abyss.

Напрасно сердце бьётся в клетке,

Смиренно веря в чудеса.

Как лист сухой на слабой ветке,

Твои померкли небеса.

***

Свинцовый туман обволакивал вересковую пустошь, словно погребальное покрывало, холодная, промозглая пелена, проникающая сквозь редкую шерсть пальто. Он ощущал эту сырость не только в теле, но и в самой глубине души. «Достойное убранство», – беззвучно сказал он себе. Казалось, сам мир облачился в траур, или, возможно, просто отражал то пустое пространство, где когда‑то билось его сердце. Он шёл, не зная куда, каждый шаг его ботинок тонул в податливой, влажной земле с приглушённым звуком, напоминающим усталый вздох. Бледное, скупое солнце, как забытая монета, пыталось пробиться сквозь плотный серый покров, окрашивая бесконечный туман в болезненный, серебристый оттенок. Ему было всего девятнадцать, но на душе лежала печать веков. Каждый шаг отдавался криком прошлого. Хруст сухих стеблей вереска под ногами – потрескиванием огня в старинном камине, эхом из библиотеки Лоутер‑Холла. Крик далёкой птицы – его собственным, некогда звонким и беззаботным смехом, который теперь казался таким же далёким, как и залитый солнцем сад, который он потерял. Скэриэл Лоу. Одно только это имя звучало как заклинание, одновременно молитва и проклятие, вплетённое в саму суть его существа. Он отдал Скэриэлу всё: свою юность, своё доверие, саму ткань своей трепетной души. И Лоу принял это, сжал в своих тонких, изящных пальцах, а затем… отпустил. Земля под ногами начала медленно сползать вниз, туман немного рассеялся, когда он с трудом подымался. Путь лежал к скалам. Рёв моря, низкий, непрерывный гул, который он слышал уже час, нарастал, становясь всё более настойчивым. Он взывал к той бездне, что зияла внутри него. Путь Готье начался в тишине библиотечных залов. Его губы, иссушенные солеными ветрами, дрогнули, но не в улыбке. Отец, разоренный баронет, чьи долги превосходили размеры его владений, послал юношу в Лоутер-Холл, чтобы тот служил компаньоном и товарищем по учебе младшему отпрыску влиятельного виконта Лоутера. Это была долгожданная возможность, своего рода покровительство. Готье прибыл – наивный семнадцатилетний подросток, полный острых углов и юношеской нервозности, испуганный величием готического замка и его утонченными, прекрасными обитателями. И тогда среди них появился Скэриэл. Ему было восемнадцать, он обладал почти сверхъестественной грацией и шармом. Его волосы, темные, как крылья ворона, ниспадали мягкими волнами, играя бликами света, а глаза, серые и переменчивые. Привилегированное положение он носил непринужденно, но в его взгляде таился острый ум, неуемная энергия, которую не могли утолить обычные развлечения – ни охота, ни балы. Искренность Готье, его ненасытная жажда знаний и мыслей пленили Скэриэла, пробудив в нем нечто глубокое и настоящее. – Ты это действительно осилил? – озорно поинтересовался Лоу в тот памятный день, выхватывая из рук Готье том Вольтера. Его голос, низкий и завораживающий, вибрировал в тишине, окутавшей комнату. – Или лишь носишь его с собой, чтобы прослыть эрудитом? Смущенный Хитклиф что-то пролепетал в ответ о доктринах мыслителей эпохи Просвещения. Скэриэл же, с легкой, едва уловимой тенью улыбки на губах, слушал, склонив голову. Затем он придвинулся к Готье, их плечи почти соприкоснулись, и завязался диалог. Не с целью отторгнуть, а чтобы втянуть в беседу. Чтобы вызвать на откровенность. Время растворилось в воздухе. Это был первый, пронзительный взгляд, зацепивший его душу. Он увидел меня. Не убогого приживала, не нескладного юнца, а меня, настоящего. Дружба их вспыхнула, как яркое, всепоглощающее пламя. Они стали неразлучны. Они бродили часами по бескрайним вересковым пустошам, где Лоу, слагая стихи, описывал полет ястреба. Они задерживались допоздна в библиотеке, где при свете одной-единственной свечи, шепотом, в полумраке, обсуждали философию и делились сокровенным. Мир Готье, прежде замкнутый в рамках долга и серости, расцвёл всеми красками. Скэриэл стал солнцем, а он, Готье, – подсолнухом, преданно и беспомощно обращавшим лицо к этому теплу. Преображение происходило неуклонно, но, оглядываясь назад, я понимаю, насколько каждое мгновение было напитано предчувствием. Рука, задержавшаяся на плече при изучении карты. Взгляды, которыми они обменивались через переполненный обеденный стол, казалось, поглощающие всё вокруг. Натянутая тишина после шутки, прозвучавшей слишком лично. Тело Готье наполнилось новым, пугающим осознанием. От аромата мыла Скэриэла – бергамота и шалфея – у него кружилась голова. А вид бледной кожи на его горле, когда тот запрокидывал голову и смеялся, перехватывал дыхание. Он отчаянно боролся с этим чувством. Боже, как же он сопротивлялся! Это казалось грехом, безумием, верным путём к собственному уничтожению. Он погрузился в учёбу, в долгие письма отцу – в любую деятельность, способную погасить этот внутренний пожар. Но всё было тщетно. Поворотный момент наступил в холодную ночь, как эта, однако в тепле замкнутого пространства, вдали от бушующей снаружи стихии. Они сидели в уединённой гостиной Скэриэла, у горящего в камине огня. Питьё – кларет – уже было на столе. Лоу пребывал в странном, глубоко задумчивом состоянии, его взгляд был прикован к танцующим языкам пламени. – Тебе когда-нибудь приходит мысль, – прошептал Скэриэл, не отрывая глаз от завораживающего зрелища, – что ты просто исполняешь роль? Что эта вся жизнь, этот титул, эти бесконечные ожидания… это лишь костюм, который тебе совсем не по размеру? – Очень часто, – выдохнул Готье, ощущая, как его сердце болезненно колотится о грудную клетку. Лоу повернул голову к нему. Отблески огня нежно окрашивали его прекрасное лицо, чередуя золотистые отблески с глубокими тенями. – Ты не носишь костюм, Готье. Ты – самое настоящее в этом проклятом месте. Все замерло. Мир сжался до нескольких шагов персидского ковра, что пролегали между ними. Хитклиф помнил эту тишину, это замирание дыхания. И он с пронзительной ясностью, граничащей с физической болью, вспомнил, как Скэриэл поднялся, прошёл через комнату и опустился на колени перед его креслом. Он ничего не произнёс. Лишь взял руку Готье. От его прикосновения по телу пробежали мурашки, и затем он нежно коснулся губами костяшек пальцев. Это был не робкий жест слуги. Это был поцелуй любящего. Медленный, задушевный, с глазами, полными нежности, которые не отрывались от взгляда Готье. Все последующее казалось стремительным, головокружительным падением в бездонную пропасть. Этот первый неловкий, отчаятельный поцелуй у камина, с дрожащими губами и терпким привкусом вина. Суматоха с расстегиванием жилетов и развязыванием галстуков, нервный, захватывающий дух смех. Ощущение обнаженной кожи, горячее, чем он мог себе представить. Спальня Скэриэла – священное, запретное пространство, куда ему было дозволено войти, с тяжелыми бархатными занавесями и огромной кроватью с балдахином, которая, казалось, могла поглотить их двоих целиком. Когда Готье стоял на краю пропасти, эти предательски яркие воспоминания вновь и вновь вспыхивали в его сознании. Это были не смутные ощущения, а четкие, осязаемые картины. В первый раз Лоу раздевал его. Его пальцы, обычно такие уверенные, путались в пуговицах рубашки Хитклифа. Он стянул ткань с плеч Готье, и у того перехватило дыхание, словно перед ним предстал шедевр. Прохладный воздух комнаты коснулся его обнаженной груди, и тут же ладонь Скэриэла, прижатая к сердцу, обожгла его. – Чувствуешь? – хрипло прошептал Лоу. – Оно бьется для меня. Только для меня. А потом, ночью, их связь углубилась. Трепет, шепот. «Ты уверен?» «Ты этого хочешь?» Неуклюжее взаимное познание, которое ощущалось не столько как грех, сколько как священнодействие. Кувшин с ароматическим маслом из умывальника Скэриэля. Первое резкое, пронзающее ощущение, от которого Готье ахнул – не от боли, а от абсолютного смирения. И то, как это переросло в чувство такой всепоглощающей полноты, завершенности, о которой он и не подозревал, что так долго её искал. Скэриэл над ним, его лицо – маска напряженной, уязвимой сосредоточенности, капельки пота блестели на виске. Медленный, а затем неистовый ритм, который они обрели друг в друге, скрип веревок, державших кровать, – все это стало их тайной музыкой. Имя Скэриэла превратилось в молитву на устах Готье, он повторял его снова и снова, пока оно не вырвалось из глубины его души беззвучным, дрожащим криком, когда его тело выгнулось дугой на простынях, а Лоу последовал за ним в эту бездну, уткнувшись в его шею со слезами. После пережитого они лежали, сплетённые в объятиях, их тела ещё хранили тепло и нежность, но души были опустошены. Скэриэл нежно провёл пальцем по щеке Хитклифа. – Моё сердце, – прошептал он, и эти слова, столь простые, легли на дно души. – Ты – всё, что у меня есть. Этим словам Готье верил безгранично. Весь его мир, вся его вселенная были выстроены на этой клятве. Холодный туман касался его щек. Он внезапно осознал, что плачет, и горькие, обжигающие слезы текли по замёрзшей коже. Воспоминания, как и всегда, развеивались, оставляя лишь пепел. Лондонский сезон изменил все. Виконт призвал Лоу в столицу, оставив Готье вдали. Сначала приходили пылкие, полные опечаток письма, написанные наспех. Затем они становились короче, куда более официальными. Перерывы между ними росли. Когда Скэриэл предстал перед Готье три месяца спустя в Лоутер-Холле, он был иным: отточенным, отстраненным. Он говорил о светских раутах, о дамах, о предстоящей помолвке с дочерью герцога, одобренной его отцом. Ослепленный горем, Хитклиф столкнулся с ним в конюшне. – Что ты такое говоришь? – вырвалось у него дрожащим голосом. – Что с нами будет? Лоу избегал его взгляда, стряхивая невидимую пылинку с безупречного рукава. – Готье… это была… летняя прихоть. Прекрасное безумие. Мы мужчины. У нас есть долг, есть будущее. У этого… у этого нет будущего. Каждое слово ранило, как удар хлыста. – Прихоть? – выдавил Готье. – Ты называл меня своим сердцем. – Я был молод, – ответил Скэриэл холодным, решительным голосом наследника виконта. – А ты был… удобен. Приятное развлечение. Не усугубляй ситуацию, она и так достаточно отвратительна. «Приятное развлечение». Эта фраза теперь звучала в голове Готье оглушительнее рева бушующего моря. Он стоял в конюшне, чувствуя, как его душа рассыпается на осколки. Он не плакал. Тогда – нет. Боль была слишком сильна, невыносима для слез. Это была смерть. На следующий день он покинул Лоутер-Холл. Вернулся в родительское, пришедшее в упадок поместье, опустошенный. Последующие месяцы слились в серую, беспросветную пелену. Он функционировал: ел, спал, дышал. Но та часть его, что способна чувствовать, надеяться, любить, умерла. Скэриэл не просто разбил ему сердце – он испепелил фундамент его личности. Готье обратился в ничто. Пустая оболочка, бредущая по бессмысленному миру. Он оказался на самом краю бытия. Под ногами, там, где еще виднелась тропа, земля внезапно обрывалась. Трава уступила место грубому, меловому камню, изъеденному временем. Ветер здесь будто обрел собственную волю, он трепал его одежду, вырывал непокорные белые пряди из-под повязки. Удушающий туман, наконец, отступил под напором злого морского бриза, и в бездонной глубине показалась колышущаяся, серо-стальная вода. Безумный рев волн был оглушительным, но в то же время притягательным зовом. Он замер, стоя на самой кромке. Мелкие камни, потревоженные его присутствием, сорвались вниз и безмолвно растворились в небытии. Все. Полное избавление. Конец мукам, воспоминаниям, этой удушающей, безысходной реальности. Он закрыл глаза – не в молитве, ибо молитвы давно иссякли, а в последней, отчаянной попытке вновь увидеть лицо Скэриэла. Не того холодного, чужого человека из конюшни, а тот образ – мальчишка в отблесках пламени, возлюбленный в смятых простынях. Тот, кто был всем для него. И когда он стоял так, на грани пропасти, на него снизошло странное, непостижимое умиротворение. Ярость, предательство, эта разъедающая душу скорбь… они не исчезли бесследно, но преобразились. Это была уже не буря, бушующая внутри. Это стало лишь фактом, как камень под ногами или море внизу. Скэриэл был несовершенен. Слабый. Он был узником своего мира, подобно тому, как Готье был пленником собственного сердца. Он любил, и его любили, пусть и краткий миг. Любовь была подлинной. Его любовь была подлинной. Это была его любовь. Ничем не мог опорочить ее, даже предательством. Его охватил глубокий, томный покой, холоднее и чище, чем морская пена. Он простил его. Не ради Скэриэла, но ради себя. Он простил того прекрасного, трусливого юношу, что даровал ему блаженство, а затем низверг его жизнь в ад. Груз на его душе немного облегчился. И этого было достаточно. Глубокий вдох соленого морского бриза наполнил его легкие. Когда он распахнул глаза, перед ним простиралось безграничное, безразличное небо. Казалось, в этом не было никакого смысла, но, возможно, мучительным страданиям пришел конец. Он подался вперед, позволяя своему телу отдаться невесомости. Внезапно крепкие, как стальные оковы, руки сомкнулись на его груди сзади и с невероятной силой отдернули его назад. Его буквально впечатало в твердое, несгибаемое тело, а ботинки отчаянно заскользили по камню, пока его не оттащили на несколько шагов от края. Мир, сжавшийся до одной точки, вновь рассыпался в хаос неистовых ощущений. Хватка была сокрушительной, отчаянной. Горячее дыхание коснулось его слуха, и голос, переходящий в грубое, прерывистое рычание, которое он не сразу узнал, произнес: – Не смей. Готье инстинктивно дернулся, и паника, смятение вытеснили странное спокойствие, охватившее его мгновение назад. Он предпринял попытку вывернуться, желая разглядеть своего спасителя. Все, что он увидел, – это темная ткань рукава пальто и напряженные мышцы предплечья. Мужчина сжал его еще крепче, прижимая руки Хитклифа к бокам, и уткнулся лицом в пространство между его шеей и плечом. Тело, прижавшееся к нему сзади, дрожало. – Я увидел тебя по дороге, – пробормотал голос, слова которого глушились пальто. – Я бежал. Боже, Готье, не смей. Голос. Его тембр, пронизанный таким глубоким, осязаемым страхом, наконец вывел Хитклифа из ступора. Это был не Скэриэл. Голос был ниже, грубее, в нем не было мелодичной грации, но он пульсировал необузданной, настойчивой силой. Физически парализованный, Готье почувствовал, как обнимающие его руки сжались с нечеловеческой силой, почти до судорог. Его объял Джером.