стать настоящим мальчиком

— Раз ты ведёшь себя, как тупая псина, то и жить будешь — как тупая псина!       Яростный крик, больше похожий на рычание, до сих пор звучит в ушах — тогда Финни показалось, что стены трясутся, а ржавые трещины разрастаются от громкости и тяжести этих слов.       Хотя тогда, конечно, он понятия не имел, что это значит. Тогда он испугался, что его побьют или отстегают ремнём, но Похититель лишь развернулся и ушёл, с оглушающим щелчком заперев дверь. И Финни выдохнул, опускаясь на матрас в темноте и закусывая губу, чтобы сдержать слёзы — за годы после смерти мамы он должен был привыкнуть к крикам, разве нет? Но нет, и когда Похититель повысил голос, внутри всё сжалось, а глаза начало жечь.       Сейчас Финни думает, что лучше бы он поднялся по чёртовой лестнице и получил ремнём, лучше бы следовал сценарию и не следовал советам призраков — ведь к побоям он привык, ничего нового, а вторая часть, следующая после, тоже не такая уж страшная, наверное. Была бы, если бы он попробовал сбежать в тот первый раз — но он послушался Газетчика и остался, и теперь проклинает себя за это.       Сломанные лодыжки болят.       Финни морщится, смаргивая влагу с ресниц, и аккуратно перемещает ноги, устраивая удобнее — что практически невозможно, учитывая распухшие, красно-синие лодыжки, ноющие от любого, даже самого маленького, движения.       Вот бы сейчас лёд и обезболивающую мазь.       Но нет ничего, и ему кажется, словно к ногам прицепили грелки, заполненные кипятком, который всего пара градусов отличает от пара, и хочется просто отрубиться и проснуться спустя несколько недель, когда всё заживёт.       Глупо.       С того момента, как Похититель двумя резкими движениями переломал ему щиколотки, прошли дни, и за эти дни не стало легче ни на каплю. Даже наоборот, хуже, и прежде его лодыжки никогда не выглядели так жутко и не были такими толстыми. Так неестественно, что в груди дрожит истерика, будто кто-то пришил чужие конечности, воспалённые и страшные, и он ничего не может сделать — только отводить взгляд в сторону.       Загорается свет.       Похититель пришёл.       По телу проносится волна холодной дрожи, а кишки скручиваются, и он с трудом сдерживает позорный скулёж, потому что паника уже стучится в виски — потому что каждый раз, когда он спускается, случается что-то плохое, что-то болезненное, и страх уже как рефлекс на загорающиеся лампочки.       Скрипит дверь.       Финни съёживается, вцепившись пальцами в ткань матраса, и широко распахнутыми глазами смотрит на Похитителя, сегодня в улыбающейся маске, который заходит, держа в руке миску с едой. — И как мой мальчик провёл время без меня? Соскучился по хозяину?       Он издевается, сощурившись и пристально смотря на него, стоя так близко, но вне зоны досягаемости — хотя какая-то часть Финни хочет наброситься и снова попробовать сорвать маску и расцарапать лицо. Но память о том, что случилось после предыдущей попытки, пригвождает к месту, вынуждая молча сидеть и смотреть.       Довольно хмыкнув, Похититель хлопает себя по бедру, и Финни знает, что это значит, и медленно переворачивается, становясь на четвереньки, стараясь не тревожить пострадавшие лодыжки, и начинает ползти.       Получается плохо, и он кривится от прострелов боли.       Цепь скрежещет, тянясь вслед за ним.       Похититель терпеливо ждёт, замерев чудовищем перед прыжком, и Финни смотрит в пол, на свои руки с неровными отросшими ногтями.       Но вот в поле зрения появляются ботинки, прикрытые чёрными джинсами — Финни останавливается, тяжело сглатывая, и учащённо дышит. Стыд и унижение жгут изнутри, запекая внутренности, и слёзы снова наворачиваются на глаза. Но ему нельзя ничего делать, нельзя сопротивляться, нельзя умолять, нельзя прикрываться, как бы кошмарно ни было стоять на четвереньках совсем без одежды — его перманентно ноющие лодыжки служат достаточным напоминанием о том, что случается, если ослушаться Похитителя и разозлить его. Ползать с такими ногами и так трудно и больно, и Финни боится даже представить, как будет существовать, если ему вывернут запястья.       Фантомный зуд щекочет руки, словно пальцы Похитителя уже рядом, на крошечном расстоянии, и кожа почти ощущает прикосновение, электризуясь и намагничиваясь. — В чём дело, мальчик? Ты не скучал по мне?       Очередной сигнал, сердце сбивается с ровного ритма, и ладони потеют, и тошнота заполняет пищевод — но он слегка наклоняется вперёд и едва ощутимо тычется головой в бедро, тут же с отвращением отстраняясь. Так надо, он знает, и желудок сводит от голода, и только так можно получить еду — но как же это омерзительно, несправедливо, унизительно.       Слёзы обиды и стыда размывают чёткость рук, и ему кажется, словно он весь размывается, теряет очертания, превращаясь в неясное бесформенное пятно.       Скоро от мальчика по имени Финни Блейк не останется ничего — и что тогда? Кем, чем он станет?       Большая ладонь, ласково треплющая по волосам, выбивает все размышления из головы. — Я принёс тебе поесть — держу пари, ты чертовски голоден, да, приятель?       И он знает, что нужно сделать, какая его следующая реплика по сценарию, и знает, что если отклонится, то не получит еды.       Но больше терпеть голод сил нет, и если он хочет поправиться, то ему нужно есть. Нужно подчиняться правилам, как бы плохо ни было, как бы сильно он ни ненавидел себя. — Гав.       Получается просто ужасно, совсем непохоже на настоящую собаку, но Похититель посмеивается и ставит миску на пол — отвратительная холодная жижа с комочками фарша, слава богу, не сырого. Собачья еда, но сейчас Финни рад и этому, потому что ничего другого не будет, потому что он уже привык за прошедшие дни, и от запаха больше не мутит.       Но есть без команды нельзя, иначе его схватят за волосы и ткнут лицом в миску, и будут держать-держать-держать, пока перед глазами не потемнеет, а лёгкие не съёжатся от недостатка кислорода. — Вижу, ты учишься. Молодец. Уже почти хорошая собака.       Но не человек.       Всё ещё не человек, и слёзы стекают по лицу — когда уже это закончится? Что ему нужно сделать, как себя вести, чтобы Похититель прекратил обращаться с ним как с собакой, чтобы он снова стал мальчиком? Пока что он почти дорос до статуса «хорошей собаки» — может, после становления действительно воспитанным псом он станет человеком? И больше не будет ошейника и цепи, корма в миске, абсолютной наготы, гавканья вместо речи, лотка вместо унитаза — Финни опять будет Финни.       Похититель расстёгивает ремешок на наморднике, наконец снимая, и Финни разминает челюсть, облизнув губы — в этой тугой штуке ужасно неудобно, он не мог даже попить, вынужденный терпеть и ждать, когда придёт Похититель. Потому что если бы воды стало меньше, чем было, то ему сломали что-нибудь ещё — или просто избили. И он терпел, старательно не смотря в сторону миски с водой, держа свои руки подальше от застёжки намордника. — Можешь есть.       Опустившись вниз, Финни ест холодную пресную гадость с соусом из собственных слёз — а Похититель, отойдя на пару шагов, наблюдает, как и каждый раз, но Финни заставляет себя игнорировать его. Сейчас самое главное — еда и вода, а об остальном он подумает позже, когда останется один. Тогда он будет рыдать, кричать, стучать кулаками по стенам, задыхаться и ненавидеть всё и всех.       А сейчас он торопливо опустошает миску, молясь о том, чтобы не вытошнить всё назад. — Какой голодный мальчик.       Издевается, даже не скрывая, не притворяясь, и Финни уверен, что может представить выражение его глаз — тёмное, мрачное, довольное его унижением и собственной властью. Потому что у Похитителя вся власть, а у Финни нет и капли, и призраки не помогут, потому что с ними было не так, потому что они понятия не имеют, что пошло не так, почему Похититель настолько резко изменился.       И Финни один на один с чудовищем в меняющихся масках. Но сегодня, по крайней мере, на нём улыбка, что даёт слабую надежду — может, намордник заберут, может, снимут цепь, может, дадут лекарства.       Хоть что-то.       Мазь и аспирин были бы лучше всего, конечно.       Вылизав миску почти дочиста, Финни выпрямляется, но не поднимает глаз от пола — его лицо, должно быть, выглядит паршиво, всё в жире и комочках. Но собаки не вытираются, да и нечем ему — ни полотенца, ни салфеток, ни даже одежды. — Только посмотри на себя, такой грязнуля.       Похититель достаёт из заднего кармана и влажную салфетку и цепляет за ошейник, вынуждая поднять голову и смотреть на него. Желудок протестующе сжимается, он переводит взгляд чуть в сторону, поверх плеча, и заставляет себя не фокусироваться на том, как Похититель вытирает ему лицо. На том, как Похититель близко — как стучит собственное сердце, как становится жарко, как паника распирает грудину.       Он твердит себе, что всё в порядке, что не происходит ничего плохого, что ему не собираются делать больно — повторяет как мантру, как заклинание, но это слабо помогает. Потому что Похититель непредсказуем, потому что у Финни никогда не было собаки, потому что он понятия не имеет, как вообще оказался в настолько безумной ситуации.       Изображать собаку. Быть собакой.       Сумасшествие с привкусом ледяного мяса. — Ну вот, теперь ты чистый. Так гораздо лучше, верно, дружок?       Каждое проклятое слово, каждый проклятый жест — сплошное унижение, макание в мутное болото, и челюсть ноет от потребности что-то сказать, сказать что-то нормальное, а не идиотское гавканье, не правдоподобно имитирующее пса. Раньше, когда они с Гвен были ещё совсем маленькими, они иногда играли в животных и подражали всяким зверям — кошкам, курицам, собакам, змеям, им было весело, забавно, и мама всегда хихикала.       Сейчас эти когда-то светлые тёплые воспоминания покрылись коркой льда, и Финни боится даже представить, сколько всего он потеряет, когда выберется отсюда.       Если выберется.       Но он ведь сможет, да? Его ведь найдут? Сны Гвен должны помочь, или полиция наконец вытащит головы из задниц, или призраки доведут Похитителя до сердечного приступа, или незнакомец наверху что-то заметит, или он сам сумеет сбежать.       На последнее он почти не рассчитывает — ему неизвестно, насколько серьёзны травмы ног и как долго будут заживать, а с такими ногами далеко не уйти. Едва ли получится подняться по лестнице, не то, что бежать куда-то по улице. — Ты сегодня умница. Похоже, усвоил урок.       С губ почти срывается короткое «да», просто чтобы закончить это, но Финни вовремя успевает сжать челюсти и запереть звук в горле. Потому что собаки не говорят по-человечьи, потому что собаки не понимают людей. И Финни не должен понимать, он должен молчать и следовать командам, делая вид, будто у него нет мозгов.       И это, наверное, лучшая часть этого кошмара для Похитителя. — Голос.       Дрессировка — но лишь кнутом, и если не подчиниться, то будет плохо и больно, а Финни устал от боли, и потому он тихо гавкает, опустив глаза. — Лапу.       Рука слегка подрагивает, когда он поднимает её и осторожно кладёт на ладонь Похитителя. — Хороший мальчик.       Похвала звучит пощёчиной, но Финни терпит и молчит в слепой наивной надежде, что если быть послушным, то ему дадут награду.       Похититель обходит его, разглядывая, и Финни горит от смущения, понимая, что видно всё, что его тело не прикрыто даже бельём. Но, по крайней мере, его не будут трогать — ведь сейчас он пёс, а псов не насилуют. Единственный плюс в его положении, пусть и весьма сомнительный. — Настоящий красавец. Только дисциплины не хватает. Но мы это исправим.       Обещание-угроза, Финни вздрагивает, все мышцы напрягаются, хочется развернуться, сесть, свернуться в клубок, но он не может, застыв на четвереньках, на толстой цепи, с лодыжками, словно закованными в кандалы, и невидимым топором над головой. Совершенно беспомощный, обездвиженный, распятый, и Похититель стоит сзади, и его пристальный взгляд метит кожу раскалённым металлом.       Горячее прикосновение пальцев к пояснице вырвает из него позорный звук, и Финни дёргается, тут же болезненно шипя из-за боли в лодыжках, которые совсем не рады резким движениям. — Тише, мальчик. Это часть твоего обучения.       Какого, к чёрту, обучения?       Но он не имеет права спросить, и лишь слегка оборачивается, чтобы увидеть, что там происходит.       Лучше бы он этого не делал.       Похититель стоит прямо за ним, смотря на его ягодицы, смотря между, и его ладонь лежит на ширинке.       Поймав его взгляд, Похититель подмигивает и точно улыбается под маской, сжав пальцы крепче и наконец отпуская, а Финни, кажется, вот-вот выплюнет съеденное. — Ты хорошо себя вёл, так что тебе положена награда. Хочешь?       Дурное предчувствие елозит в желудке, но Финни едва заметно кивает, не сводя глаз с Похитителя, а тот довольно хмыкает и плавными шагами перемещается, становясь перед ним. Слишком близко, и атмосфера другая, тягучая, вязкая, противная, и хочется спрятаться и закрыть лицо, шепча считалочки из детства.       Но нельзя, ничего нельзя — кроме того, что разрешит Похититель.       Звякает ремень.       Вжикает молния.       Финни понимает. — Вот твоя награда, мальчик. Давай, возьми. Только следи за зубами, иначе я тебе их выбью.       Финни верит, что так и будет.       С трудом он встаёт на колени, ощущая, как усиливается болезненный дискомфорт в лодыжках, и смотрит на член перед собой, уже частично твёрдый, намного больше, чем его, и тошнота горчит. Но если отказать, если воспротивиться, если отпрянуть в сторону и закричать, то случится что-то ужасное, что-то кошмарное, что-то невыносимое, и он не хочет знать, на что способно это чудовище.       Поэтому он открывает рот и аккуратно вбирает кончик, на пробу, пытаясь понять, что вообще делать — Похититель издаёт удовлетворённый стон, кладя руку на макушку, и Финни старается взять глубже, но не получается, только на чуть-чуть.       Если его вырвет в такой момент, его точно оставят без еды на несколько дней.       Солоноватая тяжесть на языке омерзительна.       Стоило подняться по чёртовой лестнице после принесённого завтрака — ведь какая разница, ведь это всё равно происходит, но только хуже, гораздо хуже, чем то, что было с другими мальчиками. И лучше бы Финни вообще не слышал телефон и их голоса, лучше бы был как все, лучше бы его стегали ремнём до отключки и кормили омлетом с газировкой, чем то, что есть сейчас. Но выбор сделан, назад не повернуть, историю не переиграть, к прошлому сценарию не вернуться, и ему остаётся только следовать этому, новому, незнакомому, не имея ни малейшего представления, каким будет финал.       Убьют ли его также, как остальных? Или с ним будет нечто страшнее, уродливее, мучительнее?       Финни не знает и ответа никто не даст. — Оближи.       Рубленные, короткие, простые команды. Ведь собаки не понимают сложных слов и длинные предложения, и Финни выпускает член изо рта, ощущая тонкую ниточку слюны, и лижет член от основания до головки, будто большой леденец или фруктовый лёд — вместо приятной сладости и радости есть только отвращение и растущий ком слёз под рёбрами.       Сжав кулаки, Финни двигает головой, и чужая рука лежит тяжестью безмолвного предупреждения, и он не рискует, чередуя облизывания и посасывания, надеясь, что всё быстрее кончится и Похититель будет доволен, и уйдёт, и даст ему что-то хорошее.       Пожалуйста.       Язык ноет, по подбородку течёт слюна, а челюсти устали, но Финни продолжает, Похититель ещё не кончил, и если прерваться в такой момент, прервать ему удовольствие, то последует наказание — да и он не может даже попросить передышку, ведь собаки не говорят, они лишь делают то, что прикажет хозяин.       Правда, вряд ли облизывание члена это то, чем занимаются собаки. Но они ведь любят лизать лицо и руки, и может, какой-то извращенец мог натренировать своего пса и на нечто подобное. Финни не хочет знать, правда не хочет — но фантазия дорисовывает всё сама, и дурнота усиливается.       Господи, когда уже он кончит? Это всегда так долго? Кажется, уже целая вечность. — Мать твою, малыш…       С хриплым стоном Похититель хватает его за волосы и заливает рот, и Финни давится жидкостью, стекающей в горло. Но ему не позволяют отстраниться, пока он всё не проглотит, и лишь тогда отпускают.       Но эта дрянь уже внутри, уже заполнила желудок, смешиваясь с кормом, и если его вырвет сейчас, то он лишится единственной пищи за почти два дня.       Финни тяжело сглатывает слюну и потирает шею под ошейником. — Умница. Понравилось угощение?       Похититель смеётся, заправляя член в трусы и застёгивая джинсы, а Финни сидит на холодном полу в неудобной напряжённой позе, стараясь не нагружать лодыжки — которые всё ещё травмированы и всё ещё болят.       Рыдания уже подступают, уже давят на глаза, уже сбивают дыхание, и Финни с трудом держится, не собираясь доставлять Похитителю ещё больше наслаждения его страданиями и унижением. Но это так тяжело, и ему противно от самого себя и ситуации, и он устал, и он замёрз, и ему больно, и его тошнит, и он хочет пить, и он хочет нормально поесть, и он хочет одеться, и он хочет снять чёртову цепь, и он хочет помыться, и он хочет не быть один, и он хочет домой.       Но он в сером, пустом подвале, пропитавшемся затхлостью и отчаянием, и здесь лишь Похититель.       Лицо мокрое, а плечи мелко дрожат. — Ну что ты, маленький? Разве я обидел тебя? Разве сделал больно?       Похититель приседает на корточки, пытаясь заглянуть в глаза, но Финни отворачивается, не желая показывать эту слабость, эту тоску, это —       Отчаяние. — Финни. Финни, посмотри на меня.       Собственное имя звучит неожиданно, и он не сразу понимает, что оно значит, а когда понимает — в изумлении распахивает влажные глаза и смотрит на Похитителя. По имени, его позвали по имени, впервые с того момента, впервые за несколько дней, и неужели наконец он снова человек, снова мальчик, а не дикий пёс? — Не плачь. Ты хорошо постарался за эту неделю, и я горжусь тобой.       Пошла целая неделя?       Господи.       Похититель притягивает его ближе, обнимая, прижимая к груди, и дыхание сбивается, а сердце пропускает удар. Финни уже забыл, как ощущаются обычные объятия, как ощущается тепло другого человека, как ощущается контакт с кем-то живым, и ему кажется, словно это делает его чуточку более настоящим.       Ничего не происходит, и руки мужчины в границах приличного, и Финни ненавидит себя за то, что жмётся, что какая-то часть него наслаждается этим коротким моментом доброты, актом сострадания, нормальным прикосновением.       Сколько он всего в плену? Недели? Месяц? Больше?       Здесь время идёт иначе, и он путается в днях, особенно после того, как Похититель заклеил окно, лишив последнего лучика снаружи, из мира за пределами подвала. — Я принесу тебе мазь, она снимет отёк и облегчит боль. Хочешь?       Мазь? Ему наконец дадут лекарство?       И это был вопрос, вопрос человеку, а не собаке, и Финни размыкает губы, с трудом выдавливая «да». На секунду кишки сжимаются в ожидании крика или удара, но Похититель лишь кивает и гладит его по волосам.       Всё правильно, теперь он может говорить.       Теперь он настоящий мальчик.