностями, которыми несёт от рук Алукарда. Вампир понимает, что тишина окутала его давно, потому лишь едва кривит губы в улыбке, обнажая клыки. Ему не составляет труда перетащить крылатого вестника смерти в замок и уложить его на постель в одной из комнат. Укрывать одеялом Азраила Алукард не стал, только прикрывает дверь за собой, уходя к себе в спальню. Но не для того, чтобы также лечь спать, а чтобы записать то, что закрепилось в голове.       — О чём молчат Небеса? Они молчат о многом... — шепчет сам себе вампир, выводит пером по листам слова серафима. И смотрит на звёздное небо сквозь стекло круглого окна. Небо молчит и также молча Алукард продолжает писать, зная что по утру Азраила здесь не будет и не у кого будет спросить вновь...       О чём молчат Небеса?