Un amour, une vie

С самого детства, как бы мне не твердили о том, что я девочка и должна следовать всем правилами, меня всегда переполняли странные и не свойственные мне чувства, которые, честно говоря, всё-таки неприемлемы для аристократичной семьи. Отвращение к своей семье. Я чувствовала гнев отца прежде, чем он входил в комнату; я ощущала ледяное безразличие матери, скрытое за безупречной улыбкой. Я выросла в семье, где правит патриархат, где женщинам не дают слово, будь ты женой, матерью или любимым ребенком — ты всегда остаешься лишь декорацией.  «Слушайся и повинуйся, будь покладистой и мягкой, терпи и уважай» — эти слова вбивались в меня как гвозди. Как было сказано, так и должно быть сделано. Отец мог побить тростью, не извиниться, при этом говоря о том, что я дура. Ужасно. Мне казалось, что когда-нибудь он меня убьет. Это ужасно жить в страхе.  Я всегда была так напряжена, что даже не замечала, как начинала от волнения грызть ногти, пока не входил отец. Когда я услышала, как его трость ударилась по полу, сразу торопливо прятала руки за спину. А вслед за этим следовало одно и тоже: — Разве я не предупреждал тебя тысячу раз об этой отвратительной привычке? — Прости, прости… Склонила голову, услышав холодный голос отца, он щёлкнул языком, глядя на эту сцену. — Не позорь меня. Тебе повезло больше, чем ты того заслуживаешь. Противно. А ещё в доме был Финн. Мой старший брат. Старше меня на пять лет. Высокий, красивый с такими же розовыми волосами как у меня, с той же грацией, что и отец — только моложе и опаснее в своём безразличии. В детстве я его боялась почти так же, как отца. Он редко говорил со мной, ещё реже — смотрел в мою сторону. Его комната была в другом крыле дома, и порой мне казалось, что мы живём в разных мирах, разделённых не коридорами, а целой вечностью. Отец его любит. Насколько вообще способен любить человек с сердцем, выточенным из льда. Финн был наследником. Продолжателем рода. Единственным, на кого отец возлагал свои мрачные, вывернутые наизнанку надежды. Иногда я ловила на себе взгляд Финна через весь обеденный стол — долгий, изучающий, словно он пытался разглядеть что-то у меня под кожей. Я опускала глаза и чувствовала, как горят щёки. Неловко. Мне было шесть, когда отец впервые запер меня в чулане. За то, что я разбила чашку. Я просидела там несколько часов, в темноте, среди пыльных коробок и запаха старого дерева, обхватив колени руками и беззвучно плача, потому что плакать громко было нельзя — за это наказывали вдвойне. А потом дверь открылась. На пороге стоял Финн. Ему было одиннадцать. Он ничего не сказал, просто протянул мне руку и вывел из чулана. Довёл до моей комнаты, усадил на кровать и сунул в ладонь маленькую карамельку — липкую, в обёртке, которая пристала к пальцам. — Перестань реветь, — сказал он ровным, спокойным голосом. Без злобы. Без сочувствия. Я подняла глаза. Он смотрел на меня сверху вниз — красивый, чужой, недосягаемый. В его взгляде не было ни тепла, ни жалости. Только холодное, отстранённое любопытство, словно он изучал редкий вид насекомого. — И перестань жаться по углам, — добавил он, отворачиваясь. — Это раздражает. И ушёл, захлопнув дверь. Всё это меня ужасно раздражало, но я ничего не могла поделать. Мне же, как девочке, было дозволено лишь оттачивать «женское ремесло»: вышивка до боли в пальцах, манеры, танцы, флейта, скрипка. Даже когда во мне пробудилась магия, это не стало поводом для гордости. Напротив, это стало новой ошибкой. Я тайком прятала под кроватью книги о целительстве и медицине, которые, рискуя собой, приносила мне верная служанка. Моя магия стала моей единственной отдушиной, моим тайной. Я часто получала от отца тростью в бок в любых ситуациях и я, задыхаясь, сгибалась. Пошатывалась от огромной боли, не в силах издать крик. Для отца я была лишь «ресурсом» — ценным товаром, который можно выгодно обменять на политический союз. И эта мысль отравляла меня сильнее любого яда. Мне не хотелось быть инструментом. Мне хотелось просто дышать. Быть свободной. Почувствовать наконец, как можно вести себя... Точнее быть не мягкой, такой правильной...

***

Когда я сидела за очередной книгой по лечебным травам мне сразу же вспомнилась история, которая произошла со мной год назад. Я сидела в своей комнате, склонившись над пяльцами. Пальцы болели после трёх часов работы, но я почти закончила. Оставался последний лепесток — и вышивка, над которой я корпела две недели, будет готова. Я выдохнула и потянулась за нитью, но рука дрогнула. Локоть задел край подсвечника. Я успела только вскрикнуть, когда свеча опрокинулась и упала прямо на полотно. Огонь. Я схватила вышивку, задувая пламя ладонью, обжигая пальцы, но было поздно. Посередине вышитого шёлком букета зияла чёрная, обугленная дыра. Две недели работы. Две недели моего труда коту под хвост. — Нет, нет, нет… — прошептала я, разглядывая испорченную ткань. Дверь распахнулась. На пороге стояла матушка. Она увидела то, что осталось от вышивки. Заметив дым — и её лицо превратилось в маску отвращения. И в тот момент я подумала: почему я не умею возвращать неодушевлённым предметам их первоначальный вид, как с растениями или людьми? Растениям я ещё как-то помогала. Людям — если очень повезёт и если рана не глубокая. А тут — просто ткань. Просто дыра. — Что ты наделала? — спросила она, не глядя мне в глаза. Её губы задрожали, а руки побелели от того, как сильно она сжимала ручку двери. — Матушка, я нечаянно, подсвечник… — Замолчи. Она вышла так же тихо, как вошла. И я поняла. Мне конец. Руки невольно тянулись к лицу, и я начала грызть ноготь, от которого уже ничего не осталось. Через минуту я услышала тяжёлые шаги в коридоре. Отцовские. Я вскочила, прижимая испорченную вышивку к груди, будто это могло что-то изменить. Отец вошёл без стука. Не закрыл за собой дверь. Встал посреди комнаты, оглядел меня, пяльцы, подсвечник, чёрный след на скатерти. — Покажи. Я протянула ему работу дрожащими руками. Он взял, повертел, рассмотрел дыру. С каждой секундой его молчание становилось тяжелее. — Ты, скажи мне, дура? — спросил он тихо, и этот тихий голос был страшнее любого крика. — Отец, я не хотела… — начала я, но он перебил, даже не взглянув на меня. — Две недели работы. А ты что сделала? Безмозглая девка. Он отбросил вышивку в сторону, и она упала на пол, чёрной дырой кверху. — Знаешь, что полагается за такое? Я молчала, только сжимая пальцы так, что обожжённая ладонь заныла сильнее. — Я тебя спрашиваю! — рявкнул он, и я вздрогнула всем телом. — Наказание, — прошептала я, глядя в пол. Отец стукнул тростью. Чёрной, тяжёлой, с медным набалдашником. Я ненавидела эту трость с детства. Руки тряслись так сильно, что я едва удерживала их по швам. Спиной я чувствовала его приближение, слышала глухой стук трости о его ладонь. — Отец, пожалуйста… — голос мой сорвался на всхлип. — Помолчи. Первый удар пришёлся по плечам. Я закусила губу, чтобы не закричать. Второй — ниже, по спине. Третий — ещё ниже, по пояснице, так что ноги подкосились, и я упала на колени, хватаясь за край кровати. — Вставай, — велел он. Я попыталась подняться, но тело не слушалось. А в груди что-то сжалось, и я чувствовала, как моя мана расползается по всему телу и вот-вот выйдет наружу. Нельзя. Нельзя допустить этого. Отец не любит мою магию. Она не такая, как у матери или отца: моя магия пошла вся в бабушку. Чёрт. Удары продолжали сыпаться: по ногам, по бёдрам, по рукам, которыми я прикрывала голову. Я не кричала. Я уже давно научилась не кричать. Только сжимала зубы и считала про себя. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Он помолчал, глядя на меня сверху вниз, потом развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Я осталась лежать на полу, свернувшись клубком, чувствуя, как горит каждая клетка тела. Спина пульсировала огнём. На смену немоте приходила острая боль, и слёзы наконец полились сами собой — тихо, беззвучно, вперемешку с кровью от прокушенной губы. Надо мной кружились три золотые бабочки. И я облегчённо вздохнула. Одна из них опустилась мне на щёку, и там, где её крыло коснулось ссадины, боль исчезла. Совсем. Как не бывало. Я смахнула бабочку, и она рассыпалась в золотой пыли. Через несколько минут дверь снова скрипнула. Я не подняла головы, но услышала лёгкие, поспешные шаги. Это была Мэйлин. — Не ревите, госпожа, — сказала она взволнованно, опускаясь рядом на колени. — Всё образуется. — Образуется? — прошептала я, не поднимая лица. — Он меня убьёт когда-нибудь, Мэйлин. — Не говорите так, — она осторожно коснулась моего плеча, и я зашипела от боли. — Боги с вами. Дайте я вас перевяжу. — Не надо. Оставь. Но Мэйлин не слушалась. Она уже достала из кармана передника чистую тряпицу и маленькую баночку с мазью — пахло травами и мёдом. Я не знала, откуда она всегда берёт эти вещи, но служанка появлялась с ними каждый раз, как отец заканчивал меня «учить». — Госпожа, — Мэйлин замерла, глядя на мою щеку. — Что это? — Ничего, — я отвернулась. — Мои д-драцкие бабочки. — Они… исцелили вас? — Не знаю. Я ненавидела своего отца и мать. В тот день я просто хотела сбежать. Я ненавидела это всем своим сердцем и в любой момент хотелось начать плакать от безысходности.

***

Лес за пределами поместья всегда казался мне местом из другой реальности. Здесь воздух был гуще, пахло не воском и полиролью для мебели, а прелой листвой и свободой. Платье, которое мать выбрала для сегодняшнего «неформального семейного обеда», раздражало кожу и цеплялось за ветки. Я должна была сидеть в своей комнате и разучивать новый этюд на скрипке. Вместо этого я шла вглубь чащи, туда, где кроны деревьев сплетались так плотно, что солнечный свет падал на землю редкими, робкими монетками. Отец сегодня был в ярости. Я почувствовала это ещё за завтраком. Мать улыбалась, но за её улыбкой стояла такая ледяная пустота, что у меня сводило скулы. Брат, сидя напротив, демонстративно ковырял вилкой омлет, зная, что ему за это ничего не будет. «Слушайся. Терпи. Уважай». Слова эхом отдавались в висках в такт шагам. Я нашла поляну, залитую солнцем, и уже хотела опуститься на мягкий мох, как вдруг почувствовала нечто странное. Чужое присутствие. В мыслях было лишь одно: хоть бы не отец. Пусть будет Финн или кто-нибудь, но не он. Мои плечи напряглись, и я обернулась. На границе света и тени, прислонившись спиной к широкому стволу дуба, стоял парень. Он был примерно моего возраста или чуть старше. Светлая кожа, настолько бледная, что казалась фарфоровой, мягкие, почти мальчишеские черты лица, которые делали его вид обманчиво беззащитным. Но глаза... глаза были льдисто-голубыми и смотрели на меня с таким невозмутимым спокойствием, что я невольно замерла. Светлые волосы развивались по ветру. — А ты кто такой? Я прикусила внутреннюю щеку от такого резкого вопроса со своей стороны. Отцу и матушке бы не понравилось. Точно. Парень усмехнулся, чуть склонив голову набок. Прядь волос упала ему на глаза, но он не убрал её. — Нахт. — Пауза. — Фауст. Фаусты. Одно звучание фамилии пронзило тишину, между нами, словно тяжелый камень, разбивший вдребезги зеркальную гладь вод. — А, — протянула я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Из тех самых Фаустов. Скорее старший. Матушка рассказывала, что старший сын, всё же хулиган в отличие от его брата. А мой отец, напротив, воротил носом при упоминании семьи Фаустов. — Из тех самых, — легко согласился он. — А ты, судя по вышивке на этом дурацком платье, — он кивнул на подол, где угадывался фамильный герб, вплетенный в атласную ткань, — из тех самых Наттив. Я почувствовала, как вспыхнули щеки. Мне было стыдно. За то, что это зеленое недоразумение меня выдало. — Да.. — тихо сказала я, разглядывая свои туфли, уже испачканные лесной землёй. — Ты вообще похожа не похожа на человека, кто по своей воле перечил взрослым. Я промолчала. Потому что он попал в самую точку. Я боялась что-либо говорить отцу наперекор. Да и сейчас, охватывал страх, что он вот-вот поймет, что я сделала и накажет меня. Нахт подошел ближе. Теперь я могла рассмотреть его получше. На нем был облегающая черная кофта и темные брюки, заправленные в высокие сапоги с ремешками. И на поясе был гримуар. Скорее он точно старше меня.  Этот образ, дополненным с подвеской, кричит о бунтарском духе — аристократ, который сознательно бросает вызов всем, ценя дерзкую индивидуальность выше всего. Или просто тот, кому плевать. — Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь скрыть поступившее волнение, когда пауза затянулась. — Отдыхаю, — ответил он так просто, словно говорил о погоде. Хотя скорее он врал. — А ты? — С-сбежала? — вздохнула я, но вышло совсем не уверено. Я подняла на него глаза. В его взгляде была насмешка и что-то ещё, что-то безразличное и успокаивающее. Это даже не звучало как вопрос, скорее утверждение. Да. Именно оно. — Да, — выдохнула я. — Наверное. Нахт кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Он не двинулся с места, не подошёл ближе, но его присутствие вдруг перестало казаться чужим и пугающим. — Ты интересная. — сказал он негромко. Я наклонила голову в недоумении. — Ты смотришь так, словно ждёшь подвоха. Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает противный ком. — С чего ты взял? — Я вижу, — он коснулся пальцами своего виска. Я молчала, боясь расплакаться прямо здесь, перед незнакомым парнем. А он не спрашивал больше ничего. Просто стоял рядом и смотрел куда-то в сторону, давая мне время справиться с собой. Хотя может мне и казалось. Ведь кому какое дело до меня? Каждый человек по-своему эгоистичен и лицемерен. Повисла пауза. Но не тягостная, а какая-то… наполненная. Будто сам воздух между нами стал гуще, тяжелее. — У тебя красивые глаза. Его слова были настолько неожиданными, что я даже затаила дыхание — Ч-что п-прости? — переспросила я, решив, что мне послышалось. Нахт не повторил. Он просто смотрел на меня не раздевая взглядом, как иногда позволяли себе некоторые молодые аристократы. Нет. Он смотрел так, будто я обычная, а не диковинка. — Когда ты только пришла, — добавил он задумчиво, — Они были темные. Почти до болотного цвета. А сейчас, когда ты растеряна, они сияют цветом молодой майской травы, только что умытой первым весенним ливнем. Я моргнула. Потом ещё раз. Я не знала, что на это ответить. Щеки горели, но я заставила себя не отводить взгляд. — А у тебя... с-странные волосы, — выпалила я первое, что пришло в голову. Нахт коротко хохотнул — и этот звук, негромкий и хрипловатый, разорвал напряженную тишину поляны. Он провел рукой по своим светлым прядям, откидывая их назад, и в этом жесте было столько естественной, небрежной грации, что у меня перехватило дыхание. — Сам красил. Нравится? Я невольно улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, не пряча улыбку за веером или чашкой чая. Впервые — позволяя себе просто чувствовать, не думая о том, как это выглядит со стороны. — Должно быть, это приятно — вот так взять и сделать то, от чего они все в ужасе. — Да-а, — протянул он. Бунтарская натура. За такое бы моя семья закрыла сразу в чулан. — Ты странный, — выдохнула я, не зная, что еще сказать. — Знаю, — он улыбнулся чуть шире, и в этой улыбке впервые промелькнуло что-то похожее на теплоту. — Мне часто говорят. — И тебя это не беспокоит? — А должно? Я задумалась. Действительно, а должно? Меня всю жизнь учили, что важно соответствовать, вписываться, быть правильной. А перед мной человек — полностью противоположной стороны. — Наверное, нет, — тихо ответила я. — Наверное, это даже хорошо. Быть собой. Я посмотрела на небо. Солнце уже клонилось к закату, хотя, казалось, мы встретились всего несколько минут назад. Обед давно закончился. Скоро хватятся. — Мне пора, — выдохнула я, но ноги не двигались с места. Он кивнул, не спрашивая больше ничего, и сделал шаг назад, снова оказываясь на границе тени. Будто уходил в свой мир, оставляя меня в моем. — Нахт, — окликнула я, когда он уже почти растворился среди деревьев. Он обернулся. — Мы еще увидимся? Пауза. Достаточно долгая, чтобы я успела пожалеть о своем вопросе. Достаточно долгая, чтобы сердце пропустило удар. — Может быть — ответил он просто. И исчез. Я стояла посреди поляны, слушая, как бешено колотится сердце, и чувствуя то, чего не чувствовала никогда в жизни. Что-то теплое и тревожное одновременно. Что-то, от чего хотелось улыбаться и плакать. Мне показалось, что он закатил глаза. Но я не обратила на это внимание. Возвращение в поместье было похоже на погружение под воду. Чем ближе я подходила к тяжелым дверям, тем плотнее становился воздух, тем труднее было дышать.

***

Следующие несколько дней превратились в пытку ожиданием. Я ловила себя на том, что смотрю в окно, выискивая взглядом кромку леса. Я ворочалась в постели, прокручивая в голове каждое его слово, каждый взгляд. «Красивые глаза». «Цветом молодой майской травы». Никто и никогда не говорил со мной так. И-и, я забыла сказать ему своё имя! Теперь он, наверное, думает, что я какая-то ненормальная аристократка, которая шастает по лесам и забывает представиться. Я взвыла. Или того хуже — решит, что мне всё равно. А мне было не всё равно. Совсем не всё равно. Хотя он ведь тоже отчасти ненормальный. Ну.... От одного воспоминания о нем, я вспыхивала как спичка. Ой. Через несколько дней, я поняла, если вновь не увижусь с ним, то просто сойду сума. Да, возможно, он эгоист до мозга костей, но это единственное, что позволяет мне побыть немного другим человеком. Ведь ему интересны все эти манеры.. этикет, да? У меня были уроки верховой езды, как ни странно, отец разрешил на неё, хотя в его глазах я видела неодобрение. Я думаю, что это какая-то из поблажек, на то, чтобы я вела себя покорно, ведь на следующей неделе мы идём на приём к другой семье. Или может это прихоть моего старшего брата? Финн вроде не настолько алочный и старается все же помогать мне, хотя он это и не показывает. Я показала головой. Скорее просто мне кажется. Да именно так. Возможно просто отец решил что-то для себя. И после того, как прошел урок, ссылаясь на мигрень — впервые в жизни соврав так естественно, что самой стало не по себе — я улизнула. В лес я почти бежала. Сердце колотилось где-то в горле, когда я вышла на поляну. Солнце снова заливало её тёплым светом. Мох под ногами пружинил. Но здесь было пусто. Я выдохнула, стараясь не показывать разочарование даже самой себе. Глупо было думать, что он будет ждать здесь всё это время. У него своя жизнь. Свои проблемы. Своя «безумная семья». — А ты пунктуальна, — раздалось откуда-то сверху. Я вздрогнула и задрала голову. Нахт сидел на толстой ветке дуба, свесив одну ногу. В его позе сквозила та же ленивая грация, что и в тот раз. Светлые волосы падали на лицо, но я видела его глаза — они смотрели на меня с лёгкой усмешкой и чем-то ещё, чему я пока боялась подобрать слова. — Т-ты… что ты там делаешь? — выдохнула я, пытаясь унять бешеный стук сердца. — Сижу, — ответил он просто и спрыгнул вниз. Он приземлился легко, почти беззвучно. Подошёл ближе, и я снова ощутила этот странный контраст: его внешняя мягкость и бунтарская натура. — Думал, ты не придешь, — сказал он, останавливаясь в паре шагов. — Я... не могла раньше. — М, — кивнул он и усмехнулся, садясь прямо на мох и похлопывая по земле рядом с собой. Я колебалась лишь секунду. А потом опустилась рядом, чувствуя, как земля впивается сквозь тонкую ткань бриджей для верховой езды. — Я - Венди. — Понятно.  Мы сидели молча, я слушала, как ветер перебирает листву, как где-то далеко перекликаются птицы, как моё собственное сердце постепенно успокаивается, впервые за долгие годы чувствуя… покой. — А ты в-всегда такой? — спросила я тихо. — Какой? — Ну... Всегда говоришь правду и смотришь на все, будто тебе нет до этого дела? Нахт усмехнулся — холодно, почти хищно. Он сорвал травинку и принялся крутить её в пальцах. — Всегда. — усмехнулся он Я повернула голову, рассматривая его профиль. В этом ракурсе, когда солнце подсвечивало его волосы сзади, создавая светящийся ореол, он казался почти нереальным. Сказочным существом, случайно залетевшим в мою серую реальность. Он замолчал. Ветви над нами тихо шумели, будто подталкивая продолжать. — У меня есть брат, может слышала о нем. Он добрый и порядочный, свет для людей. Идеальный во всех смыслах. Моя полная противоположность. — Но ты ведь тоже добрый. Нахт замер. Его пальцы, всё ещё крутившие травинку, остановились. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то на незнакомом языке. — Что? — Ты добрый, — повторила я тихо, но твёрдо Нахт смотрел на меня так, будто я залезла к нему в голову и вытащила наружу самый потаённый страх. — Ты меня не знаешь, — процедил он сквозь зубы. — Сегодня ты ждал меня, — перебила я, чувствуя, как внутри закипает странная смесь отчаяния и решимости, которой никогда не было. Я чувствовала, как внутренне волнение постепенно нарастает. — Сидел на этом дереве..  неизвестно сколько и ждал. Потому что... тебе не всё равно. Потому что ты... не такой холодный и безразличный, каким хочешь казаться. — Ты ошибаешься, — его голос прозвучал глухо, почти сердито. — Нет. Резким движением обхватила его лицо ладонями, поворачивая к себе и заставляя смотреть прямо в глаза. Сердце стучало в висках так громко, что, казалось, он тоже должен это слышать. Я сама не знала, откуда во мне взялась эта смелость — девочка, которую всю жизнь учили опускать глаза, молчать, уступать, — сейчас ведёт себя иначе.  Увидь меня отец, что я делаю и с кем я нахожусь — он бы меня убил! — Нахт. Он замер. Льдисто-голубые глаза расширились от удивления, зрачки дрогнули, но он не отстранился. Не дёрнулся. Только смотрел на меня — растерянно. — Твой брат...  — сказала я мягко, чувствуя, как большой палец сам собой гладит его скулу. — Ты говорил о нём с такой теплотой. С такой... любовью. Нахт моргнул. — Ты не обязан... быть идеальным, — вздох.  — Не обязан быть светлым и чистым. Не обязан соответствовать... ничьим ожиданиям — даже моим.  Тишина. Где-то далеко запела птица, ветер качнул ветви, и солнечный свет скользнул по нашим лицам, но мы не замечали ничего, кроме друг друга. Мои пальцы всё ещё лежали на его щеках. Кожа под ними была тёплой. Я должна была убрать руки. Это было неприлично. Это было невозможно. Это было... Я не убрала. Он поднял свою руку и накрыл мои ладони своими. Его пальцы были прохладными, но от прикосновения по моей коже словно рассыпались искры. Сердце пропустило удар. Я смотрела в его глаза и тонула. Тонула в этом странном свете, в этой невозможной близости с человеком, которого знала всего ничего. И в то же время мне казалось, что я знала его всегда. Он убрал одну руку и осторожно заправил выбившуюся прядь мне за ухо. Жест был таким невероятно нежным, таким интимным, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовала, как лицо залило краской. Как все внутри меня треснуло. Я резко отдернула руки, прикрыв лицо. — Прости-и, я, просто.. — Ты милая, когда смущаешься. Я спрятала лицо в ладонях, чувствуя, как горят щеки. Сквозь пальцы пробормотала: — Я не смущаюсь. Это... это просто солнце такое яркое. — Конечно, — согласно кивнул Нахт, но в его тоне явственно слышалась улыбка. — Солнце. В тени дуба. Особенно яркое. — Замолчи! — простонала я, но тут же раздвинула пальцы, чтобы взглянуть на него одним глазом. Он улыбался. Не той кривоватой усмешкой, которую я видела раньше, а самой настоящей, открытой улыбкой, от которой у меня внутри что-то перевернулось и покатилось куда-то вниз, оставляя после себя странное тепло. — Не могу, — ответил он просто. — Ты слишком забавная, когда пытаешься казаться серьезной. Я убрала руки от лица, решив, что хуже уже не будет. Щеки всё равно пылали так, что могли бы соперничать с закатным небом. — Я-я не пытаюсь казаться серьезной, — возразила я, нахмурившись для убедительности. — Просто... просто никто никогда не говорил мне таких вещей. — Каких? — Ну... — я запнулась, подбирая слова. — К п-примеру, о моих глазах и о том, что я милая. Нахт молчал так долго, что я рискнула посмотреть на него. Он разглядывал меня с каким-то новым выражением лица — будто видел впервые. — Странно, — сказал он наконец. — Что странно? — Что никто не говорил. — Он пожал плечами, но в этом жесте не было обычной небрежности. — Это же очевидно. Я не знала, что на это ответить. — Расскажи о своем брате, — попросила я, чтобы сменить тему и дать сердцу возможность вернуться к нормальному ритму. Нахт откинулся назад, опираясь на руки, и посмотрел сквозь листву на небо. — Ты странная, — сказал он наконец. — Спасибо? — Это был не комплимент. — А я восприму как комплимент. Он рассмеялся — искренне, громко, запрокинув голову. Я впервые слышала его смех, и этот звук показался мне самым прекрасным на свете. — Боже, Венди, — выдохнул он сквозь смех. — Где ты была всю мою жизнь? Я пожала плечами, стараясь скрыть, как сильно меня задели эти слова.

***

Прошло несколько месяцев. Мы иногда встречались с Нахтом в том же лесу или на улицах, однако наши взаимоотношения стали такими отдаленными. Не то чтобы и в первую встречу мы ярко общались, но все же... Мне было как-то обидно. Я слышала, что его брат подался в рыцари-чародеи, и после этого я ничего не слышала о Нахте. Конечно, я знала, что этот эгоистичный, у меня даже нет слов, придурок забудет обо мне. Знала. Понимала. Принимала. И всё равно каждое утро просыпалась с мыслью, что сегодня — именно сегодня — я выйду в город и случайно столкнусь с ним на улице. Он усмехнётся своей кривоватой усмешкой и скажет: «А ты всё ещё ищешь меня взглядом, Венди». Эгоистично просто. Даже уже с моей стороны. Но проходили дни. Недели. Месяцы. Но он не приходил. — Ты сама виновата, — говорила я своему отражению в зеркале. — Он с самого начала сказал, кто он такой. Эгоист. Тот, кому плевать на правила. Тот, кто берёт, что хочет, и не спрашивает разрешения. Он взял моё сердце. И даже не спросил. А я отдала. Сама. Добровольно. И теперь не знала, как жить дальше. Я почти смирилась. Почти убедила себя, что всё было сном, глупой девичьей фантазией, мороком, который развеялся сам собой. Почти. И в один из дней я увидела его... Не самого Нахта, а его брата. — Морген?.. Он стоял посреди рыночной площади, со своим собеседником, скорее другом и что-то горячо ему объяснял. Я убедилась, что Мейлин, моя служанка, отвлеклась на лавку с пряностями. Она стояла ко мне вполоборота, и даже отсюда была заметна её ладная, по-деревенски крепкая фигура. Русые волосы, всегда аккуратно собранные в строгий пучок, сейчас выбились из-под чепца отдельными непослушными прядями. Лицо у Мейлин было простое, даже обыкновенное, но его украшали большие карие глаза, которые умели смотреть так тепло и мягко, что казались красивыми. Веснушки на переносице и припухлые губы, которые она вечно кусала от волнения, делали её не служанкой из аристократического дома, а скорее младшей сестрой, которую мне никогда не позволяли иметь. Я поспешила к рыцараям-чародеям. — З-здравствуйте, господа, рыцари-чародеи. Морген обернулся на голос, и его суровое, но открытое лицо тут же смягчилось в узнавании. — Мисс? — он слегка склонил голову, приветствуя меня. — Давно не виделись. Вы... хорошо выглядите. — Благодарю, господин... Фауст, — я присела в лёгком реверансе, чувствуя, как от волнения пересохло в горле. — Я не о-отниму много в-времени, просто... вы не видели Нахта? Спросила и тут же пожалела. Слишком прямо. Слишком отчаянно. И волнительно. Морген переглянулся со своим спутником — темноволосым парнем с усталым взглядом и в форме Серых Оленей. Тот хмыкнул, но ничего не сказал. — Нахт? — Морген нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то... странное. Сожаление? Вина? — Он... последнее время его редко можно застать в городе. Если честно, я сам не видел брата почти месяц. — Месяц, — эхом повторила я. — Эй, Морген, — вмешался темноволосый, засовывая руки в карманы. — Это та самая девчонка, о которой твой братец... — Ями! — резко оборвал его Морген, но было поздно. Моё сердце пропустило удар. — О которой... он что? — я перевела взгляд на парня по имени Ями. — Пожалуйста, господин... Ями Сукэхиро. Но слова застряли, как ком в горле.  Ями окинул меня ленивым, но цепким взглядом, будто оценивая — стоит ли вообще тратить на меня слова. — Да так, — он пожал плечами, доставая откуда-то из-за пазухи травинку и засовывая её в уголок рта. — Мелюзга вроде тебя ему не компания. Сказал, чтоб не лезла. — Ями! — рявкнул Морген, но я уже всё поняла. Мелюзга. Не компания. Конечно. Чего ещё я ожидала? Идиотка. — Понятно, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Даже для меня самой. — Благодарю за честность... господин Ями. Я развернулась, собираясь уйти, пока моё лицо не выдало меня с головой. — Эй, погоди, — окликнул Ями, и в его голосе вдруг прорезалось что-то... почти человеческое? — Ты это... не принимай близко к сердцу. Нахт он вообще тот ещё придурок. — Спасибо, — бросила я через плечо, не останавливаясь. — Мне пора. — Венди! — Морген догнал меня в два шага и мягко коснулся плеча. — Послушай. Я не знаю, что там у вас произошло, но.... — Конечно, — я натянуто улыбнулась, перебивая. — У него всегда есть причины. Быть эгоистом. Это ведь его природа, верно? Морген молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. И ушла. Мейлин нашла меня через полчаса у фонтана на окраине площади. Спросила, почему у меня мокрые щёки. Я ответила, что ветер. Она не поверила, но промолчала. Дома я долго смотрела на засушенный цветок, в горшке. Протянув руки к горшку, они засветились золотым свечением, обволакивая и укрывая, словно кокон. И цветок ожил, распуская свои голубые лепестки. Хватит. Я больше... не буду ждать. Губы задрожали, а из глаз потекли слезы.

***

Прошло две недели. Я разбирала книги на полке, когда Мейлин зашла в комнату и поклонилась. Она оповестила меня, что ко мне пожаловал гость. Это странно... Я никого не ждала, так ещё и как тот самый гость прогадал с временем. Отец уехал по делам, матушка, если не ошибаюсь пошла на чаепитие к семье Ролкейс, а старший брат на задании, совсем недавно вступил в рыцари-чародеи. Главное, чтобы отец не узнал. Хотя он узнает, это точно. И, мне кажется, он знал, что я сбегаю из дома, просто молчал. Выжидал. Спустившись в гостиную, я оцепенела. В кресле сидел Морген. И если бы я не знала, что Нахт красит волосы, точно бы приняла его за него. — Господин Фауст? — Добрый день, мисс Венди, простите что без приглашения. — Он поднялся и слегка поклонился. Сходство было пугающим. Те же мягкие черты лица. Голубые глаза, но эти мягче, теплее и добрее. О, бездна. Но он другой. Морген добрый и даже его улыбка греет душу. В груди невольно защемило, а губы сложились в тонкую линию. — Мисс Венди? — его голос вырвал меня из оцепенения. — С вами всё в порядке? — Д-да, — я моргнула, прогоняя наваждение. — Просто... вы очень похожи. Иногда я забываю. Я опустилась в кресло напротив него. Морген понимающе кивнул. Повисла тишина. Тишина, которая давила. Я попыталась найти в себе слова, чтобы нарушить это неловкое молчание. Я не знала, зачем пришел Морген. Поддержать? Утешить словами? Я ничего из этого уже не хочу. Мне хватило и того, что произошло на рынке. Хватило того, что Нахт меня избегает.. И правда. Ему только семнадцать, а уже такой эгоист. Хотя, может я не знаю людей? Я изредка выхожу из поместья, что даже не знаю, какие на самом деле люди. Мне хотелось плакать. Пойти в комнату и закрыться. Играть на скрипке или флейте, забыв о всех проблемах. Я даже готова слышать нравоучения от отца о том, что я такая... дрянь. Но внезапные слова Моргена вытащили меня из оцепления. — У вас красивые глаза, мисс Венди, похожие на драгоценный малахит. Снова? Это уже закономерность. Достойна ли я таких слов? Не знаю. Щеки покраснели и я прикрыв лицо рукой, вздохнула. Поразительная схожесть. — Спасибо... Ваш брат, мне как-то тоже такое сказал, но сравнил мои глаза с молодой майской травой… — Правда? — он улыбнулся, тепло и искренне. Такой улыбкой, которую я видела единожды у его брата. И хоть я давно это поняла, но сделала выводы окончательно: Нахт — тень. Тот, кто остался в поместье, пока Морген строит карьеру в столице. — Зачем вы пришли, господин Фауст? — спросила я, чтобы разорвать эту тягостную паузу. — Родителей нет дома, а брат... — Я знаю, — перебил он мягко. — Я пришел к вам, мисс Венди. — Я вас слушаю. — Я хотел поинтересоваться вашим самочувствием. — Все в п-порядке. — Врёте, — Морген покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то до боли знакомое. Та же пронзительность, что и у Нахта, только без насмешки. — Ями, конечно, груб, но он не злой. То, что он сказал на площади... Нахт действительно говорил нечто подобное. Мммм.... — Слышал, в следующем году вы получаете гримуар. — Да. Если меня сочтут достойной. — Сочтут. — Он сказал это так уверенно, словно знал наперед. — Ваше количество маны чувствуется даже сейчас. Я подняла глаза. Морген смотрел на меня с любопытством, чуть склонив голову набок. Свет из окна падал на его темные волосы, делая их на тон светлее. — Я пришёл сказать: не вините себя. — Я не и не... — я отвела взгляд, да кому я говорю, ложь не то в чем я сильна. Не то, что я могу и хотела бы. Мне до жути, хотелось винить себя, его и вообще всех. Но виноват только сам Нахт со своим эгоистичным отношением. А мне.... Мне стоит просто жить как прежде, пока отец не выдаст меня замуж... Да... Не самая лучшая перспектива. — Вы правы, — тихо ответила я, теребя кружево на рукаве платья. — Знаете, — продолжила я, не поднимая глаз, — я думала, мы... друзья. А оказалось... Я осеклась, не смея произнести слова вслух, чувствуя, как к горлу подступает ком. Что я просто развлечение? — Мой брат — дурак, — заявил Морген. — Простите за прямоту, мисс Венди, но это так. Я улыбнулась. Именно так. Болтали мы с Моргеном долго. Незаметно перескочили с темы Нахта на то, что сейчас активнее всего обсуждают в королевстве: рыцари-чародеи, Король Магов и всё, что с этим связано. Морген рассказывал забавные истории из жизни «Серебряных Орлов», я делилась воспоминаниями о детстве, где моя скудная жизнь, была обычной рутинной хотя, конечно, я не упоминала о том, что отец все же... бил меня. Мейлин принесла нам чай — тот самый, который я любила пить вечерами, стоя у окна с книгой в руках. Вкус лесных ягод мягко дурманил, оставляя на языке приятное, чуть терпкое послевкусие. Я всегда считала, что в этом чае есть что-то волшебное. Может, потому что пила его в одиночестве, когда никто не нарушал мой покой. Однако, все, что хорошее всегда должно заканчиваться. Моргену нужно было идти, а я все боялась, что вот-вот приедет отец. Поэтому, пришлось закругляться. Договориться с остальными слугами дома хотела Мейлин, но смысла не было. Никто нас и не видел, кроме, может, дворецкого, который будет молчать, пока его не спросят. Отец узнает, даже если ему не скажут. Да. У всех дворян свои тараканы в голове. — Давайте будем друзьями, мисс Венди? — голос Моргена прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. Он уже стоял в дверях, задержавшись на пороге, и смотрел на меня с той особенной теплотой, которая делала его непохожим на брата, несмотря на одинаковые лица. — Друзьями? — переспросила я растерянно — Вы правда считаете, что у нас может получиться? Дружба? Друг... Были ли у меня друзья в этой жизни помимо Мейлин?.. Абсолютно нет, хотя я считала Нахта.... — А почему нет? — Хорошо, — кивнула я, протягивая ему руку. — Давайте станем друзьями, господин Фауст. — Морген, — поправил он, пожимая мою ладонь. — Просто Морген. Для друзей. — Тогда зовите...зови меня просто Венди, без всех этих «мисс». Он улыбнулся так широко и искренне.

***

Наши отношения незаметно переросли в нечто большее. Морген стал моим самым дорогим и близким другом, не уступая в этом Мэйлин. Он был моей опорой: спокойный, надёжный. Однажды утром, когда я в своей комнате лениво попивала чай, дверь распахнулась, и влетела запыхавшаяся Мэйлин. По её растрепавшимся волосам, выбившимся из прически, я поняла, что случилось нечто из ряда вон выходящее, так как служанка никогда бы не позволила себе появиться так. Тревога охватила меня ещё до того, как она заговорила. — Госпожа Венди! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Там… в городе говорят… Отряд «Серебряных Оленей» попал в засаду... Господин Фауст... Чашка выскользнула из моих пальцев и с грохотом разбилась о пол. Чай, тёплый, сладкий, растёкся по паркету тёмной лужей. Я не чувствовала ни жара, ни осколков, что могли поранить ноги. В голове билось только одно. — Морген… — прошептала я, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот. — Госпожа, туда уже отправили целителей, вам не стоит… Но я уже не слушала. Я бежала так быстро, как никогда в жизни. Отец накажет за такую выходку. Но мне уже как-то все равно. Я влетела в двери госпиталя, едва дыша. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Новость о том, что Морген пострадал на миссии, разорвала меня изнутри. На душе было тревожно, холодно и пусто. В носу предательски защипало. Только бы не разреветься. Только не при всех. У окна, на койке, сидел Морген. Живой! Бледный, перемотанный бинтами, но живой! Рядом стоял господин Ями, явно скучающий. Я подбежала, упала на колени, схватила его руки. Они были ледяными. — Морген! Морген, ты как? Где болит? Что случилось? — слова сыпались градом, я задыхалась, сжимая его пальцы. — Мейлин сказала... Ком в горле стал невыносим, и слёзы, которые я сдерживала, хлынули неудержимым потоком. Морген вздрогнул, попытался сесть ровнее, поморщившись от боли. — Венди, не надо… — его голос был тихим, хриплым. — Я в порядке. Правда. Просто немного зацепило. — «Немного зацепило»? — всхлипнула я, размазывая слёзы по щекам. — Посмотри на себя! Ты весь в бинтах! — Всё могло быть гораздо веселее, — раздался ленивый, прокуренный голос от стены. Ями почесал затылок, не меняя расслабленной позы. — Если бы этот придурок не прикрыл меня. Морген, ты идиот? Я бы увернулся. — Ты бы не увернулся, — спокойно парировал Морген, не сводя с меня глаз. — Тот удар был направлен тебе в спину. — Ну и что? Подумаешь, дырка была бы! — фыркнул Ями, но в его тёмных глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность, которую он тщательно пытался спрятать за напускной грубостью. — Эй, девчонка, ты его лечить пришла или реветь? Если реветь, то давай быстрее, а то он от твоих соплей раньше времени уйдёт. Я шмыгнула носом, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Грубость Ями подействовала лучше любой холодной воды. Злость на его бестактность перекрыла истерику. Я снова повернулась к Моргену. Он смотрел на меня с такой теплотой и лёгкой укоризной, от которой мне стало стыдно за свою слабость. — Прости, — прошептала я, беря его руки в свои. — Я так испугалась. Когда мне сказали... — Всё хорошо, — мягко перебил он. — Я здесь и со мной относительно все хорошо. Я кивнула и положила ладони ему на грудь, туда, где сквозь тонкую ткань рубашки проступали багровые синяки и рваные раны. Мои ладони вспыхнули мягким, тёплым золотом. Свет был настолько ярким и чистым, что, казалось, его вино сквозь закрытые глаза. А потом из золотого сияния начали появляться они — десятки крошечных, полупрозрачных бабочек. Их крылья переливались всеми оттенками янтаря и меда. Они легко, невесомо опускались на грудь Моргена, на его плечи, на руки. Там, где бабочка касалась раны, кожа начинала светиться, стягиваться, заживать прямо на глазах. Когда последняя бабочка растаяла в воздухе, оставив после себя лишь слабый аромат весенних цветов, я открыла глаза и убрала руки. Морген глубоко вздохнул. Движения больше не причиняли боли. — Вот теперь — всё, — тихо сказала я, смаргивая непрошенную слезинку. — Ты как? Морген медленно поднял руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся моей щеки, стирая остатки влаги. Его пальцы больше не были холодными. — Я в порядке. «Спасибо», —сказал он, и в его голосе было столько тепла, что мне захотелось разрыдаться снова, но уже от облегчения. — Голубки, меня от вас тошнит. Морген рассмеялся, а я, понимая, что покраснела, прячу лицо за волосами.

***

Помню день, когда я получила гримуар. День церемонии выдался солнечным, но для меня он был окрашен в серые тона. Площадь перед главным храмом города кишела людьми. Знатные семьи, простолюдины, будущие маги — все собрались здесь, чтобы стать свидетелями воли гримуаров. Я стояла в толпе других девушек и юношей своего возраста, чувствуя себя песчинкой в этом людском море. Родители остались дома. Для них это было лишь формальностью. А точнее им было плевать. Церемония началась. Один за другим молодые люди подходили к огромному каменному постаменту. Из ниоткуда появлялись гримуары в столпах света, опускаясь в протянутые руки. Я наблюдала за этим, чувствуя, как внутри меня нарастает не страх, а странное спокойствие. Ярчайшая вспышка золота озарила площадь. Столп света был таким мощным, что пришлось зажмуриться. Я открыла глаза. Свет померк. А когда я смогла снова видеть, передо мной, в воздухе, вращался он. Гримуар. Он опустился в мои протянутые руки, тёплый, почти живой. Обложка была нежной, с переливами розового, персикового и кремового, как рассветное небо. По коже бежали тонкие узоры, напоминающие бабочек, переплетались изящные ромбы и звёзды. Золотые стебли трав вились по краям. В центре, словно медальон, сиял трёхлистный клевер. Я смотрела на свою ладонь, лежащую на обложке. Гримуар будто пульсировал в такт моему сердцу. Он выбрал меня. Не взирая на то, что отец считал мою магию слабостью. Я любила свою магию. Слёзы навернулись, но я их сдержала. Я крепче прижала книгу к груди. Впервые в жизни я держала в руках своё будущее. А я думала только об одном: если бы Нахт был здесь, он бы наверняка усмехнулся своей кривоватой усмешкой и сказал: «А ты, оказывается, умеешь удивлять, Венди». Но его не было. И, наверное, это было даже хорошо. Морген ждал меня на улице и завидев меня помахал рукой. А я улыбнулась, как дурочка. Готовая заплакать от радости. Морген помогал мне с магией, и я благодарна ему.

***

Морген сдержал слово, данное самому себе. — Венди, — сказал он однажды вечером, когда мы встретились. Ветер трепал его тёмные волосы, делая их похожими на вороновы крылья. — Тебе нужно сбежать из дома. Я молчала, потому что это была правда. — Я нашёл тебе место, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Недалеко от столицы в деревне Нэрн. Мейлин сможет поехать с тобой, если она согласна. — А.. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от страха и неверия. — Не волнуйся, — твёрдо сказал Морген. — Я позабочусь обо всём. Он не уточнил, как именно. И я не стала спрашивать. Нэрн - прекрасный город. Он густонаселенный и найти в толпе точно заставит трудности в поисках беглой дворянки и ее служанки. В центре города находится площадь с фонтаном. На холмах на его окраине раскинулась сеть пещер. Городская церковь стоит на краю площади. Это большое здание с двумя высокими шпилями. Он также служит приютом и учебным заведением для священников. Побег случился через три дня. Мейлин упаковала самое необходимое: немного одежды, несколько книг по целительству. Мы вышли через чёрный ход, когда луна спряталась за тяжёлые тучи. Морген ждал нас с повозкой, запряжённой парой лошадей. Я не оглядывалась. Не могла. Если бы я увидела особняк — тяжёлый, каменный, с горящими свечами в окнах матери, — я бы, наверное, сломалась. Всю дорогу до деревни мы ехали молча. Мейлин сидела рядом со мной, сжимая мою ледяную ладонь в своих тёплых. Морген правил лошадьми и изредка бросал на меня короткие ободряющие взгляды. Домик оказался именно таким, как он описывал: крошечный, но уютный. Без соседей. И находился почти в лесу. Стены кирпича, маленький камин, две комнаты, узкая кухня и стол у окна, из которого виден лес. Красиво.. Я вошла внутрь, опустилась на колени посреди комнаты и… заплакала. Не от боли. Не от страха. А от облегчения. Мейлин опустилась рядом, обняла меня, и мы сидели так долго — две девушки в маленьком домике среди леса, пока Морген молча раскладывал вещи и растапливал камин. Он остался до утра. Мы пили чай, который я заварила сама — впервые в жизни не под надзором дворецкого, а просто так, потому что мне хотелось. Говорили о будущем. О том, что я смогу теперь лечить людей не тайком, а открыто. О том, что Мейлин больше не служанка, а моя сестра — по крайней мере, здесь, в этом лесу. Перед уходом Морген обнял меня. Крепко, по-братски. — Если что-то понадобится — пошли весточку, — сказал он тихо. — Я приду. — Спасибо, — прошептала я в его плечо. — За всё. Он ушёл. А я осталась стоять на пороге, вдыхая холодный прозрачный воздух. Впервые в жизни мне не нужно было что-либо делать по поиказу. Впервые в жизни я была просто Венди. И я надеюсь, что с братом будет все хорошо. Прошёл месяц. Я научилась топить печь, готовить похлёбку и стирать вещи в ледяной воде. Пальцы, привыкшие к вышивке и скрипке, покрылись мозолями, но мне это нравилось. Каждая мозоль напоминала о том, что я свободна. Мейлин ходила в столицу за продуктами и приносила новости. Отец, по слухам, пришёл в ярость, но не стал подавать в розыск — боялся позора. Мать делала вид, что у неё никогда не было дочери. Брат молчал. А Морген… Морген навещал меня каждую неделю. Приносил книги, лекарства, иногда сладости. Мы сидели у камина, говорили о магии, о жизни. Я чувствовала себя с ним в безопасности. Он стал тем, кого я никогда не имела: старшим братом, другом, опорой. Но иногда поздно ночью, когда Мейлин уже спала, а я смотрела на звёзды в окно, я думала о Нахте. Где он? Что с ним сейчас? Эгоист. Придурок. Тот, кто взял моё сердце и даже не спросил. Я злилась на него. И скучала. И ненавидела себя за это. Но я такая дура. Хорошие девочки любят плохих парней, да?

***

Поздний вечер. Я сидела у камина с книгой по медицине. На столе остывал чай с лесными ягодами — тот самый, что когда-то пила с Моргеном. В дверь постучали. Три коротких резких удара — не так, как стучал Морген. Я вздрогнула, но пошла открывать сама, отпустив Мейлин. На пороге стоял Нахт. Я узнала его сразу, хотя прошло больше года. Те же льдисто-голубые глаза. Те же светлые волосы. Но что-то в нём изменилось. Он был бледен. Не той фарфоровой бледностью аристократа, а мертвенной, серой — такой, когда человек не спал несколько суток и видел то, что нельзя забыть. — Нахт? — мой голос дрогнул. Нахт молчал. Его губы дрожали — впервые в жизни, наверное. Он открыл рот, закрыл. Сглотнул. — Венди, — сказал он. Голос сел. — Морген… его больше нет. Это шутка, да? Я не верила, нахмурилась, чувствуя, как сжимается сердце. — Я убил его. — Ты врёшь, — выдохнула я. — Я не вру. — ТЫ ВСЕГДА ВРЁШЬ! — закричала я. Замахнулась и ударила его кулаком в грудь. Потом ещё раз. И ещё. В глазах блестели слёзы, но я не плакала — не могла, не сейчас. Нахт не шелохнулся. Стоял как каменный, принимая удары. И мне казалось, что каждый удар отзывался в нём болью, но не физической. — Он умер у меня на руках, — голос Нахта дрогнул один раз. — И сказал: «Мы могли бы быть рыцарями. Вместе». А потом улыбнулся. Я не плакала, когда слушала рассказ Нахта о том, что произошло в их поместье. Семья Фаустов десятилетиями копила запретные ритуалы. Что отец хотел призвать Люцифера, но Нахт опередил. Что Морген прыгнул в круг, чтобы разбить браслет, потому что он всегда был тем, кто спасает. Даже когда это стоило жизни. И под конец я не выдержала, и мои колени подогнулись. Я рухнула на пол, прямо на холодный каменный пол гостиной, и только тогда слёзы прорвали плотину. Я плакала некрасиво, взахлёб, дрожа всем телом, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать ту, прежнюю себя, которая ещё не знала, что Моргена больше нет. Нет моего солнышка. Нахт опустился рядом. Осторожно, словно боясь сломать, обхватил мои плечи и притянул к себе. Я не оттолкнула. Вцепилась в его чёрную кофту, сжимая ткань так, что побелели костяшки, и рыдала у него на груди, а он молча гладил меня по волосам. — Я не успел, — голос Нахта был хриплым, сломанным. — Он прыгнул раньше, чем я понял, что он задумал. Он всегда был быстрее. Всегда... — Зачем ты п-пришёл? — всхлипнула я, не поднимая головы. — Потому что он просил, — тихо ответил Нахт. — Перед смертью он сказал: «Присмотри за Венди. Ей нужен кто-то, кто не даст ей сломаться». Я замерла. — И ещё, — голос Нахта дрогнул. — Он сказал, что я дурак. Что ты всегда была права. Я подняла голову. Моё лицо было мокрым от слёз, глаза красными, щёки горели; я смотрела на Нахта долго, очень долго, а потом сказала: — Он был прав. Ты дурак. И снова уткнулась лицом ему в плечо. Нахт обнял крепче. Я плакала, пока не кончились слёзы. А потом мы сидели молча, прижавшись друг к другу, два сломанных человека, которые не знали, как жить дальше. — Не уходи, — прошептала я. — Не уйду, — ответил он. И впервые в жизни Нахт Фауст сдержал слово.

***

Мы оба потеряли Моргена. Но мы нашли друг друга. И, наверное, это то, чего он хотел. Морген ушёл. Моё солнышко. Мой единственный настоящий друг. Тот, кто вытащил меня из того ужасного сна, который назывался «домом». Тот, кто смотрел на меня своими тёплыми глазами и говорил: «Ты сможешь». Даже когда я сама в это не верила. А теперь его нет. И мир стал плоским. Беззвучным. Иногда меня накрывает одной мерзкой, липкой мыслью, от которой желудок сжимается в узел и хочется буквально вывернуть себя наизнанку. Я ловлю себя на том, что он — Морген — всё это время был просто заменой. Красивой, яркой заплаткой на том месте, где зияла дыра с именем Нахта. Я сама себе отвратительна в такие моменты. Лицемерка. Эгоистка до мозга костей. Я могла бы начать оправдываться перед самой собой, но не буду — это было бы слишком уж гнусно. Но есть кое-что по-настоящему страшное. Вопреки всему этому, вопреки тому, что я пыталась залечить им старые раны, я всё равно люблю его. Как друга. Сильно. Чисто. Честно. И эта любовь теперь другая. Горькая. Я больше не плачу. Слёзы кончились ещё той ночью, когда я коленями билась о ледяной пол, а внутри что-то оборвалось с сухим беззвучным треском. Осталась только звенящая пустота. Но в этой пустоте завелась странная, почти животная решимость. Я не имею права сломаться. Не сейчас. Каждый вдох всё равно царапает горло изнутри. Как будто глотаешь битое стекло. Я стояла в дверях гостиной и смотрела на Нахта. Он сидел у камина, почти не шевелясь, и взгляд его был намертво прикован к пляшущему огню. Мне не нужно было заглядывать ему в лицо, чтобы понять, о чём он думает. О том, что это он должен был там стоять. Что это его кровь должна была пропитать тот холодный пол. Он не говорит этого вслух, но я слышу его мысли в том, как он сжимает челюсти до скрежета. И я, в какой-то степени, начинаю представлять. А будь я на его месте или месте Моргена, смогла бы я пожертвовать жизнью или принять тот факт, что кто-то близкий умер на моих глазах? К примеру, Мейлин или тот же Нахт... Я, наверное, бы не выдержала. От этих мыслей меня начинает мутить с удвоенной силой. Морген бы никогда в жизни так не подумал. Морген зашёл бы в комнату, шумно вздохнул, молча обнял нас обоих за плечи — одного мрачного, другую дрожащую — и ляпнул бы какую-то несусветную глупость. Настолько нелепую и светлую, что уголки губ сами собой поползли бы вверх, вопреки всей боли. — Знаешь, что самое паршивое? — он наконец повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него были сухими, воспалёнными, с красными прожилками. — Каждую секунду. Я ложусь спать и вижу его лицо. Я просыпаюсь, и первое, что чувствую, — это что его больше нет в этом мире. Я схожу с ума. Я не знала, что ответить. Я вообще разучилась отвечать. Я не то чтобы и умела поддерживать. Все фразы казались картонными. Я не помню, как ноги сами понесли меня через комнату. Я опустилась на колени рядом с его креслом. Ковёр был жёстким, но мне было плевать. Я сжала его руку в свои. И просто смотрела на него. Я не переживу, если и он уйдёт из этой жизни. Совсем нет. Я просто уйду вслед за ними. И сейчас я очень жалею, что не умею исцелять душевные раны.

***

На самом деле сказать, что мне стало до ужаса неловко, когда Нахт пришёл в очередной раз ко мне домой, но уже с чёрными волосами, — было для меня шоком. Честно говоря, ему пришлось меня ловить, пока я не упала на пол, оттого что в моих мыслях, где-то в закоулках подсознания, промелькнуло имя Моргена. Но это был не он. Стоит уже отпустить, но в груди настолько ноет и тянет, что просто хотелось плакать и вырвать себе сердце. Потому что чёрный цвет ему шёл. Безумно шёл. Я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в его предплечье, и пыталась прийти в себя. А он молчал, придерживая меня за талию, не давая рухнуть на пол. Его ладонь была горячей даже сквозь ткань моей рубашки, и это тепло странным образом возвращало меня. Нахт — это Нахт. И даже цвет волос не должен влиять на моё восприятие. Я чувствовала, как горло сжимает спазм. — Прости, — выдохнула я, отстраняясь и отводя взгляд. Мне было стыдно за свою реакцию. — Просто... ты... это неожиданно. Его пальцы скользнули вверх по моей руке, к плечу, а затем к подбородку, чуть приподнимая его. Жест был медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалась уверенность человека, который знает, чего хочет. Внутри всё скручивало в тугой узел от мысли, что теперь, глядя на него, я буду каждый раз вздрагивать и умирать заново. И самое отвратительное — мне безумно нравилось, как ему идёт этот чёрный. Нахт смотрел на меня долго. Слишком долго. Так, словно читал каждую мысль, каждую постыдную ассоциацию, вспыхивающую в моей голове. И — вот что было хуже всего — в его глазах не было обиды. Только усталое, почти циничное понимание. — Тебе идёт, — прошептала я, и это было правдой. — Спасибо. — Ты теперь похож на чертёнка. — Считать ли мне это комплиментом? — Как вам угодно, мистер Фауст. — Вы ещё поцелуйтесь, — раздался голос Мейлин, державшей в руке поднос с чаем и выходящей прямиком из кухни. — Мей-лин! — возмущённо выдохнула я, чувствуя, как к щекам приливает жар. Рука сама собой отпустила предплечье Нахта, и я сделала шаг назад. Нахт же, напротив, даже не пошевелился. Лишь уголок его губ дрогнул в той особенной, едва заметной улыбке, которая всегда выводила меня из себя — потому что невозможно было понять, насмехается он или ему действительно смешно. Мейлин с абсолютно невозмутимым лицом поставила поднос на низкий столик. Фарфор звякнул, чайник выпустил тонкую струйку пара, пахнущую жасмином. — Я всего лишь заметила очевидное, — сказала она, разливая чай по чашкам с таким видом, будто это было обыденным делом. — У вас на двоих такое выражение лица, словно вы сейчас либо убьёте друг друга, либо… впрочем, я промолчу. Господин Фауст, вам с бергамотом? — С бергамотом, — кивнул Нахт, и в его голосе мне послышалось с трудом сдерживаемое веселье. Я застонала, прикрывая лицо ладонями. Пальцы всё ещё дрожали. — Мейлин, я тебя умоляю. — А что? — она пожала плечами, протягивая мне чашку. — Вы столько ходите кругами, что у меня уже голова кружится. Пейте чай, остынет. Я чувствовала, как мои щёки горят от данной ситуации. Всё просто замечательно.

***

Это случилось через несколько дней после того, как Нахт сообщил мне о том, что собирается на длительную миссию, которая может затянуться и на годы. Это было грустно, и от одного осознания того, что он снова меня бросает, мне становилось не по себе. Но я старалась с этим смириться. Демоны Нахта расползались по домику, как только могли. Вальгнер занял место у двери и, кажется, считал его своим. Иронично. Слотос оккупировал половик у печи и протестовал только тогда, когда Мейлин пыталась его перешагнуть. Плюмеде облюбовал шкаф и оттуда сверкал глазами. А Гимодело… Гимодело был везде. Он кружил, заглядывал в горшки, зачем-то пробовал трогать мои травы лапами, хотя я сто раз говорила, что некоторые из них ядовиты. Ему было скучно. Я сидела за столом и вышивала, когда Гимодело в очередной раз приземлился прямо передо мной, заслоняя свет. — Слушай, Венди. Твоя жизнь ужасно скучная. — Мне нравится, — спокойно ответила я, не поднимая головы. — Вот это и странно, — он склонил голову набок. — Нормальные люди боятся демонов. А ты… ты вообще не реагируешь. Я отложила вышивку, подняла голову и посмотрела на него внимательно. — А что я должна делать? Кричать? — Ну хотя бы вздрагивать! — возмутился Гимодело. — Я, между прочим, страшный. Я наклонила голову, рассматривая его. Чёрненький комочек, словно уголёк. Маленький чертёнок. — Знаешь, Гимодело, — сказала я задумчиво, — ты милый. Он замер. Воздух в комнате будто сгустился. — Что? — переспросил он тихо, очень тихо. — Милый, — повторила я, смущаясь. — У тебя такие забавные движения. И когда ты злишься, хвост дёргается. Как у рассерженного котёнка. Гимодело открыл рот. Закрыл. — Я… я не котёнок! — взвизгнул он, взмывая под потолок. — Я ужас преисподней! Я… — А ещё у тебя милые рожки, — добавила я, прищурившись. С половика раздался приглушённый звук. Я покосилась. Слотос трясся, уткнувшись мордой в лапы. Он смеялся. Плюмеде на шкафу издал тихий свистящий звук — кажется, тоже. Даже Вальгнер у двери, кажется, чуть повернул голову. — Я не милый! — Гимодело носился под потолком как ошпаренный. — Я демон! Меня призывали в ритуалах! Меня боялись! — Боялись? — переспросила я. — Замолчи! — Ты краснеешь, Гимодело. — Я НЕ МОГУ КРАСНЕТЬ! — Значит, это свечение. Ты светишься. Тоже мило. Гимодело издал звук, похожий на закипающий чайник, и вылетел в трубу. Буквально. Прямо в дымоход. На несколько секунд в доме стало тихо. Слотос приподнял голову. Его глаза блестели — он смеялся молча, всем телом. — Ты его засмущала, — выдохнул он, давясь хрипом. — Он неделю будет это переживать. — Ничего, — сказала я, улыбаясь. — Переживёт. Он сильный. И милый. Я едва сдерживалась, чтобы не затискать эти ужасы из преисподней. Они милые в этой версии, хотя и в своей истинной форме тоже. — Не надо больше слова «милый», — простонал Слотос. — У меня сердце не выдержит. Плюмеде слетел со шкафа, приземлился на край стола и склонил голову, глядя на меня одним глазом. — А я? — спросил он с любопытством. — Я тоже милый? — Ты красивый, — ответила я честно. Плюмеде распушился, явно довольный. — Слышите? — обратился он к остальным. — Она разбирается. — Ты тоже туда же? — простонал Слотос. — А ты, — я посмотрела на него, — ленивый. Но это по-своему обаятельно. Слотос замер, потом медленно положил голову обратно на лапы. — Ладно, — буркнул он в половик. — Принимается. Я перевела взгляд на Вальгнера. Тот стоял у двери и смотрел строго перед собой. — Вальгнер, — позвала я. — Не надо, — сказал он глухо. — Ты надёжный. — Я сказал — не надо. — Это комплимент. — Я знаю. Поэтому и не надо. Я улыбнулась. И не стала продолжать. Нахт, который всё это время сидел в кресле с закрытыми глазами, приоткрыл один. — Ты специально это делаешь? — Что именно? — невинно спросила я. — Выводишь их из себя. — Я их хвалю. Это другое. Он покачал головой и снова закрыл глаза. — Ты невозможна, Венди. — Знаю, — ответила я, перебирая кору. Из трубы донёсся приглушённый обиженный голос Гимодело: — Я НЕ МИЛЫЙ! — Конечно нет, — крикнула я в сторону камина. — Ты ужас преисподней. — Вот именно! — Самый милый ужас преисподней. Слотос зашёлся беззвучным смехом. Плюмеде уткнулся клювом в крыло. Даже Вальгнер, кажется, чуть качнул головой — то ли вздохнул, то ли усмехнулся. Нахт улыбнулся. А я посмеялась. Какая семейная идиллия.

***

Дни текли медленно. Осенний дождь зарядил с самого утра — не ливень, а противная, въедливая морось, от которой стёкла запотевали, а воздух в комнате становился сырым и тяжёлым. Я вскочила с кушетки в пятый раз за час, прошлась от окна к камину, раздражённо поправила и без того ровно лежавшую салфетку и снова села. Внутри всё звенело, как натянутая струна. Я не знала, чем себя занять. В углу, почти сливаясь с бледно-серыми сумерками комнаты, сидела Мейлин. Она штопала с помощью магии свою любимую накидку. Я замечала это краем глаза: стоило мне резко повернуться или громко вздохнуть от скуки, как её плечи вздрагивали, а игла замирала в воздухе. Робкая до невозможности. Иногда меня это умиляло. Мейлин со мной ещё с детства, её привели ко мне, когда мне было десять. Она была чуть старше — всего на три года. Я плохо помню тот день в деталях — кажется, шёл дождь, или просто небо было затянуто низкими серыми тучами, под цвет её старого пальто. Я только помню, как стояла в углу прихожей, вжав голову в плечи, и боялась даже поднять глаза на незнакомку. Я всегда была такой — тихой, словно меня нет. Мне было проще слиться с обоями, чем сказать лишнее слово. Отец тогда сказал: «Это твоя личная служанка. Она будет прислуживать тебе и оберегать от глупостей». Я только молча кивнула, сжимая в руках подол платья. Мейлин вошла в комнату, споткнувшись о ковёр. Она низко поклонилась, да так неуклюже, что едва не стукнулась лбом о дверной косяк. Её руки дрожали, голос срывался в шёпот: — Простите, юная госпожа... Я такая неловкая... Но уже через минуту она улыбнулась мне — широко, открыто, совсем не так, как улыбались слуги в нашем доме. Те улыбались одними губами, глаза их оставались пустыми и настороженными. А у Мейлин в глазах горели искорки. Словно она вовсе не боялась этого мрачного дома. — Ничего, — прошептала я тогда, едва слышно даже для самой себя. — Я тоже неловкая. Это было правдой. Я вечно роняла чашки, спотыкалась на лестнице, задевала плечом дверные косяки. Каждая моя оплошность вызывала у отца приступ холодной ярости. Мейлин быстро стала не просто служанкой. Она стала другом. Когда отец входил в комнату и его тяжёлый взгляд останавливался на мне, Мейлин каким-то чудом оказывалась между нами: поправляла скатерть, подавала чай, роняла поднос (ох, сколько же она всего перебила в первые месяцы!), отвлекая его гнев на себя. Он называл её «бестолковой девчонкой», но терпел. Зачем-то терпел. Мейлин была другой, не как все. Она нарушала все правила. Вместо того чтобы расчесывать меня молча, как полагается служанке, она болтала без умолку. Рассказывала о том, как ее трое братьев ловят светлячков в банки, как старшие сестры вышли замуж по любви, как она сама мечтает когда-нибудь жить в хорошем уютном домике вместе со своим мужем и завести большого кота, которого назовет «Соня». От этих мыслей я невольно улыбнулась. И вздрогнула, когда тишину прервал стук в дверь. Мейлин, как я и ожидала, подскочила на стуле. — Сиди, — сказала я ей, намереваясь сама открыть дверь, уже не заботясь о том, что это мог быть кто-то нежеланный. К примеру, отец. Стук повторился. Три чётких, властных удара. По спине у меня пробежал холодок, и я на мгновение замерла, прижав ладонь к груди, где под тонкой тканью платья гулко забилось сердце. Я открыла дверь. На пороге стоял Ями Сукэхиро. Он почти не изменился. Разве что тени под глазами стали глубже, а в уголке рта торчала сигарета — запах табака смешался с сыростью осеннего дождя, залетев в прихожую. Тот же ленивый, цепкий взгляд, который всё видит и ничего не пропускает. — Жива, — констатировал он вместо приветствия. — Уже хорошо. — Господин Ями, — я посторонилась, пропуская его внутрь. — Не ожидала. Он осмотрел комнату — быстро, профессионально. Камин, стол, книги, засушенные травы под потолком. Ями медленно затянулся сигаретой, выпустил дым к потолку. Дождь за окном усилился, застучал по стеклу чаще, настырнее. Мужчина хмыкнул, опустился на лавку, вытянул ноги. Мейлин поставила перед ним чашку чая. Он даже не поблагодарил — просто кивнул. — Я к тебе. У меня внутри всё сжалось. — Ко мне? Зачем? Он поставил чашку на стол и посмотрел прямо. Без обычной лени. Без полуулыбки. Впервые, наверное, я видела его серьёзным. — Нахт просил присмотреть за тобой. Я замерла. Чего? — Я вот тут подумал, у меня тут отряд рыцарей-чародеев, как видишь, появился. Будешь лечить болячки моих придурков. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом другой, а потом застучало где-то в горле, мешая дышать. За окном шуршал мелкий, противный дождь, стекая по стеклу мутными дорожками, и мне вдруг показалось, что в комнате стало слишком холодно, несмотря на огонь в камине. — Лечить?.. — мой голос прозвучал так тихо, что я сама едва его расслышала. Я сжала пальцами край передника и опустила взгляд в пол. — Я... я не уверена, что справлюсь. Вы ошиблись, господин... Ями. Он посмотрел на меня так, словно я сморозила несусветную глупость. Выпустил струю дыма в потолок, и серое облако смешалось с запахом сушёной ромашки. — Ошибся? — переспросил он лениво, но в голосе прорезалась сталь. — У тебя же магия исцеления. Значит, сильная. Я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я… — начала я и осеклась. Глаза защипало. Сквозь пелену набегающих слёз я видела лишь размытый силуэт Ями и тлеющий огонёк его сигареты. — Ты чего? — он наконец повернул голову в мою сторону. — Опять ревёшь? Ями смотрел на меня тяжело, не мигая. — Ну, началось, — буркнул он, вынимая сигарету изо рта и туша её прямо о край блюдца. — Я не могу, — прошептала я. — Я никого не вылечу. — Видел я, как ты Моргена штопала и через час он чуть ли не прыгал, пританцовывая. Я прижала ладонь к губам, пытаясь унять дрожь. Морген... — Господин Ями, — голос у меня сорвался. — Вы... не понимаете. Я не контролирую её полностью. — Убить боишься? Я зажмурилась. Слёзы всё-таки потекли по щекам, горячие, солёные. — Боюсь, — выдохнула я. Ями молчал. Потом я почувствовала, как его тяжёлая, широкая ладонь легла мне на макушку. Не гладила, не утешала — просто придавила к полу. — Дура, — сказал он беззлобно, почти ласково. — На то и нужен командир, чтобы следить, чтобы ты никого не прикончила ненароком. А если кто и сдохнет... — Он хмыкнул, убирая руку. — Значит, слабый был маг. — Ями, — позвала я тихо. — А Нахт... он правда просил? В тёмных глазах что-то мелькнуло. Слишком быстро, чтобы разобрать — жалость, раздражение или что-то ещё. — Спросишь у него сама, — отрезал он. — Когда вернётся. Да... Когда вернётся.

***

2 года спустя. С базой Чёрных Быков всегда было что-то не так. Я заметила это ещё в первый свой визит. Коридоры менялись местами. Дверь, которая вчера вела в кладовку, сегодня упиралась в глухую стену. Лестница на второй этаж иногда оказывалась с другой стороны зала. Ями на мои вопросы только хмыкал и говорил: «Дом живой, привыкай». Я привыкла. Но любопытство никуда не делось. В глубине души я всегда хотела узнать, кто или что управляет этим безумным местом. И однажды ночью я узнала. Тогда я осталась на базе, потому что было поздно и возвращаться домой уже не хотелось. В пустующий дом, где всё ещё витал едва уловимый запах её духов — сладковатый, как её любимые хризантемы. Мейлин больше не жила со мной. Я сама отпустила её, хотя каждое слово давалось мне с трудом. Она не должна была и не обязана была сбегать со мной из дома. Она заслужила тишину и покой. Мейлин нашла свою любовь в лице парня из небольшой деревеньки недалеко от юго-западной границы Королевства Клевера — Сошши. И это было прекрасно. Потому что уходила она так, словно я отрывала от себя часть сердца. Помню, как она плакала в тот последний вечер. Стояла в дверях уже с собранным чемоданом, маленькая, растрёпанная, и тёрла покрасневший нос рукавом моей же любимой старой рубашки, которую утащила «на память». Она рассказывала мне, как обязательно приедет весной сажать мне цветы под окнами. А когда она ушла, я редко находилась дома. И зачастую находилась на базе Чёрных Быков. Было около двух часов пополуночи. Я спустилась на кухню за тёплым молоком с мёдом и на обратном пути заметила то, чего раньше не видела. В конце коридора, который днём упирался в чулан с мётлами, теперь была дверь. Старая, деревянная, с потускневшей бронзовой ручкой. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света. Я замерла. Сердце забилось чаще. Я не из трусливых, но ночью, в тишине, когда дом ведёт себя как живое существо... мурашки всё равно побежали по спине. Но я всё равно подошла. Я подняла руку, помедлила секунду и тихо постучала. Тишина. Потом — медленный, тягучий голос, от которого я вздрогнула: — Входите. Я толкнула дверь и замерла на пороге. Комната была небольшая, но уютная. Свечи на полках отбрасывали тёплый, дрожащий свет. У стены стояла кровать, застеленная старым, но чистым покрывалом. На подоконнике сидели две маленькие птички — живые, не магические — и тихо чирикали. А посреди комнаты, в кресле с высокой спинкой, сидел молодой мужчина. Он был очень бледным — болезненно бледным, с длинными белыми волосами, спутанными и неухоженными, в которых запуталась пара перьев. Одет просто, в светлую рубаху. На коленях лежал гримуар с изображением дома. Он смотрел на меня спокойно, без удивления. Будто ждал. Я сглотнула. — Простите, — выдохнула я, чувствуя, как щёки теплеют от неловкости. — Я не знала, что здесь кто-то живёт... Он медленно моргнул. Потом заговорил. Так медленно, что между словами можно было сосчитать до трёх. — Всё... в порядке. Ты... Венди. Я... знаю... тебя. Я удивлённо моргнула. — Вы знаете меня? Но мы никогда не встречались. Он слабо улыбнулся. Улыбка получилась тёплой, хоть и немного грустной. — Я... знаю... всех. В этом... доме. Я... слышу... каждого. Чувствую... магию... каждого. — Он сделал паузу, переводя дыхание. — Твоя... тёплая. Я не знала, что сказать. — Меня... зовут... Генри, — продолжил он. — Генри... Леголант. Я... первый... член... отряда. И... этот... дом... мой. Я ахнула. — Ваш? База Чёрных Быков — ваш дом? Он кивнул. Медленно, плавно. — Да. Я... родился... здесь. Мои... родители... ушли... давно. Я... остался... один. Потом... пришёл... Ями. Сказал... что ему... нужно... место... для отряда. Я... разрешил. Я слушала, затаив дыхание. Он говорил медленно, но каждое слово было наполнено таким спокойным достоинством, такой тихой силой, что у меня защипало в глазах. — Почему... вы не выходите? — спросила я осторожно. — Почему никто не знает о вас? Он опустил глаза. Птичка на подоконнике вспорхнула и села ему на плечо. Он поднял бледную руку и нежно погладил её пальцем. — Я... болен... Венди. Моя... магия... она... поглощает... ману... других. Если я... буду... рядом... с вами... слишком... долго... вам... станет... плохо. Я... не хочу... вредить... своим... друзьям. Друзьям. Он назвал их друзьями. Людей, которых он никогда не видел вживую, с которыми не говорил, которые даже не знали о его существовании. Он сидел здесь, в этой маленькой комнате, годами — и считал их друзьями. Слёзы навернулись на глаза. Я часто заморгала, пытаясь их прогнать, но одна всё равно скатилась по щеке. Я поспешно смахнула её рукавом. — Венди... — он поднял голову и посмотрел на меня с тихой тревогой. — Ты... плачешь? Я... сказал... что-то... не то? Я покачала головой, шмыгнув носом. — Нет, Генри. Ты сказал всё правильно. — Я улыбнулась дрожащей улыбкой. — Просто... Я лечу людей. И то, что ты страдаешь в одиночестве, называя других друзьями, даже не имея возможности быть с ними рядом... мне становится больно. Потому что это несправедливо. Он долго смотрел на меня. Птичка на его плече тихо чирикнула. — Ты... добрая... Венди, — произнёс он наконец. — Можно... мне... приходить к тебе? — спросила я, чуть запинаясь. — Ненадолго. Я понимаю про ману, я не буду задерживаться. Но... ты сказал, что чувствуешь магию всех в доме. Генри моргнул. Его бледное лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то дрогнуло — что-то тёплое, благодарное, почти детское. — Да... Венди, — прошептал он. — Приходи. Я... буду... рад. Я кивнула, чувствуя, как в груди разливается странное, забытое тепло. Но в эту ночь, стоя на пороге комнаты человека-призрака, который управлял домом и считал всех его обитателей друзьями, я впервые за долгое время почувствовала что-то хорошее. — Спокойной ночи, Генри, — сказала я, отступая к двери. — Спокойной... ночи... Венди, — отозвался он. — Береги... себя. Я вышла в коридор и тихо закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене и глубоко вздохнула. Слёзы всё-таки потекли. Тихо, беззвучно. Я не вытирала их. Просто стояла и дышала. Генри — как замёрзший цветок, который наконец почувствовал солнце.