переулочная романтика для отбитых

***

      Первые два дня я провёл в режиме максимальной скрытности. Это была сложная задача — спрятать от собственной матери тот факт, что тебя превратили в отбивную, — но я был мотивирован. Очень мотивирован. Потому что знал: если она увидит, что со мной случилось, всё выйдет из-под контроля. Будут вопросы, скандалы, полиция, школа. А я ещё не был готов ко всему этому. Мне нужно было время. Время подумать, время восстановиться, время решить, как поступить дальше.       В среду утром я встал раньше матери — подвиг, учитывая, что каждое движение отзывалось болью в рёбрах — и заперся в ванной. Посмотрел на себя в зеркало. Картина не улучшилась. Правый глаз всё ещё распухший, синяк под ним стал ещё темнее, приобретя оттенки фиолетового и зелёного. Губа треснута, покрыта коркой засохшей крови. Бровь под пластырем. Скулы в ссадинах. Я выглядел как персонаж из фильма про уличные драки. Причём не победитель, а тот, кого используют в качестве груши для битья.       Я умылся холодной водой — осторожно, стараясь не задевать раны — и начал планировать. Солнцезащитные очки закроют глаз и часть синяков. Капюшон — остальное лицо. Мать уходит в семь утра, возвращается в десять вечера. Если я буду вставать раньше и ложиться до её возвращения, притворяясь спящим, то смогу протянуть несколько дней. Может, неделю. Этого хватит, чтобы синяки начали сходить, чтобы я смог придумать правдоподобную историю.       План был отстойным, но это был план.       Я натянул толстовку с капюшоном, нашёл старые солнцезащитные очки, которые давно валялись в ящике стола, и вышел из ванной. На кухне мать уже пила кофе, просматривая что-то в планшете. Она подняла глаза, когда я вошёл, и нахмурилась.       — Конхо? Почему ты в очках?       — Глаза болят, — пробормотал я, стараясь не поворачиваться к ней лицом. — Всю ночь в телефоне сидел. Яркий свет режет.       Это была правда. Наполовину. Я действительно не спал ночью — не от телефона, а от боли и мыслей — но мать не стала уточнять. Она вздохнула с тем особым материнским раздражением, которое означает "я знаю, что ты врёшь, но у меня нет времени это выяснять”.       — Меньше сиди в этом проклятом телефоне, — сказала она, возвращаясь к планшету. — Зрение испортишь.       — Угу.       Я налил себе воды, выпил залпом и пошёл обратно в комнату, чувствуя, как сердце колотится от облегчения. Первый раунд — мой.       Остаток дня я провёл в кровати, притворяясь, что сплю, когда слышал шаги матери в коридоре. Она заходила несколько раз — проверить, всё ли в порядке — но я лежал неподвижно, дыша ровно, и она уходила. В семь вечера она ушла на дополнительную лекцию в университете, оставив записку на столе: “Буду в одиннадцать. Поешь”.       Когда дверь закрылась за ней, я выдохнул и позволил себе расслабиться. Встал, дошёл до кухни — медленно, держась за стены — и разогрел остатки вчерашнего ужина. Ел стоя у окна, глядя на вечерний город. Огни зажигались один за другим, люди спешили домой после работы, машины ползли в пробках. Обычная жизнь. Привычная. А у меня всё пошло к чертям.       Телефон завибрировал в кармане. Я достал его, глянул на экран. Сообщение от неизвестного номера.       Неизвестный абонент: Привет, это Сонхён. Как ты? Всё нормально?       Я уставился на сообщение несколько секунд, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Он написал. Действительно написал. Не забыл, не забил, не решил, что помог и теперь его дело сделано. Написал и спросил, как я.       Пальцы зависли над клавиатурой. Что ответить? Да, всё отлично, умираю только от боли? Нет, лежу пластом и выгляжу как зомби? Спасибо, что спас мне жизнь, кстати?       Я набрал коротко: Нормально. Живой. Спасибо, что спросил       Ответ пришёл почти мгновенно: Рад слышать. Синяки сходят?       Вы: Медленно, но да       Неизвестный абонент: Рёбра болят?       Вы: Да. Но терпимо       Неизвестный абонент: Ты дома?       Вы: Да       Неизвестный абонент: Мама знает?       Я замер. Вопрос был логичным, но я не хотел врать Сонхёну. Почему-то идея врать ему казалась неправильной, противной.       Вы: Нет. Пока скрываю       Неизвестный абонент: Конхо       Вы: Знаю. Глупо. Но мне нужно время       Пауза. Три точки, показывающие, что он печатает. Потом:       Неизвестный абонент: Окей. Понимаю. Но если станет хуже — скажи ей. Пожалуйста. Тебе нужна нормальная медицинская помощь       Вы: Обещаю       Неизвестный абонент: Хорошо. Береги себя. Напишу завтра       Вы: Окей. Спасибо       Переписка закончилась, но я продолжал смотреть на экран. Перечитывал сообщения.       Снова и снова. Это было странно. Я едва знал этого человека, провёл с ним меньше суток, но почему-то его слова имели значение. Больше, чем должны были иметь.       Я сохранил его контакт в телефоне — Сонхён — и положил трубку на стол. Доел остывшую еду, помыл посуду, вернулся в комнату. Лёг на кровать и уставился в потолок, считая трещины в штукатурке. Их было семнадцать. Я знал, потому что считал их каждую ночь последние три года.

***

      Четверг прошёл по тому же сценарию. Подъём до матери, очки и капюшон, избегание прямого контакта, запирание в комнате. Мать всё же заподозрила неладное — я видел это по тому, как она хмурилась, глядя на меня, по тому, как задерживала взгляд на капюшоне, который я не снимал даже дома. Но она не настаивала. Просто сказала:       — Конхо, если у тебя проблемы — ты можешь мне сказать. Ты знаешь это, правда?       — Знаю, мам. Всё нормально.       Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, потом кивнула и ушла на работу.       Я выдохнул, чувствуя себя полным дерьмом за то, что вру ей. Но что я мог сказать? Привет, мам, меня избила банда, которой я руководил последние три года, потому что я был ублюдком и они устали терпеть? Да, отличный разговор.       Вечером снова пришло сообщение от Сонхёна. На этот раз он прислал фотографию — кот, запутавшийся в новогодней гирлянде, с подписью “Я, когда пытаюсь решить интегралы”. Я усмехнулся — осторожно, чтобы не разорвать губу — и ответил фотографией своего синяка под глазом с подписью “Я, когда пытаюсь скрыть последствия своих жизненных решений”.       Сонхён ответил: Это плохая идея, кстати       Вы: Что именно?       Сонхён: Скрывать. Рано или поздно она узнает       Вы: Знаю       Сонхён: Тогда зачем тянешь?       Хороший вопрос. Зачем я тянул? Из страха? Из стыда? Из нежелания сталкиваться с реальностью?       Вы: Не знаю. Наверное, трус       Сонхён: Не трус. Просто человек. Все боятся. Это нормально       Я посмотрел на эти слова и почувствовал, как напряжение в плечах слегка спадает.       Все боятся. Это нормально. Простые слова, но они помогали.       Вы: Спасибо       Сонхён: Всегда пожалуйста. Кстати, ты ешь нормально?       Вы: Да       Сонхён: Спишь?       Вы: Пытаюсь       Сонхён: Пытайся сильнее. Тебе нужен отдых       Вы: Окей, мам       Сонхён: Эй, не дерзи >:(       Я улыбнулся экрану телефона. Первая настоящая улыбка за несколько дней.       Мы переписывались ещё полчаса — о ерунде, о школе, о погоде, о том, что он пытается выучить новую песню на гитаре и постоянно фальшивит. Это было… приятно. Легко. Я мог просто быть собой, не притворяться, не держать маску. С ним было комфортно.       Когда переписка закончилась и я положил телефон, в комнате стало тихо и пусто. Слишком тихо. Слишком пусто. Я понял, что скучаю. По Сонхёну. По его голосу, его улыбке, его присутствию. Это было абсурдно — скучать по человеку, которого знаешь два дня. Но я скучал.

***

      Пятница стала переломным моментом. Я проснулся от того, что не мог пошевелиться.       Совсем. Тело словно окаменело за ночь, каждая мышца затвердела, каждый сустав заржавел. Я попытался перевернуться на бок и застонал от боли. Рёбра. Чёртовы рёбра.       Они болели так, будто кто-то засунул внутрь грудной клетки раскалённые угли.       Я лежал неподвижно, тяжело дыша, и понял, что мой план провалился. Я не могу больше скрывать. Физически не могу. Нужна помощь.       С огромным трудом я сел на кровати. Комната закружилась, в глазах потемнело. Я замер, держась за край матраса, ожидая, пока всё стабилизируется. Когда мир перестал вращаться, я медленно встал и пошёл к двери. Каждый шаг был пыткой.       На кухне мать уже собиралась уходить — натягивала пальто, проверяла сумку. Услышав мои шаги, обернулась и начала говорить что-то про завтрак. Но слова застряли у неё в горле.       Я стоял в дверях без очков, без капюшона. В полный рост. Во всей красе своих травм.       Мать побледнела. Буквально. Цвет ушёл из лица, оставив восковую маску. Глаза расширились, рот приоткрылся. Сумка выскользнула из пальцев и упала на пол с глухим стуком. Несколько секунд она просто стояла, глядя на меня, и я видел, как в её взгляде сменяются эмоции — шок, ужас, непонимание, гнев.       — Конхо, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, задушенно. — Что… Господи, что с тобой случилось?       Она метнулась ко мне — быстро, резко — и я рефлекторно попятился, но она уже схватила меня за плечи. Её руки были холодными, дрожащими. Она развернула меня к свету, и я увидел, как её лицо искажается, когда она рассматривает мои травмы. Глаза бегают — от синяка под глазом к рассечённой брови, к распухшей губе, к ссадинам на скулах. Она провела пальцами по моему лицу — осторожно, едва касаясь — и я видел, как дрожат её руки.       — Кто это сделал? — спросила она тихо, но в голосе звучала сталь. — Кто?       Я молчал. Горло сжалось, слова не шли.       — Конхо, — она встряхнула меня за плечи, и голос стал громче, настойчивее. — Отвечай мне. Кто это сделал?       — Одноклассники, — выдавил я. — Мои… ребята, с которыми я дружил.       — Ребята? Какие ребята? О чём ты говоришь?       — Банда. Я был лидером. Был. Они… устроили засаду. Избили.       Мать отпустила мои плечи и отступила на шаг. Смотрела на меня так, будто видела впервые. В глазах читалось столько эмоций, что я не мог разобрать их все. Боль. Гнев. Разочарование. Страх. Вина.       — Когда? — спросила она тихо.       — В понедельник вечером.       — Понедельник, — повторила она, и голос дрогнул. — Значит, почти неделю ты ходил с этим? Скрывал от меня?       — Мам…       — Молчи, — оборвала она, и я замолчал. Она провела рукой по лицу, и я заметил, что пальцы дрожат. — Сними футболку.       — Что?       — Сними. Футболку. Сейчас же.       Я медленно стянул футболку через голову, стараясь не делать резких движений. Когда ткань упала на пол, мать издала звук — что-то среднее между всхлипом и стоном. Её рука метнулась ко рту, прикрывая его. Глаза наполнились слезами.       Я посмотрел вниз на своё тело. За неделю синяки стали ещё более впечатляющими. Фиолетовые, чёрные, жёлтые, зелёные — вся цветовая палитра насилия. На рёбрах особенно густо. Несколько ссадин покрылись корками. Общая картина напоминала абстрактную живопись в жанре “ужас и отчаяние”.       — Господи, — прошептала мать, и слеза скатилась по её щеке. Она смахнула её резким движением, но следом пошла другая. — Господи, Конхо. Они тебя чуть не убили.       — Не дотянули, — попытался я пошутить, но голос вышел слабым.       — Не смей, — она шагнула вперёд и ударила меня по плечу. Не сильно, скорее символически, но я всё равно дёрнулся. — Не смей шутить. Это не смешно. Совсем не смешно.       Она ударила снова. И снова. Кулаки колотили по моему плечу — слабо, бессильно, отчаянно. Она била и плакала, и я стоял, позволяя ей выплеснуть эмоции. Потом она прижалась лбом к моей груди — осторожно, стараясь не задеть синяки — и её плечи затряслись от беззвучных рыданий.       — Почему ты не сказал мне? — спросила она сквозь слёзы. — Почему скрывал?       — Не хотел беспокоить, — прохрипел я, и это была правда. Частичная. — Не хотел разговоров, вопросов, всего этого дерьма.       — Разговоров? — Она подняла голову, посмотрела на меня красными от слёз глазами.       — Конхо, ты мой сын. Единственный. Ты думаешь, я не замечу, что с тобой случилось что-то ужасное?       — Я думал…       — Что? Что я не буду переживать? Что мне всё равно?       — Нет. Просто… мы не близки, мам. Мы живём параллельно. Я не хотел вторгаться в твою жизнь со своими проблемами.       Она замерла. Смотрела на меня долгим взглядом, и по лицу было видно, что мои слова ранили. Глубоко. Болезненно.       — Это моя вина, — сказала она тихо. — Я слишком много работаю. Слишком мало времени провожу с тобой. Я… я плохая мать.       — Нет, — я покачал головой. — Ты хорошая. Просто занятая. Это нормально.       — Ненормально, — возразила она, и голос окреп. — Совершенно ненормально. Но сейчас не об этом. — Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, выпрямилась, и я увидел, как её лицо становится жёстким, решительным. — Одевайся. Мы едем в больницу.       — Мам…       — Никаких мам, — оборвала она. — Мы едем в больницу. Сейчас же. Нужно сделать рентген рёбер, убедиться, что нет внутренних повреждений, зафиксировать все травмы. А потом мы идём в полицию и пишем заявление.       — Не надо…       — Надо. — Она подошла ближе, взяла моё лицо в ладони — нежно, но твёрдо. — Конхо, послушай меня. Я не знаю, что происходило в твоей школе. Не знаю, какую роль ты играл в этой… банде. Но я знаю одно — тебя избили. Жестоко. Вся банда против одного. Это преступление. И за это должны ответить. Понимаешь?       Я смотрел в её глаза — карие, мокрые от слёз, но полные решимости. В этот момент я увидел не усталую женщину, вечно занятую работой. Я увидел мать. Настоящую. Готовую защищать своего ребёнка любой ценой.       — Понимаю, — прошептал я.       — Хорошо. Тогда одевайся. Быстро.

***

      Путь в больницу прошёл в молчании. Мать вела машину сосредоточенно, сжимая руль так крепко, что костяшки пальцев побелели. Я сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно, и думал о том, как быстро всё меняется. Вчера я ещё контролировал ситуацию, скрывал травмы, пытался справиться сам. А сегодня всё вышло наружу, и теперь мать берёт всё в свои руки.       Странно. Но в каком-то смысле — облегчающе. Я устал нести всё в одиночку. В больнице мать говорила с регистратором, врачами, медсёстрами — быстро, чётко, профессионально. Её голос был спокойным, но я слышал стальные нотки в интонациях.       Она не позволяла никому отмахнуться, не принимала отговорок типа “подождите в очереди” или “приходите завтра”. Она добилась, чтобы меня приняли немедленно.       Рентген показал то, что мы и так знали — три сломанных ребра. Не смещённые, это было хорошо. Заживут сами, но нужно время и покой. Никаких физических нагрузок минимум месяц. Тренировки отменяются. Плавание отменяется. Всё отменяется.       Врач — пожилой мужчина с седыми волосами и добрыми глазами — осмотрел остальные травмы. Сотрясение мозга лёгкой степени. Многочисленные ушибы и гематомы.       Рассечение брови, требующее наложения нескольких швов. Он работал молча, профессионально, но я видел, как его челюсть напрягается, когда он рассматривал синяки на моём теле.       — Вам повезло, молодой человек, — сказал он, когда закончил. — Могло быть гораздо хуже. Если бы удар пришёлся чуть выше, в область сердца, или если бы ребро проткнуло лёгкое… — Он не закончил фразу, но смысл был понятен.       — Я знаю, — ответил я тихо.       — Вам нужен покой. Минимум две недели постельного режима. Потом можно начинать медленно двигаться, но никаких резких движений, никаких нагрузок. Принимайте обезболивающие по расписанию, следите за состоянием. Если почувствуете ухудшение — немедленно возвращайтесь.       — Хорошо.       Врач повернулся к матери.       — Я оформлю медицинское заключение о побоях. Для полиции. Все травмы задокументированы, фотографии сделаны. Это поможет в расследовании.       Мать кивнула.       — Спасибо, доктор.       Когда мы вышли из кабинета, мать остановилась в коридоре и посмотрела на меня.       — Теперь полиция, — сказала она. — Готов?       Был ли я готов? Нет. Совершенно не готов. Заявление означало официальное расследование, допросы, огласку. Все узнают. Школа. Родители одноклассников. Все.       Но мать была права. Это преступление. И оно не должно остаться безнаказанным.       — Да, — сказал я. — Готов.

***

      В полицейском участке пахло застарелым кофе, бумагой и каким-то химическим чистящим средством. Мы сидели в маленьком кабинете напротив молодого офицера, который записывал мои показания. Вопросы были стандартными — что случилось, когда, где, кто участвовал. Я отвечал честно, называя имена, описывая события той ночи. Мать сидела рядом, держа меня за руку, и я чувствовал, как её пальцы напрягаются каждый раз, когда я описывал очередной удар.       Офицер записывал всё в протокол, иногда задавая уточняющие вопросы. Когда я закончил, он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом.       — Вы говорите, что были лидером банды, — сказал он медленно. — Что эти ребята были вашими подчинёнными.       — Да.       — И что вы… применяли к ним насилие. Физическое и психологическое.       Я сглотнул.       — Да.       — Значит, можно сказать, что это была… месть? За ваши действия?       Мать напряглась рядом, но я кивнул.       — Можно так сказать.       — Понимаете, — офицер сложил руки на столе, — в таких случаях всё не так однозначно. С одной стороны, вас избили, и это преступление. С другой — вы сами признаёте, что были агрессором в течение долгого времени. Это усложняет дело.       — Я понимаю, — сказал я. — Но я не прошу снисхождения к себе. Я просто хочу, чтобы они ответили за то, что сделали. А потом я готов отвечать за свои действия.       Офицер приподнял бровь, явно удивлённый моим ответом. Мать сжала мою руку крепче.       — Хорошо, — кивнул он. — Мы проведём расследование. Допросим всех участников, соберём доказательства. Это займёт время. Возможно, несколько недель. Но будьте готовы к тому, что ваши собственные действия также будут проверены. Если они подадут встречные жалобы…       — Я готов, — перебил я. — К любым последствиям.       Мать посмотрела на меня, и в глазах я увидел смесь гордости и боли.       Мы вышли из участка через два часа — с копией заявления, с номером дела, с инструкциями о дальнейших действиях. Мать молчала всю дорогу до дома, но когда мы припарковались у подъезда, она выключила двигатель и повернулась ко мне.       — Конхо, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ты ни делал раньше, какие бы ошибки ни совершал — ты мой сын. И я люблю тебя. Всегда любила. Просто… я плохо это показывала.       Горло сжалось. Глаза защипало.       — Я тоже люблю тебя, мам, — прохрипел я. — Извини, что скрывал. Извини за всё.       Она обняла меня — осторожно, стараясь не задеть рёбра — и я прижался к ней, чувствуя, как напряжение последних дней наконец отпускает. Мы сидели так несколько минут, просто обнимаясь в машине на парковке, и это был первый раз за много лет, когда я чувствовал настоящую близость с ней.

***

      Следующие дни прошли в режиме строгого постельного режима. Мать взяла отгул на работе — впервые за несколько лет — и следила за мной как ястреб. Кормила по часам, давала лекарства, меняла повязки, проверяла температуру. Она даже готовила специальные блюда — супы, бульоны, витаминные салаты — всё для ускорения восстановления.       Мы много разговаривали. Впервые за долгое время — действительно разговаривали. Я рассказал ей о школе, о банде, о том, как это всё началось, как я стал лидером, что делал.       Не скрывал ничего — ни унижений, ни избиений, ни жестокости. Она слушала молча, иногда морщась, иногда вздыхая, но не перебивала.       Когда я закончил, она сказала:       — Ты совершил много ошибок. Причинил боль многим людям. Это нельзя оправдать.       — Я знаю.       — Но ты признаёшь это. И готов отвечать. Это уже что-то. — Она взяла мою руку. — Ты сможешь всё исправить, Конхо. Не сразу. Не легко. Но сможешь. Я верю в тебя.       Эти слова значили больше, чем она могла представить.       Сонхён писал каждый день. Иногда просто “Как дела?”, иногда длинные сообщения о школе, о том, как он наконец выучил эту проклятую песню на гитаре, о том, что его мать передаёт привет и желает скорейшего выздоровления. Я отвечал, рассказывал о больнице, о заявлении, о том, что мать теперь знает всё.       Как она отреагировала?”— спросил он.       Вы: Плакала. Злилась. Обняла. В общем, по-матерински       Сонхён: Это хорошо. Хорошо, что она рядом       Вы: Да. Я понял, как мне её не хватало все эти годы       Сонхён: Никогда не поздно начать заново       Вы: Надеюсь       Паузы между нашими сообщениями становились всё короче. Мы переписывались часами, обсуждая всякую ерунду — фильмы, музыку, книги, мемы. Он присылал фотографии своего кота — толстого рыжего наглеца по имени Манго — и я смеялся, несмотря на боль в рёбрах. Я присылал фотографии своих синяков с подписями в духе “Новый тренд в макияже” или “Пятьдесят оттенков фиолетового”, и он отвечал смеющимися эмодзи.       Это было легко. Естественно. Правильно.       Я скучал по нему. Очень скучал. По его голосу, его смеху, его присутствию. Хотел увидеть его снова. Но не решался предложить встречу. Боялся показаться навязчивым, надоедливым. Он и так сделал для меня слишком много.       На восьмой день после нашей первой встречи пришло сообщение:       Сонхён: Конхо, можно задать вопрос?       Вы: Конечно       Сонхён: Ты хочешь встретиться? Когда тебе станет лучше. Просто… я скучаю. По разговорам. По тебе       Сердце ухнуло вниз, потом подпрыгнуло вверх. Он скучает. По мне. Он хочет встретиться.       Пальцы дрожали, когда я набирал ответ:       Вы: Да. Очень хочу. Когда мать разрешит выходить — напишу       Сонхён: Отлично. Жду       Я посмотрел на экран и улыбнулся. Настоящей, широкой, искренней улыбкой. Впервые за много лет.       Может, всё действительно наладится.       Может, я встретил не просто ангела, который спас мне жизнь.       Может, я встретил человека, который изменит её.

***

      Десятый день после избиения начался с того, что мать разбудила меня в восемь утра, встряхнув за плечо и объявив, что сегодня я должен встать и немного походить по квартире. Лежачий режим закончился,— сказала она тоном, не терпящим возражений. Мышцы атрофируются, если будешь лежать вечно. Так что подъём, небольшая прогулка по коридору, завтрак на кухне, а не в постели.       Я застонал — частично от боли, частично от нежелания двигаться — но послушался. За несколько дней я научился не спорить с матерью, когда она использовала этот конкретный тон. Тон, который говорил: Я твоя мать, я знаю лучше, и если попробуешь возразить, я найду способ сделать твою жизнь ещё более несчастной.       Встал медленно, держась за спинку кровати. Боль всё ещё была, но уже не та острая, пронзительная агония первых дней. Теперь это была скорее тупая, ноющая болезненность, которая обострялась при резких движениях, но в целом была терпимой. Рёбра срастались. Синяки бледнели, меняя цвет с фиолетово-чёрного на жёлто-зелёный.       Распухший глаз открылся полностью три дня назад. Губа зажила, хотя на ней осталась тонкая розовая линия — шрам, который, вероятно, останется навсегда.       Я дошёл до ванной — медленно, держась за стены — и посмотрел на себя в зеркало.       Картина всё ещё не радовала, но была лучше, чем неделю назад. Я выглядел как человек, который попал в аварию и чудом выжил, а не как жертва группового избиения.       Прогресс, в общем-то.       Умылся, почистил зубы, причесался. Обычные утренние ритуалы, которые раньше занимали пять минут, теперь растягивались на пятнадцать. Каждое движение требовало осторожности, планирования, терпения. Но я справлялся.       На кухне мать уже накрыла завтрак. Каша, тосты, яйца, фрукты, сок. Она кормила меня как на убой последние пять дней, и я чувствовал, что начинаю набирать вес обратно.       Мышцы, конечно, ослабли от отсутствия тренировок, но хотя бы голодным скелетом я больше не выглядел.       — Молодец, — одобрительно кивнула мать, когда я сел за стол. — Видишь, можешь, когда хочешь.       — Я всегда мог. Просто не хотел.       — Не дерзи, — но в голосе прозвучала улыбка. Она налила мне сока, села напротив. — Сегодня придёт следователь. Ещё несколько вопросов по делу.       Я кивнул, жуя тост. За пять дней следователь приходил дважды — задавал уточняющие вопросы, показывал фотографии одноклассников для опознания, объяснял процедуру. Дело было возбуждено, всех десятерых вызвали на допросы вместе с родителями. Мать говорила, что несколько родителей уже звонили, пытались договориться, предлагали компенсацию в обмен на отзыв заявления. Она посылала их всех куда подальше. Вежливо, но твёрдо.       — Окей, — сказал я. — Во сколько?       — В два часа дня. — Она отпила кофе, посмотрела на меня поверх кружки. — Кстати, звонили твои друзья. Спрашивали, можно ли навестить.       Я поднял взгляд.       — Какие друзья?       — Мартин, Джухун и Джеймс. Говорили, что ты их знаешь.       Сердце ёкнуло. Мартин, Джухун, Джеймс. Мои настоящие друзья. Те, кто не предал, кто не участвовал в засаде. Я не общался с ними после той ночи — только короткое сообщение на следующий день, что я жив, что всё сложно, что напишу позже. Они не настаивали, не лезли с вопросами. Просто написали “Мы здесь, если нужно” и отстали.       Хорошие друзья. Лучшие, которых я знал.       — Можно им прийти? — спросила мать. — Я сказала, что спрошу тебя.       Я подумал. Хотел ли я их видеть? Да. Очень. Я скучал по ним, по нормальному человеческому общению, по чему-то кроме больничных стен и материнской опеки. Но также я чувствовал стыд. Стыд за то, что оказался слабым, за то, что попал в ловушку, за то, что они были правы, предупреждая меня.       Но они были моими друзьями. И если я не мог быть честным с ними, то с кем тогда мог?       — Да, — сказал я. — Пусть приходят. Когда угодно.       Мать кивнула и достала телефон, набирая сообщение. Через минуту пришёл ответ.       — Говорят, будут через час.       Час. У меня был час, чтобы подготовиться морально. Не так много, но хватит.

***

      Они пришли ровно через час — я услышал звонок в дверь, голоса в прихожей, тяжёлые шаги в коридоре. Мать провела их в гостиную, где я сидел на диване, и тихо закрыла дверь, оставляя нас наедине.       Мартин вошёл первым. Сто девяносто сантиметров мышц и суровости, в чёрной кожаной куртке и тёмных джинсах. Короткие светлые волосы торчали во все стороны, серые глаза смотрели напряжённо. Он остановился в дверях, оглядел меня с головы до ног, и я видел, как его челюсть напряглась.       За ним вошёл Джухун. Сто семьдесят пять сантиметров изящества и скрытой силы, в тёмно-синей толстовке и чёрных брюках. Длинные волосы собраны в хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. Он смотрел на меня большими тёмными глазами, и я заметил, как его пальцы нервно теребят край рукава.       Джеймс замыкал шествие. Сто семьдесят пять, широкоплечий, в спортивной куртке и джинсах. Короткие тёмные волосы, карие глаза, обычно улыбающееся лицо. Но сейчас он не улыбался. Смотрел серьёзно, оценивающе.       Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Молчание было тяжёлым, напряжённым. Я видел, как они изучают моё лицо — жёлто-зелёные остатки синяков, зажившую губу, шрам над бровью. Видел, как Мартин сжимает кулаки, как Джухун кусает губу, как Джеймс качает головой.       — Блядь, — наконец выдохнул Мартин, и голос прозвучал хрипло. — Конхо, блядь. Он метнулся вперёд, и на секунду я испугался, что он ударит меня. Но вместо этого он упал на колени перед диваном, схватил меня за плечи — крепко, почти болезненно — и уткнулся лбом мне в грудь. Его плечи затряслись.       Мартин плакал.       Мартин — двухметровый боксёр с лицом гангстера и репутацией человека, который не боится никого — плакал. Тихо, сдавленно, но плакал.       — Прости, — бормотал он в мою футболку. — Прости, прости, прости. Мы должны были быть там. Мы должны были защитить тебя. Это наша вина.       — Нет, — я положил руку ему на голову, провёл по коротким волосам. — Это не ваша вина. Вас специально не позвали. Вы не могли знать.       — Должны были догадаться. Должны были почувствовать. — Он поднял голову, и я увидел красные глаза, мокрые от слёз щёки. — Когда ты написал на следующий день, что жив… Я чуть не сдох от облегчения. Думал, всё, потеряли тебя. Думал, они убили. И это была бы наша вина.       — Мартин, — я сжал его плечо. — Послушай меня. Это. Не. Ваша. Вина. Понял? Я сам виноват. Я довёл ситуацию до точки кипения. Я заслужил это.       — Никто не заслуживает такого, — вмешался Джухун, подходя ближе. Его голос был тихим, но твёрдым. — Никто, Конхо. Да, ты был жёстким. Да, ты делал херовые вещи. Но это не оправдывает то, что они сделали. Десять на одного. Избили до полусмерти. Оставили умирать. Это не месть. Это покушение на убийство.       Джеймс присел на подлокотник дивана, положил руку мне на плечо.       — Мы хотели прийти раньше, — сказал он. — В первый же день. Но несколько дней назад твоя мать сказала, что тебе нужен покой, что лучше подождать. Мы ждали. Каждый день. Писали, но ты не отвечал. Мы волновались.       — Извини, — прохрипел я, и вдруг почувствовал, как собственные глаза начинают щипать. — Извините. Я просто… не знал, что сказать. Было стыдно.       — Стыдно? — Мартин вытер лицо тыльной стороной ладони, сел на пол рядом с диваном. — За что тебе стыдно?       — За то, что попался на такую дешёвую ловушку. За то, что был слабым. За то, что не смог защититься.       — Конхо, — Джухун присел на корточки передо мной, взял моё лицо в ладони — осторожно, нежно. Его руки были тёплыми, немного шершавыми. — Ты не был слабым. Ты был один против десятерых. Ты только что переболел, был истощён. У них было преимущество в числе, в внезапности, в планировании. Это не слабость. Это невозможные шансы.       Я посмотрел в его глаза — большие, тёмные, искренние — и почувствовал, как что-то ломается внутри. Защита, которую я держал последние десять дней, стена, которую построил вокруг себя, — всё рухнуло. И я заплакал.       Не тихо. Не достойно. Я зарыдал как ребёнок, уткнувшись лицом в ладони, плечи тряслись, из горла вырывались жалкие всхлипы. Весь стресс, вся боль, весь страх последних дней вырвались наружу разом, и я не мог остановиться.       Они не говорили ничего. Просто были рядом. Мартин положил голову мне на колени. Джухун держал мои руки в своих. Джеймс обнял за плечи сзади. Мы сидели так несколько минут, пока я не выплакался, пока дыхание не выровнялось, пока я не смог говорить снова.       — Спасибо, — прохрипел я, вытирая лицо рукавом футболки. — За то, что пришли. За то, что не бросили.       — Никогда не бросим, — сказал Джеймс, сжимая моё плечо. — Мы с тобой, Конхо. До конца.       — Всегда, — добавил Мартин.       — Что бы ни случилось, — закончил Джухун.       Я посмотрел на каждого из них по очереди и понял — вот они, настоящие друзья. Не подчинённые, не люди, которые следуют из страха или выгоды. Друзья. Те, кто остаётся, когда всё идёт к чертям. Те, кто плачет, когда тебе больно. Те, кто готов стоять рядом, даже если весь мир против.       У меня были друзья.       И это было охренительное осознание.

***

      Следующие два часа мы провели в разговорах. Я рассказал им всё — от начала до конца. О вписке, о переулке, об избиении. О Сонхёне, который нашёл меня, помог, привёз к себе домой. О больнице, о заявлении, о том, что теперь идёт расследование.       Они слушали молча, не перебивая. Мартин сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, лицо каменное. Джухун устроился в кресле напротив, поджав ноги под себя, обхватив колени руками. Джеймс остался на подлокотнике, изредка хлопая меня по плечу, когда рассказ становился особенно тяжёлым.       Когда я закончил, Мартин первым нарушил тишину:       — Мы их убьём.       Голос прозвучал спокойно, буднично, будто он говорил о погоде.       — Мартин…       — Нет, серьёзно. — Он повернул голову, посмотрел на меня. В серых глазах читалась холодная ярость. — Мы найдём каждого из этих ублюдков и убьём. Медленно. Болезненно. Чтобы они пожалели, что вообще родились.       — Мартин, — повторил я строже. — Не надо.       — Почему нет? Они попытались убить тебя, Конхо. Тебя. Нашего брата. — Голос задрожал от эмоций. — Они не заслуживают жить.       — Может и не заслуживают, — вмешался Джухун, и все повернулись к нему. Он смотрел задумчиво, теребя прядь волос, выбившуюся из хвоста. — Но если мы их убьём, то сядем. Все трое. И Конхо тоже, если будет замешан. Оно того стоит?       — Да, — без колебаний ответил Мартин.       — Нет, — так же твёрдо сказал я. — Не стоит. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. Хватит с меня одной разрушенной жизни.       — Твоя жизнь не разрушена, — возразил Джеймс. — Просто… временно повреждена. Подлежит ремонту.       Я фыркнул, несмотря на серьёзность момента.       — Ты всегда умел подобрать нужные слова.       — Это мой талант. — Он ухмыльнулся, и атмосфера слегка разрядилась. — Но серьёзно, Конхо. Что ты хочешь сделать? Полиция — это хорошо. Но этого достаточно?       Хороший вопрос. Достаточно ли полицейского расследования? Суда? Возможных штрафов и условных сроков? Достаточно ли этого, чтобы закрыть эту главу?       Честно? Не знаю.       Часть меня хотела мести. Настоящей, жестокой, физической мести. Хотела найти каждого из них и сделать больно. Очень больно. Чтобы они чувствовали ту же боль, тот же страх, то же унижение.       Но другая часть — та, что просыпалась последние десять дней, та, что слушала мать, переписывалась с Сонхёном, думала о будущем — эта часть говорила: “Хватит. Хватит насилия. Хватит жестокости. Пора остановиться.”       — Я не знаю, — честно ответил я. — Пока не знаю. Мне нужно время разобраться.       — Окей, — кивнул Джеймс. — У тебя есть время. Мы подождём. А когда решишь — мы будем рядом. Что бы ты ни выбрал.       — Даже если я выберу не мстить?       — Даже тогда, — подтвердил Джухун. — Твой выбор, твоя жизнь. Мы просто поддержим.       Мартин промолчал несколько секунд, потом вздохнул тяжело.       — Ладно. Хорошо. Не будем убивать. Пока. — Он посмотрел на меня. — Но если ты передумаешь — я первый в очереди.       — Отмечено, — я усмехнулся. — Спасибо, психопат.       — Всегда пожалуйста, идиот.       Мы засмеялись — негромко, но искренне — и я почувствовал, как напряжение окончательно спадает. Это были мои люди. Мои настоящие люди.

***

      Разговор плавно перетёк в более лёгкие темы. Они рассказывали о школе — о том, что весь выпускной класс гудит после того, как полиция начала вызывать на допросы. О том, что десятеро предателей ходят со скорбными лицами и шарахаются от каждого шороха. О том, что остальная банда распалась — без лидера, без структуры, без цели.       — Школа вообще изменилась, — сказал Джеймс, откидываясь на спинку дивана. — Иерархия рухнула. Никто не знает, кто главный. Все осторожничают, боятся косо посмотреть. Царит анархия.       — Звучит как рай, — съязвил я.       — Или как ад, смотря с какой стороны посмотреть, — усмехнулся Джеймс. — Но в общем, да. Твоё отсутствие чувствуется.       — Скучаете по тирании?       — Скучаем по порядку, — поправил Мартин. — Ты был жёстким ублюдком, это факт. Но ты поддерживал баланс. Без тебя всё разваливается.       Я промолчал, переваривая эту информацию. Часть меня чувствовала удовлетворение — значит, я был нужен, значит, моё присутствие имело значение. Но другая часть чувствовала вину — значит, я создал систему, которая держалась только на страхе и силе.       Без меня она рушилась, потому что не было реального фундамента.       — Ты вернёшься? — спросил Джухун тихо, глядя на меня внимательно.       — В школу? — Я пожал плечами. — Не знаю. Врач сказал, минимум две недели дома. Потом увидим. Может, переведусь. Может, вообще брошу. Честно, не думал об этом.       — А как же выпускные экзамены? Поступление?       — Не знаю, Джухун. Правда не знаю. — Я потёр лицо руками. — Я вообще мало о чём думал последние дни. Только о том, чтобы выжить и восстановиться.       — Понятно, — он кивнул, не настаивая. — Ну, если решишь вернуться — мы прикроем.       Не дадим никому приблизиться.       — Спасибо.       Мы помолчали. Комфортно, без напряжения. Я смотрел на них — Мартина, сидящего на полу с задумчивым лицом; Джухуна, свернувшегося в кресле как кошка; Джеймса, разглядывающего семейные фотографии на комоде — и чувствовал благодарность. Они пришли. Поддержали. Не осудили. Просто были рядом.       Вдруг Мартин повернул голову к Джухуну и сказал:       — Джухун, дай мне резинку для волос.       Джухун моргнул.       — Что?       — Резинку. Для волос. У тебя же всегда куча с собой.       — Зачем тебе резинка? У тебя волосы короткие.       — Не мне. Тебе. — Мартин поднялся с пола, подошёл к креслу. — Твой хвост разваливается. Вечно ты его криво завязываешь. Дай, я переделаю.       Джухун уставился на него с таким выражением лица, будто Мартин только что предложил ему полететь на Луну.       — Ты… хочешь… заплести мне волосы?       — Не заплести. Просто переделать хвост. Нормально. Чтобы пряди не лезли в лицо.       — Мартин, ты боксёр. Ты бьёшь людей в морду для развлечения. Ты не умеешь делать причёски.       — Откуда ты знаешь? — Мартин скрестил руки на груди, и я заметил лёгкий румянец на его щеках. — У меня сестра была. Младшая. Я ей всегда волосы заплетал, когда она была маленькой.       Джухун открыл рот, закрыл, открыл снова. Выглядел он как рыба, выброшенная на берег.       — У тебя есть сестра?       — Была. Умерла, когда ей было восемь. Лейкемия. — Голос Мартина стал тише. — Но это не важно. Просто дай резинку, хорошо?       Повисла тишина. Тяжёлая, неловкая. Джухун смотрел на Мартина широко распахнутыми глазами, и я видел, как его губы дрожат. Потом он молча полез в карман толстовки, достал резинку — обычную чёрную резинку для волос — и протянул Мартину.       — Окей, — прошептал он. — Давай.       Мартин взял резинку, встал позади кресла. Джухун сидел неподвижно, и я видел, как напряглись его плечи, как он сжал руки на коленях. Мартин распустил его хвост — волосы рассыпались по плечам, длинные, чёрные, прямые — и начал собирать их обратно. Движения были неожиданно нежными, аккуратными. Он расчёсывал пряди пальцами, убирал выбившиеся волоски, собирал всё в аккуратный хвост на затылке. Когда закончил, обмотал резинкой несколько раз, поправил.       — Вот, — сказал он. — Теперь нормально.       Джухун поднял руку, осторожно ощупал хвост. Потом повернул голову, посмотрел на Мартина через плечо. Их глаза встретились, и я увидел что-то. Что-то невысказанное, тихое, но сильное. Джухун открыл рот, будто хотел что-то сказать, но просто прошептал:       — Спасибо.       — Не за что, — ответил Мартин, и голос прозвучал странно. Мягко. Почти нежно.       Он отошёл, вернулся на своё место на полу. Джухун продолжал смотреть ему вслед, и я заметил лёгкий румянец на его щеках, быстрое дыхание, нервное теребление края рукава. Джеймс, сидящий рядом со мной, тихо хмыкнул. Наклонился к моему уху и прошептал:       — Заметил?       — Что?       — Их. — Он кивнул в сторону Мартина и Джухуна. — Они уже несколько месяцев вокруг друг друга ходят. Танцуют. Но никто не решается первым шагнуть.       Я посмотрел на них внимательнее. Мартин сидел, глядя в окно, но я видел, как его взгляд то и дело скользит к Джухуну. Джухун делал вид, что смотрит в телефон, но пальцы его дрожали, экран не обновлялся.       — Серьёзно? — прошептал я в ответ.       — Абсолютно. — Джеймс усмехнулся. — Мартин смотрит на него, как голодный волк на последний кусок мяса. А Джухун краснеет каждый раз, когда Мартин подходит слишком близко. Это было бы мило, если бы не было так жалко.       — Почему жалко?       — Потому что оба идиоты. Оба боятся сделать первый шаг. Боятся испортить дружбу, боятся отказа, боятся чёрт знает чего. Так и будут ходить кругами, пока один из них не умрёт от старости.       Я фыркнул тихо.       — Может, им нужен толчок?       — Может. Но не от нас. Это их история. Пусть разбираются сами. — Джеймс хлопнул меня по плечу и поднялся. — Ладно, парни, нам пора. Два часа прошло, мать Конхо скоро выгонит нас метлой.       Мартин и Джухун встали, натягивая куртки. Я тоже поднялся — медленно, держась за подлокотник дивана.       — Спасибо, что пришли, — сказал я. — Правда. Значит много.       — Мы придём ещё, — пообещал Джеймс. — Когда хочешь. Просто скажи.       — Окей.       Мы обнялись все вчетвером — осторожно, чтобы не задеть мои рёбра, но крепко. Я чувствовал их тепло, их силу, их поддержку.       Когда они уходили, я заметил, как Мартин придержал дверь для Джухуна. Как его рука задержалась на плече Джухуна на секунду дольше, чем нужно. Как Джухун обернулся, улыбнулся — застенчиво, мягко — и Мартин ответил такой же улыбкой.       Да уж. Джеймс был прав. Танцуют вокруг друг друга, идиоты.       Но красивый танец, надо признать.

***

      Вечером, когда мать ушла в магазин, я лежал на диване и листал телефон. Переписка с Сонхёном застыла на вчерашнем “Как дела? Легче стало?” — “Да, намного. Врач сказал, через неделю можно будет выходить”.       Я посмотрел на эти сообщения и вдруг почувствовал острое желание увидеть его. Не переписываться. Не слышать голос по телефону. Именно увидеть. Вживую. Посмотреть на его улыбку, услышать смех, поговорить о чём-то кроме травм и расследований.       Пальцы зависли над клавиатурой. Написать? Предложить встретиться на следующей неделе? Но вдруг он занят? Вдруг у него есть дела поважнее, чем тратить время на избитого идиота?       Хватит быть трусом, — сказал я себе. — Просто напиши.       Набрал: Привет. Ты свободен в следующую субботу? Врач разрешил выходить. Подумал, может, встретимся?       Отправил и уставился в экран, ожидая ответа. Три точки появились почти сразу. Исчезли. Появились снова.       Сонхён: Да! Конечно свободен. Куда хочешь пойти?       Сердце подпрыгнуло. Он согласился. Без колебаний. Просто согласился.       Вы: Не знаю. Может, парк? Тот, где ты меня нашёл. Странное место для встречи, но… символично?       Сонхён: Хаха, символично. Окей. Парк так парк. Во сколько?       Вы: Три дня?       Сонхён: Отлично. Буду ждать       Вы: Я тоже       Я откинулся на подушки, держа телефон на груди, и улыбался как идиот. Суббота. Через шесть дней. Я увижу его через шесть дней.       Дни внезапно начали тянуться мучительно медленно.

***

      Следующая неделя прошла в режиме медленного восстановления. Мать вернулась на работу, но продолжала проверять меня по три раза на дню — звонила, писала, приезжала в обеденный перерыв. Следователь приходил ещё дважды, уточняя детали. Мартин, Джухун и Джеймс заезжали каждый день — иногда все вместе, иногда по отдельности. Приносили еду, фильмы, комиксы. Просто сидели, болтали, отвлекали.       Мартин и Джухун продолжали свой танец. Я наблюдал с растущим интересом. Мартин находил любой повод прикоснуться к Джухуну — поправить воротник, убрать прядь волос, похлопать по плечу. Джухун краснел, отводил взгляд, но не отстранялся. Иногда они сидели рядом на диване, и расстояние между ними было минимальным — плечи соприкасались, руки почти касались. Но ни один не делал следующий шаг.       Джеймс закатывал глаза каждый раз, когда видел это.       — Я скоро заору, — прошипел он мне на ухо в среду, когда Мартин очередной раз случайно задел руку Джухуна, доставая пульт. — Заору прямо здесь. Целуйтесь уже, твою мать!       — Не лезь, — усмехнулся я. — Пусть сами разбираются.       — Они разберутся к пенсии. На нашей с тобой свадьбе они всё ещё будут ходить вокруг да около.       — На нашей свадьбе? — Я приподнял бровь.       — В смысле, на твоей свадьбе. Когда ты женишься. На ком-нибудь. — Джеймс замялся, потёр затылок. — Я не то хотел сказать.       — Конечно не то, — я похлопал его по плечу. — Не волнуйся, я понял.       Но семечко мысли засело. Свадьба. Отношения. Сонхён.       Я качнул головой, прогоняя эту мысль. Рано. Слишком рано. Мы даже толком не знакомы. Просто два человека, которых свела случайность. Ничего больше.       Но почему тогда я так жду субботы?

***

      Суббота наступила медленно, как будто неделя специально растягивалась, издеваясь надо мной. Я проснулся в семь утра — хотя встреча была в три дня — и не мог заснуть обратно. Слишком много нервов, слишком много предвкушения.       Мать заметила моё состояние за завтраком.       — Ты нервничаешь, — констатировала она, отпивая кофе. — Встречаешься с кем-то?       — С другом, — ответил я, слишком быстро. — Просто с другом.       — Угу. Просто с другом. — Она усмехнулась. — Которого ты видел два раза в жизни, но переписываешься с ним каждый день. И улыбаешься телефону как влюблённый подросток.       — Мам…       — Ладно, ладно. — Она подняла руки в жесте капитуляции. — Не буду лезть. Просто скажу — я рада, что у тебя появился кто-то, кто заставляет тебя улыбаться. После всего, что случилось, тебе это нужно.       Я посмотрел на неё, и горло сжалось.       — Спасибо, мам.       — Всегда пожалуйста, сынок. — Она встала, поцеловала меня в макушку. — Одевайся прилично. Первое впечатление важно.       — Это уже не первое впечатление. Он видел меня истекающим кровью в грязном переулке.       — Тогда второе. Но всё равно важное. — Она взяла сумку, направилась к двери. — Я ухожу. Буду вечером. Развлекайся. И Конхо?       — Да?       — Будь собой. Настоящим собой. Не тем жёстким хулиганом из школы. А тем мальчиком, которого я знаю. Хорошим, добрым, немного потерянным, но старающимся. Окей?       Я кивнул, не доверяя своему голосу.       Она ушла, и я остался один в квартире с семью часами ожидания.       Это будет долгий день.

***

Продолжение следует…