Мара и Морро

День Ушедших - особенный день в календаре Ниндзяго, день, когда сам воздух пропитывался тонкой смесью грусти и светлой ностальгии. Традиционный праздник, уходящий корнями в древность, призывал жителей оглянуться назад, чтобы, заглянув в зеркало прошлого, яснее увидеть дорогу в будущее. В этот день зажигали бумажные фонарики, чьи тёплые огоньки, как считалось, указывали путь заблудшим душам предков, вспоминали утраты и, что не менее важно, вдвойне ценили тех, кто оставался рядом, даря живую теплоту своих сердец. Ниндзя, не чуждые традициям, в этом году решили начать праздник с посещения городского музея. Главное хранилище древностей Ниндзяго, собиравшее под своей стеклянной крышей самые невероятные артефакты со всех уголков мира, всегда манило их. Но на сей раз мастер Ву собрал учеников не для созерцания древностей. В музее, как сообщил он с присущей ему таинственностью, открылась новая, особенная экспозиция. – Да, веселитесь и наслаждайтесь, – снисходительно, с тёплой, едва заметной улыбкой произнёс Ву, наблюдая, как его подопечные оживлённо переговариваются, оглядывая празднично украшенный фасад. – Но никогда не забывайте о глубинном смысле этого праздника. Сегодня день воспоминаний. Мы зажигаем фонари, чтобы вспомнить о наших предках и раздать долги. – Конечно-конечно, фонари, предки, долги, – весело отозвался Джей, непоседливо переминаясь с ноги на ногу. – Но вы только вдохните этот воздух! Пахнет пряниками и… приключениями! – Ниндзя! Дорогой мастер Ву! – раздался из дверей музея бодрый, жизнерадостный голос, не соответствовавший, казалось бы, почтенному возрасту его обладателя. – Доктор Сондерс, – учтиво склонил голову Ву. – Оставим формальности, мы же друзья! – рассмеялся хранитель музея, доктор Сандерс Сондерс, человек, энтузиазмом которого можно было заряжать батареи. – Для вас всех - просто Сандерс! – Доктор Сандерс Сондерс, – не удержался, чтобы не прошептать Кай сестре, и обменявшись с Нией лукавыми взглядами, тихо прыснул. Старик, уловив шёпот, лишь веселее рассмеялся, приняв это как знак особого расположения. – К вашим услугам! – воскликнул он, уже направляясь внутрь. – Бесконечно рад вашей компании! Уверен, наша новая экспозиция произведёт на вас неизгладимое впечатление! Доктор повёл их через просторные, залитые мягким светом залы, стены которых украшали гобелены и картины, запечатлевшие ключевые моменты истории Ниндзяго. Воздух пах старым деревом, воском и тишиной, нарушаемой лишь эхом их шагов. – Итак, позвольте представить — Большой зал злодеев! – торжественно провозгласил Сандерс, распахивая перед ними массивные, искусно украшенные резьбой дубовые двери. Пространство, открывшееся их взорам, заставило затаить дыхание. Вдоль стен, погружённые в драматичную, театральную подсветку, стояли невероятно реалистичные фигуры. Это были не просто манекены - это были скульптуры, отлитые и раскрашенные с ювелирной точностью, запечатлевшие в динамичных, часто угрожающих позах самых известных противников ниндзя. Казалось, это место излучало тёмную и самую мрачную сторону Ниндзяго. Сандерс, выступая в роли гида, с гордостью демонстрировал свои «трофеи». – Криптор! – Пластиковая композиция на полимерной основе, – тут же констатировал Зейн, его оптические сенсоры безошибочно сканировали статую своего механического антипода. В его голосе, однако, прозвучала нотка профессионального одобрения: анатомическая точность и детализация были безупречны. – Косул! – генерал армии Гармадона, застывший в грозном порыве, смотрел на них пустыми, стеклянными глазами, но в этой пустоте угадывалась былая свирепость. – Жутковато, – тихо признался Ллойд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от нахлынувших, не самых приятных воспоминаний. – Чен! – О, помню, помню, – закатила глаза Ния, бросая взгляд на брата, лицо которого на мгновение омрачилось. – Самукай! – Эй, а он… он что, прямо на меня смотрит? – Джей невольно передёрнул плечами, чувствуя на себе безжизненный, но пронзительный взгляд полководца армии скелетов. – Разве что из глубины прошлого, – философски заметил Ву, сам внимательно изучая экспонаты, его взгляд был задумчив и немного печален. – И, наконец, завершает нашу галерею… Морро! – с пафосом заключил доктор Сандерс, указывая рукой на фигуру в глубине зала. Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любых возгласов. Мара, до этого шагавшая чуть позади всех, погружённая в свои мысли, вздрогнула, будто от внезапного порыва ледяного ветра в душном помещении. – Конечно, злодей, – тихо, с горькой, едкой иронией выдохнула девушка себе под нос, – они же всегда спасают мир, расплачиваясь за это всем, что у них есть… Для мира, для этого зала, для доктора Сандерса, Морро навсегда останется лишь злодеем - духом-захватчиком, угрозой. Никто, кроме ниндзя, не знал о последней битве на разрушенном доке. Не видел его жертвы. Не слышал его последних слов. Его подвиг, его искупление и его тихий, добровольный уход канули в лету, похороненные под грубой глыбой ярлыка «враг». Мара застыла на месте, её аметистовые глаза, широко раскрывшись, прилипли к скульптуре. Она машинально облизнула внезапно пересохшие губы. Мастерство исполнения было поистине ошеломляющим, почти пугающим. Это был Морро. Каждый уголок знакомого, высокомерного лица, острый разрез зелёных глаз (здесь они были просто окрашенным стеклом), едкий, но лёгкий, привычный изгиб губ, словно готовых издать язвительное замечание. Скульптор поймал саму его суть - дух бури, закованный в неподвижность. На несколько секунд девушка полностью отключилась от окружающего мира. Её сердце забилось чаще, в ушах зашумела кровь. И на одно мнгновение Маре почудилось… ей только показалось, что уголки каменных губ дрогнули, растянувшись в той самой, знакомой до боли, ехидной, живой усмешке. В зелёных стекляшках вспыхнул отблеск - не света софитов, а внутреннего, живого ветра. Она резко, почти болезненно встряхнула головой, отгоняя наваждение. Галлюцинации. Просто накопившаяся усталость, стресс, игра света и тени. Но холодок, пробежавший по спине, был совсем не воображаемым. И та ледяная, знакомая пустота, что на несколько месяцев поселилась в её груди, вдруг сжалась в тугой, болезненный комок. Мара стояла перед статуей, не в силах отвести взгляд, одинокая в толпе друзей, единственная хранительница правды о человеке, которого весь мир считал угрозой и воплощением зла. Эта скульптура, застывшая в драматичном полуобороте с мечом в поднятой руке, будто застигнутая в момент призыва бури, была высечена из холодного, белого полимера, лишь искусно раскрашенного. «Мастер Ветра в каменных оковах, — пронеслось в голове Мары с горькой усмешкой. – Такую иронию даже он бы оценил - его, Мастера Ветра, символ абсолютной свободы и неукротимости, заключили в статичную фигуру для обозрения зевак». Её взгляд скользил по знакомым чертам, и внутри поднялась волна чего-то острого и противоречивого. Неправда. Вся эта композиция, вся эта помпезность «зала злодеев» - неправда. Они выставили здесь его маску, его позу из самых мрачных дней, выплеснувшуюся наружу ярость и боль. Но они не знали о тишине, что наступала в его глазах после споров. Не видели, как его пальцы, холодные и невесомые, передали осколок не с триумфом, а с доверием. Они запечатлели бурю, но упустили штиль, наступивший после - тот самый, за который он заплатил всем. «Вот тебе и долг памяти, мастер Ву, — язвительно думала Мара, чувствуя, как закипает гнев, горячий, но бесполезный. — Твой «долг» привёл к тому, чтобы выставить ученика как пугало для потомков. Удобно, правда? Забыть человека, оставив только нужную тень «злодея»». Она смотрела на стеклянные глаза статуи, и ей хотелось крикнуть на друзей, на самого доктора Сондерса: «Вы ничего не знаете! Он был больше этого!». Но слова застревали в горле, превращаясь в тот самый ледяной ком, что теперь постоянно сидел у неё в груди. Мир получил простую правду: злодей побеждён. Истинная же история - об искуплении, о выборе, о жертве - осталась её личной ношей, её сокровенной, одинокой вахтой. Весёлый смех Джея где-то впереди резанул слух. Её друзья, её семья… они двигались дальше. Память о Морро для них была частью прошлой битвы, страницей в учебнике. Для неё же это была незаживающая рана и… обещание. Обещание, которое нельзя было выставить в музее. И в этом контрасте - между её внутренней, живой, мучительной памятью и этим холодным, публичным памятником ненависти - заключалась вся глубина её личного Дня Ушедших. Мара чтила не предка, не абстрактного «ушедшего». Она чтила того, кого мир решил забыть. И её тихий, личный «фонарь памяти» светил не в прошлое, а в то невозможное, растянутое в вечность будущие, где, как она теперь верила, их диалог, прерванный ледяной водой, обязательно найдёт своё завершение. — Представьте себе, мы не просто открываемся в День Ушедших! — в это время восклицал Сондерс, размахивая руками, словно дирижируя невидимым оркестром зловещих предзнаменований. — Он совпадает с лунным затмением. Особым затмением! — Редчайшим затмением Инь и Ян, — голос Ву был подобен шелесту сухих листьев под ветром, его обычно невозмутимые глаза затуманились тенью древней усталости. — Поэтично, не правда ли? — улыбнулся доктор, а затем продолжил, понижая свой тон до жуткого, леденящего душу шёпота. — Страшный праздник, страшная выставка, страшная луна. В воздухе пахнет колдовством. Мороз по коже! Воздух в музее как будто густел, превращаясь в тягучий сироп из восторженных речей Сандерса и невысказанных мыслей. Затаив дыхание, ниндзя слушали, как энтузиазм хранителя, подобно яркому фейерверку, рассыпался над мрачным содержанием его слов. Кай окинул зал, уставленный неподвижными стражами прошлого, настороженным взглядом. Это место не вызывало у него восхищения. Его стихия, бурлящая где-то глубоко внутри, протестовала, не желала созерцать эти окаменевшие кошмары. Он поймал слегка растерянный взгляд Ллойда, полный немого вопроса, и его сердце, привязанное к мальчишке узами, крепче стальных, вдруг сжалось. — Здесь все злодеи, которых мы знаем?.. — спросил Кай, голос сорвался, будто застряв в горле, полном пепла. Неподалёку, Коул, отделившись от группы, стоял перед изображением мастера Янга. Его собственное, полупрозрачное и невесомое тело казалось сейчас особенно уязвимым. Воспоминания, острые как лезвие сюрикена, вонзались в сознание: холод склепа, обещание силы и жуткий смех учителя, от которого кровь стыла в жилах. Янг был живым - вернее, недо-живым - напоминанием о том, как легко можно застрять между смертью и жизнью. — Вернее, почти все, — пробормотал призрак себе под нос, и эти слова, тихие как шелест савана, потерялись в гулких сводах зала. — Нет, мы выставили ещё не всё, — отвечал в это время Сандерс, летая от одного экспоната к другому. — Оверлорд, Золотой Мастер. Все, кто пытались вас уничтожить. Захватывающе! — Эм, да, — криво улыбнулся Джей, нервно потирая ладони, с которых будто сошёл заряд молнии. — Захватывающе... Зейн, замерший в аналитической положении, сканировал помещение. Его логические процессоры, обычно работавшие с точностью часового механизма, фиксировали аномальный рост мистической энергии, сплетающейся в узор, всё в этом музее излучало странную ауру. Но данные П.И.К.С.А.Л. не могли передать главного: тяжёлого взгляда Мары, прикованного к статуе Морро, или дрожи в кончиках пальцев Ллойда.

***

Праздничный вечер, окрашенный в багрянец заката и трепетное сияние первых фонариков, предвещал всем умиротворение и радость праздника. — Скоро увидимся! — кричал в рацию Джей, уже мчавшийся на своём шумном истребителе прочь от давящей тишины музея к свалке, где его ждали родители. — Счастливого Дня Ушедших! — раздался в ответ звонкий голос Нии, и братский мотоцикл, ведомый Каем, резко свернул к их старому дому-кузне. Но в суматохе никто не заметил, что в тени колонн, под сенью безмолвных изваяний, остался Коул. Его фигура, теряющая чёткие очертания, сливалась с сумерками. Он смотрел на портрет Янга, невидящим взглядом уставившись в прошлое, даже не подозревая, что эта ночь, пронизанная токами затмения, вскоре заставит мёртвый камень обрести душу, а забытых врагов жажду мести.

***

Сумрак, стелющийся по улицам Ниндзяго, был не просто отсутствием света. Он был живой, дышащей субстанцией, впитавшей дым от тысяч бумажных фонариков, зажжённых в память об ушедших, и горьковатый аромат осенних хризантем. В этой богровой полумгле два мотоцикла летели почти рядом, лишь иногда один обгонял другой, но вскоре вновь уступал место впереди; их фары выхватывали из темноты бегущую вереницу праздничного города. Мара вела свой байк, остро чувствуя каждый поворот руля, словно машина была продолжением её воли. Ллойд следовал за ней, словно тень, неотступный и безмолвный. Ещё несколько лет назад в такие вечера она везла его на раме старого велосипеда, завёрнутого в её же потрёпанную куртку, и они спешили в укрытие, где могли, затаив дыхание, разделить краденую булочку и чувство, что они - одно целое против всего этого жестокого мира. Теперь между ними вибрировала тишина, густая и тяжёлая, как смола. – Ты уверена? – прорвалось наконец сквозь это молчание. Голос Ллойда прозвучал осторожно, словно он боялся разбудить в ней что-то спящее и опасное. – Да, братик, – выдохнула Мара, и в этих двух словах прозвучала целая симфония сожаления, усталости и непоколебимой решимости. Её душа, израненная прикосновениями к вечному холоду стихии, тянулась не к теплу семейного очага, а туда, где ветер с моря выл печальную песню о покое. – Но ты же сама всегда говорила, что это семейный праздник, – настаивал Ллойд, и в его голосе зазвучали нотки того самого маленького мальчика, цепляющегося за единственного родного человека. В рации послышался тяжёлый, надрывистый вздох, будто девушке приходилось поднимать незримую тяжесть. – Мой милый… Я знаю, что виновата перед тобой, но, пожалуйста, попробуй понять меня, – заговорила Мара, с трудом подбирая слова, будто каждое из них было острой льдинкой. – Мне нужно побыть одной. А ты проведи время с мамой. Вспомните отца. А я, может быть, попозже присоединюсь. – Мы ни разу не праздновали День Ушедших все вместе… – донеслось до неё шёпотом, тихим, как шелест падающих листьев, но от этого звука у Мары внутри всё оборвалось. Это был голос из прошлого, из холодной спальни приюта, где он сквозь сон плакал в подушку, зовя родителей, которых не было. Девушка сжала руль так, что кожа на костяшках побелела, чувствуя, как старая рана на её сердце, рана брошенного ребёнка, разрывается снова. Она была ему и матерью, и отцом, и старшей сестрой, и учителем, впитавшей в себя всю горечь их общего сиротства. И теперь ей предстояло сделать выбор, который казался предательством самой её сути. – Мой милый братик, я всё понимаю, – Мара проговорила, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. Воздух, пустынный и сухой, вдруг стал совершенно невыносимым. – Обещаю, хоть завтра мы проведём весь день вместе. Но сегодня… прошу, пойми мой выбор. – Это из-за Морро… – прозвучало не как вопрос, а как приговор, холодный и безжизненный. Голос Ллойда стал плоским, лишённым всех оттенков, пустым, как взгляд статуи из музея. От этого тона по спине Мары пробежали ледяные мурашки. – Да, – ответила она твёрдо, сглотнув ком, вставший колом в горле. Лукавить с ним? С тем, кто видел её настоящей, когда весь мир отворачивался? Невозможно. – Я пойду в Стикс, туда, где он погиб. – Можно… можно мне с тобой?.. – этот вопрос, робкого и беззащитного ребёнка, ударил по Маре больнее любого клинка. Это был голос того самого малыша, просившего забрать его «отсюда», и не важно, что зима, голод и нет дома. Слёзы, горячие и предательские, подступили к аметистовым глазам. Она прикусила губу до боли, чтобы голос не дрогнул. – Милый… Ты должен быть с мамой. Вспоминай нашего отца. Вспоминай его смелым. Сильным. Героем. – Ты выбрала Морро, а не папу… – произнёс Ллойд отстранённо, будто констатируя погодные условия. – Он же тоже погиб в этом году… И в этих словах прозвучала вся детская боль, вся ярость брошенного мальчишки, который не мог понять, почему мир снова и снова отнимает у него тех, кто должен быть рядом. Сейчас она видела в брате не величайшего ниндзя, а того ребёнка, просыпающегося в слезах от кошмаров, в которых родители уходили и не возвращались. – И именно поэтому я обязана посвятить этот День Ушедших Морро, – сказала Мара, заставляя свой голос звучать ровно и размеренно, прилагая все усилия, чтобы объяснить брату свой выбор. – Во многих домах сегодня будут вспоминать сенсея Гармадона. Мастера, победившего зло в себе. Героя, спасшего Ниндзяго от серпентинов, отдав свою жизнь. Но никто не вспомнит того, кто сражался, не надеясь на славу, кто отдал жизнь, не ожидая прощения. Его назовут злодеем. Пусть хоть одна душа будет помнить его тем, кем он был на самом деле. Пусть это буду я. – Почему ты не можешь побыть с нами? – в голосе Ллойда вновь пробилась сила, но теперь это было отчаяние ранящей правды. – Мы тоже знаем, что он помог! Мы знаем, что он отдал Кристалл! – Помнишь, что я тебе всегда говорила? – спросила Мара, и в памяти всплыли сотни подобных разговоров в темноте, когда она объясняла маленькому брату, что самое главное в жизни - остаться человеком. – В День Ушедших мысли наши должны быть чисты как родниковая вода. В этот день не место лукавству и лжи. Вспоминать нужно искренне. Ты же его даже не знал, Ллойд. Никто его знал... Для тебя он - жестокий призрак, захвативший твоё тело, а потом… вынужденный союзник. Твоё присутствие, твоё невольное сомнение, тень непонимания - всё это осквернит его память. А она и так очень хрупка... Наступила тишина, напряжённая, звенящая, будто пространство между ними натянулось словно струна. И когда он заговорил снова, его голос был тихим от страха и обречённости перед собственным вопросом: – Ты его любишь? – Что? Нет, братик, что ты, – вдруг с нежной улыбкой на губах выдохнула Мара, и внезапно нашла нужные, простые и честные слова. – Нас даже друзьями назвать было нельзя. Это было… понимание. И поэтому я не могу забыть его, не могу позволить, чтобы о нём помнили только плохое. Молчание в рации длилось, казалось, вечность, полную тяжелых мыслей и внутренней борьбы. Наконец, со скрипом, будто против собственной воли, прозвучало: – Ладно… Но завтра мы будем весь день гулять. С мамой. – Хорошо, милый, – от резкой волны облегчения Мара рассмеялась, и с её души, словно гиря, сорвалась и утонула в темноте ужасная тяжесть. Она не хотела оставлять брата в непонимании. Это было бы неправильно. – С Днём Ушедших, братик, – сказала Мара напоследок, резко сворачивая на безлюдную набережную, ведущую к чёрным водам Стикса. – С праздником, сестрёнка… – в ответ ей был лишь тяжелый, полный грусти вздох, но связь уже оборвалась. Мара ехала теперь одна, навстречу ветру, несущему запах тины и смерти. Она ехала исполнять свой долг - не долг сестры или дочери, а долг Хранителя. Хранителя одной-единственной, никому не ведомой правды о павшем воине, который, вопреки всему, нашёл в себе силы совершить последний, правильный выбор. И это одиночество было наполнено не только удушающей болью воспоминаний, но и тяжёлой, необходимой ей самой ясность.

***

Что это?.. Мысль не прозвучала, а вспыхнула, как молния в кромешной тьме, разрывая ткань небытия. Ощущение было настолько оглушительно чуждым, что на мгновение стёрло всё - и память, и чувство тела. Морро открыл глаза. Не метафорически, а физически, почувствовав, как веки, тяжёлые и настоящие, отделяются друг от друга со слабым шелестом ресниц. Перед ним, резко и без всякого перехода, возник не призрачный ландшафт Мира Ушедших с его вечными сумерками и постоянным тихим шепотом, который, казалось, исходил отовсюду, а знакомые, ненавистно-родные очертания. Высокие своды, витрины, драматичная подсветка- музей Ниндзяго. Место, где началось его великое падение и ещё более великое искупление. Там, у той колонны, он впервые вселился в Ллойда, ощутив призрачную пародию на жизнь через чужие нервы и мускулы. Но осознание этого меркло перед внутренним взрывом, обрушившимся на него. Он дышал. Воздух - грубый, прохладный, наполненный пылью и запахом старого дерева - ворвался в лёгкие, расправив их с непривычным, почти болезненным усилием. Морро замер, затаив это первое дыхание, чувствуя, как кислород, сладкий и жгучий, растекается по кровотоку, которого не было секунду назад. А потом - сердце. В груди, в самой её глубине, где раньше зияла ледяная пустота, зародился толчок. Ещё один. И вот уже неистовый, ликующий барабанный бой забился в такт с оглушительным шумом крови в ушах. Кровь! Она - тёплая, живая, стремительная - пульсировала в висках, в запястьях, в самой груди. Морро судорожно сжал пальцы, и под кожей, упругой и податливой, задвигались сухожилия, послушные его воле. Тепло. Священное, забытое тепло разливалось из центра груди, отгоняя многолетний, въевшийся в душу холод призрачного существования. Он был жив. Плотью, кровью, нервом и костью. Но… как? Разум, ошеломлённый и хаотичный, лихорадочно цеплялся за последние обрывки памяти о прежнем состоянии. Мир Ушедших. Он не пошёл дальше, к ослепительному колодцу освобождения, за которым ждало растворение, покой, небытие. Вместо этого он развернулся и остался. Почему? Может, из чувства долга, не выплаченного и тяжкого. Может, потому, что, наконец-то обретя покой в собственной душе, увидел других - заблудших, испуганных, цепляющихся за эхо былой жизни. Он стал проводником. Безмолвным стражем на берегу реки забвения. Он защищал новые души от Душиглотов - тварей, жаждавших неупокоенного страха, - проводил их к вратам вечного сна, указывая путь туда, куда сам не решался ступить. Это была его добровольная каторга, его последняя искупительная жертва. И в этом была странная гармония. А теперь… этот разрыв. Этот насильственный, грубый рывок из мира тихих теней в оглушительную реальность. Его мысли, будто сорвавшиеся с цепи, метнулись к единственному существу, чья сущность была сплетена с границами жизни и не-жизни. Мара. Могла ли она?.. Её стихия - Смерть. Но в её власти, парадоксальной и страшной, было и понимание самой жизни, как обратной стороны одной монеты. Могла ли её тоска, её яростная, одинокая память, пробить брешь между мирами и… вытащить его? Мысль вспыхнула ослепительной, болезненной надеждой, сладкой и невыносимой. Но почти сразу же разум, закалённый годами сражений и предательств, нанёс ответный удар. Нет. Это было невозможно. Даже для неё. Такая магия, нарушающая фундаментальный порядок вещей, потребовала бы цены, ужасающей и немыслимой. И Морро не позволил бы ей заплатить такую цену. Никогда. И было ещё кое-что. Что-то в самой сути этого воскрешения. Воздух, который он вдыхал, казалось, нёс не только пыль, но и лёгкий, едва уловимый привкус тлена и запекшейся крови. В жилах, бегущих от радостного тепла, пробегал тонкий, едва заметный ручеёк ледяного ужаса. Это ощущение было ему знакомо - липкое, чужеродное, злое. Тёмная магия. Не та, что из благородной, но опасной силы Проклятой Тройки, которой они владели. А другая, древняя, извращённая, пахнущая серой и отчаянием. Его возвращение пахло не чудом, а ритуалом. Не даром, а похищением из законных владений вечности. Морро медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой трясины, подвигал ногами. Кости хрустнули, мышцы налились непривычной силой. Он стоял в зале, окружённый другими окаменевшими копиями слуг тьмы. И его собственное отражение в тёмном стекле витрины смотрело на него живыми, полными ужаса и вопроса глазами. Он был жив. Но ценой, о которой боялся подумать, и силой, от которой кровь стыла в только что оживших жилах. Тишина в Зале злодеев, нарушенная первым скрипом окаменевших суставов, взорвалась хаосом голосов и движений. Вслед за Морро, озадаченным и настороженным, пробуждались и другие изваяния, сбитые с толку и исполненные примитивной, животной яростью. – Кто… кто вы такие? – проскрежетал голосом, словно камни, перетираемые в глубине шахты, Самукай. Его пустые глазницы, озарённые теперь зловещим зелёным огнём, метались по залу. Сознание Морро работало с холодной, отстранённой скоростью, анализируя ситуацию, пока его тело, наполненное забытым теплом, отвлекало своей навязчивостью от каждого вздоха. Полный набор. Собрание всех провалов. Он машинально отвёл за спину копию Меча Святилища, ощущая непривычную тяжесть оружия в живой ладони. – Я собирался спросить тоже у тебя, – бросил он, сводя брови, не в силах скрыть презрительного раздражения. – Я - Самукай! – гордо изрёк скелет, выпрямляя костяные плечи. – Воевода скелетов, устрашающий мастер секиры! – Устрашающий? – раздался другой, низкий и грубый, будто обвальный гул, голос Косула. – По-твоему это страшно? Вот это устрашающе! – и одним ударом своего массивного оружия он снёс декоративную колонну, превратив её в облако пыли и щебня. – Моё имя - Косул! Только глупец посмеет встать на моём пути. «Глупцы. Все они - те же самые глупцы» Промелькнуло в голове у Морро с едкой горечью. Он наблюдал за этим грубым сбродом воскресших, и сердце, только что ликовавшее от жизни, сжалось от ужасного предчувствия. Эта сила, вернувшая его, была липкой и чужой. Тёмной. – Вот как, – раздался металлический, лишённый эмоций голос Криптора. – Что же ты скажешь о том, кто победил тебя? – Но почему мы вернулись? – прервал начавшуюся было перепалку тонкий, пронзительный голос Чена. Он сидел на своём настоящем троне, привезённом с острова, с любопытством ребёнка рассматривая панель управления. – Ха-ха-ха! Как много кнопочек! – весело и задорно рассмеялся он, нажимая на всё подряд. Воздух наполнился мыльными пузырями, а основание его трона нелепо преобразовалось в шатающегося робота. – Ой, где тормоз? Морро отвернулся, не в силах смотреть на это клоуновское представление. Его взгляд искал в зале что-то, что могло бы дать ответ. И нашёл. Портрет. Старый, потемневший от времени холст, изображавший жестокое лицо Мастера Янга. Того самого, что превратил Коула в призрака. Ледяная догадка пронзила сознание Морро. Если он здесь, в теле, значит, граница между мирами нарушена. И этот портрет… он дышит той же неестественной, затхлой магией, что и само это воскрешение. – Ничуть не больно, – достаточно спокойно заявил Чен из соседнего зала. Остальные решили благоразумно промолчать. – Опять не больно! – Так что же происходит? – спустя пару секунд продолжил Самукай. – Что? – хрипло переспросил Косул. – Тот старик в девчачьем платье не может управиться с креслом. – Нет! – покачал головой скелет, раздражённо подняв глаза наверх. – Я говорю про нас. – Может быть, он нам объяснит? – бросил Морро, указывая на картину, устав от бессмысленной, раздирающей уши болтовни. Пока злодеи, переглянувшись с недоверием, приближались к портрету, а Чен, наконец-то с грохотом остановивший свой робот, присоединился к ним, в зал вошёл новый гость. Пайтон, шипя что-то себе под нос, появился в дверях. – Большой зал злодеев, – прошипел змей, и его холодный взгляд скользнул по пустым постаментам. – Больше похоже на зал пустых стен. – но затем его глаза, суженные от интереса, упали на его собственную, ещё нетронутую статую. – О, мило. – он без раздумий забрал точную копию своего посоха, лёгким движением проверяя его баланс. И в этот момент портрет заговорил. Голос Мастера Янга раздался, будто из самой преисподней, холодный и безликий. – Моя магия вернула вас из Мира Ушедших в Ниндзяго, – начал Янг своим хриплым, безэмоциональным тоном. – Но вы исчезнете, когда закончится затмение. Если не… – Если не?.. – недоумённо наклонил голову на бок Чен, когда портрет замолчал. – Если не уничтожите ниндзя, что уничтожили вас, – в монотонном голосе прозвучала едва заметная нота, предвкушающая кровавую бойню. – Используйте оружие ушедших, и вы займёте их место среди живущих. В воздухе повисло напряжённое, алчное молчание, а затем взорвалось единым рёвом боевого клича. Месть. Возвращение. Жизнь. Эти слова, как раскалённые угли, упали в сухие души их амбиций. Мысли Морро завихрились, словно попав в бурю. Жизнь. Настоящая, полная, с дыханием и сердцебиением. Судьба даёт второй шанс… Но какой ценой? Ценой её жизни? Образ Мары, стоящей у тёмной воды с одиноким фонарём, встал перед его внутренним взором с такой ясностью, что он почувствовал острую, практически физическую боль в только что обретённой груди. – Ниндзя в разных уголках Ниндзяго, – в это время продолжал объяснять задачу портрет Янга. – Поспешите же отомстить им! – Я услышал слово «месть». Тогда я с вами, – злодеи замерли от шипения, раздавшегося за их спинами. – О, Криптон, мой верный друг! – вкрадчиво протянул Пайтон, и его змеиная улыбка стала ещё шире. Но, обернувшись и увидев Чена, она мгновенно сменилась ледяной маской ненависти. – Чен… – Пайтон, – фыркнул Чен, с презрением закатив глаза. – Пусть каждый выберет себе ниндзя, кроме Коула, он у меня, и… – продолжил монотонно портрет, но его вновь прервала вспыхнувшая свара. – Я возьму Зейна! – резко заявил Самукай. – Нет, он - мой клон! – тут же парировал Криптор, сводя металлические брови. – Вернее, ты - его клон, – ядовито прошипел на ухо нейндроиду Пайтон. – Сын кузнеца должен быть моим! – заверещал Чен, топая ногой. – Почему бы тебе не забрать двоих? – теперь змей обратился к Чену. Уже началась потасовка, клинки скрещивались с глухими звонами. Морро наблюдал за этим, и отвращение поднималось к его горлу комом. Они уродливы. Они слепы, злобны и мелочны. И среди этого хаоса его решение кристаллизовалось, холодное и твёрдое, как сталь. – Молчать! – грянул голос портрета, сотрясая стены. – Времени немного. А у меня на уме большие планы. Вы должны решить. Быстрее! И после этого, заключительного слова, картина замерла, вновь став просто куском холста. – У меня давние счёты с Нией, – заявил Чен, скрестив руки. – Так что я возьму её на себя. И её брата тоже! – Я возьму Зейна, – продолжал настаивать Криптор. Морро пребывал в состоянии спокойного, почти научного наблюдения. Он смотрел на копошащихся вокруг него злодеев, этих оживших памятников, с чувством глубокого, уставшего презрения. Их крики, угрозы, мелкие склоки из-за будущих жертв казались ему жалким фарсом, шумом насекомых, не стоящих его внимания. Его разум, отягощённый знанием о мимолётности этого возвращения и его тёмной цене, анализировал ситуацию отстранённо, словно учёный, изучающий ядовитые грибы под стеклом. Он был центром ветра, но ветра спокойного, цикличного, готового в любой момент рассеяться. Всё изменилось в одно мгновение. Одно-единственное слово, словно раскалённая игла, пронзило этот защитный слой отрешённости. – Ллойд, – протяжно, с наслаждением прошипел Пайтон. – Я уничтожил отца… ну, то есть почти. Настало время разобраться с сыном. И его сестру… Мысль, мгновенная и абсолютная, вспыхнула в сознании Морро раньше, чем он успел её осмыслить. Мара. Он посмел назвать Мару. Он думает, что может тронуть Мару. Всё его внутреннее пространство, только что заполненное холодными расчётами, было выжжено чистым, неразбавленным пламенем ярости. Это не была горячая, слепая злость. Это был абсолютный, арктический холод, обжигающий сильнее любого огня. Презрение к остальным исчезло, испарилось, уступив место чему-то гораздо более простому и животному - непреложному закону, границе, переступить через которую означало бы перестать существовать. – Она моя. Эти два слова не прозвучали, а вымерзли в воздухе, упав в внезапно воцарившуюся тишину с весом вековой глыбы. Тон был тихим, ровным, лишённым каких-либо эмоциональных вибраций, и от этого - намного опаснее. Это был не вызов, не претензия. Это была констатация факта, такого же неоспоримого, как течение времени. Ругань Самукая и Криптора, недовольное бормотание Чена - всё смолкло, поглощённое ледяным пространством, которое внезапно образовалось вокруг Морро. Он повернулся к Пайтону. Движение было не резким, а медленным, почти церемониальным, словно хищник, не сомневающийся в своём праве, обозначает территорию. Его взгляд, до этого бывший отражением скучающего ветра, преобразился. Теперь это была сама буря, сжатая в две точки изумрудного льда. В них не было угрозы - была обескураживающая, нечеловеческая ясность. Это был взгляд того, кто видит будущее: будущее, в котором змей уже мёртв, растворённый в прахе за одну лишь мысль о ней. Эти глаза пригвоздили Пайтона к месту не магией, а чистым, могущественным давлением воли. – Парня бери, – повторил Морро, отчеканивая каждое слово, будто выбивая их на могильной плите. – Но Мара - моя. В его сознании пронеслись обрывочные, но кристально ясные образы: её чарующая стойкость перед лицом его собственной злости; обжигающие прикосновение её губ к его щеки, оставившее горячий след на месяцы; её рука, протянутая к ему в воде, когда он уже выбрал погибель; её одинокий фонарь, который должен быть на скале сегодня. Никакая грязь, ни одно прикосновение этого мира теней и прошлых ошибок, не должно было осквернить этот прекрасный образ. Это был последний, единственный неприкосновенный алтарь в руинах его души. Защитить его было не желанием, а инстинктом, глубже дыхания, важнее самого факта этого нелепого воскрешения. – В День Ушедших эта девчонка будет с братом… – попытался возразить Пайтон, и в его голосе впервые зазвучала не насмешка, а настороженность. Его змеиный ум, заточенный на поиск слабостей, лихорадочно искал лазейку, пытаясь перевести конфликт в плоскость практической логики. Но серпентин не успел закончить. Воздух перед его горлом даже не дрогнул - он просто перестал быть нейтральным. Лезвие копии Меча Святилища уже было там, прижатое к чешуе с такой точечной, недвусмысленной силой, что было ясно - следующие движение не будет предупреждением. Оно будет концом. Морро не нанёс удар: оружие просто материализовалось на нужном месте, как продолжение его мысли. – Нет, – произнёс Морро, и его голос был тише прежнего, но в нём звенела сталь окончательного знания, знания, полученного не из догадок, а из глубинной, болезненной связи, тянущейся через миры. – Они будут в разных местах. Наш разговор с ней ещё не окончен. Мара - моя. Наш разговор… который я оборвал, отпустив её руку. Теперь у меня есть шанс сказать то, что не успел. Не как враг. Не как союзник. Не как даже родственная душа по проклятью... А просто… Мысль была невыносимой. В глазах Пайтона, сузившихся до опасных щёлочек, мелькнуло не только понимание угрозы, но и ошеломляющее прозрение. Он увидел не просто союзника по мести, озабоченного распределением трофеев. Он увидел нечто цельное, неразрывное и совершенно неуправляемое. Угроза, исходившая от Морро, была иррациональна; она не подчинялась логике их сделки с Янгом. Это была личная вселенная, в которую Пайтон только что ткнул своим носом, и законы там были просты: одно неверное слово, один намёк на угрозу - и эта вселенная схлопнется, уничтожит. – Ладно, – медленно, с шипящим выдохом проскрежетал Пайтон, отступая на шаг, не спуская с Морро цепкого, анализирующего взгляда. Его интерес теперь был лишён насмешки. Это был интерес хищника, который наткнулся на другого зверя, чьи мотивы и границы ему неясны, а потому смертельно опасны. Он искал слабину, трещину в этом ледяном фасаде, но видел только гладкую, непроницаемую поверхность абсолютной решимости. Морро не шелохнулся, пока Пайтон не отошёл на безопасное расстояние. Только тогда лезвие, исчезнув так же бесшумно, как и появилось, вернулось за его спину. Буря в его глазах утихла, схлынула, но не исчезла. Она ушла внутрь, свернулась в тугой, готовый развернуться в любое мнгновение клубок в самой глубине его возрождённого существа. Граница была обозначена. Закон объявлен. И любой, кто решит его оспорить, незамедлительно познает тишину настоящего конца. Он снова повернулся спиной к сборищу злодеев, его фигура, погружённая в тень, говорила красноречивее любых слов: разговор окончен. Его путь лежал в одном направлении - к ней. Чтобы предупредить. Чтобы защитить. Чтобы, возможно, в последний раз увидеть ту, чьё имя стало для него последним законом и чертой.

***

Пока другие делегировали оставшихся ниндзя и спорили о приспешниках, Морро уже исчез в тени колоннады. Он не нуждался в армии. Он знал свою цель с пугающей, болезненной точностью. Он шёл по ночному городу, и каждый шаг, отдающийся в мышцах, каждый глоток холодного воздуха, обжигающий лёгкие, был и благословением, и проклятием. Судьба, насмешливая и жестокая, вновь протягивала ему то, о чём он так отчаянно мечтал. Тело. Будущее. Возможность… быть рядом. Сердце рвалось на части от этой возможности, от ослепительного, манящего света второй жизни. Но за этим светом тянулась длинная, чёрная тень. Тень Мира Ушедших, где он остался по своему выбору. Где новые души, заблудшие и напуганные, ждали проводника, который защитит их от Душиглотов и укажет путь к покою, который они заслужили. Там он был нужен. Там он наконец-то приносил пользу, а не разрушение. Там был его долг - долг, который он сам на себя возложил, и который был единственным, что искупало годы его ошибок. Я могу остаться. Убить Ву, как того желает Янг. И просто исчезнуть... с Марой. Начать всё заново. Эта мысль обжигала его изнутри сладким ядом. Но вслед за ней приходила другая, горькая и честная: он не заслужил этого. Не такой ценой. И Мара… она бы никогда не простила ему такого выбора. Она, хранительница хрупкого равновесия, поняла бы его только в одном случае. Боль от этого решения была острее любого клинка, глубже любой раны. Это была боль от того, чтобы добровольно отпустить солнце, едва ощутив его тепло. Но сквозь эту боль проступало странное, мучительное спокойствие. Он шёл не для того, чтобы сражаться. Он шёл, чтобы предупредить. Чтобы защитить её, возможно, в последний раз. И чтобы попрощаться - настоящим словом, а не молчаливым взглядом у пропасти. Морро знал, куда она пошла. Всё его существо, его печаль, его тихая ярость - всё вело к одному месту. К тому самому предгорью у Стикса, где стихия Ветра навеки смешалась с водами забвения. Где он научил её ценить тишину после бури и где сам обрёл покой. Морро ускорил шаг, рассекая ночной воздух, который теперь подчинялся ему не как призрачной силе, а как живой стихии. Он нёс с собой предупреждение о буре и прощание. И то, и другое было для неё. И в этом заключительном, отчаянном жесте был весь смысл его искупления.

***

И вот Мара пришла. Не на могилу - ибо могилы не было, лишь пустота, поглотившая последний вдох - а на то самое окаменевшее сердце бури, предгорье, вывернутое наизнанку яростью их последней битвы. Мотоцикл, оглушающе рычавший в ночи, она оставила далеко позади, словно боялась грубым механическим звуком осквернить священную тишину этого места. Последние метры Мара прошла пешком, ступая по осколкам скал, острым как незаживающая память, чувствуя, как под тонкой подошвой сапога дрожит, затаившись, отзвук той колоссальной энергии, что вырвалась здесь несколько месяцев назад. Долгие недели, проведённые в попытках жить дальше, были подобны тонкому льду поверх бездонного озера. На крыше монастыря, смотря на звёзды, холодные и безразличные, Мара думала, что боль притупилась, превратившись в тихую, привычную ноющую тяжесть где-то под рёбрами. Она почти убедила себя, что время, этот великий иллюзионист, сделало своё дело. Но стоило ей только ступить на эту землю, пропитанную эхом его последнего взгляда, как иллюзия рассыпалась в прах. Время рухнуло, свернулось в точку. Не было ни месяцев исцеления, ни дней попыток забыть. Было только настоящее, такое же, как прошлое: свист ветра, запах озона после грозы, и ледяная пустота в ладони, которую он отказался заполнить. Мара медленно, будто противодействуя невидимому давлению, подошла к самому краю. Где-то внизу, невидимое во мраке, плескалось тёмное море - то самое, ставшее для него не водой, а раствором небытия. На этом пятачке камня она когда-то стояла, раскрыв объятия собственной погибели, призывая стихию Смерти, чтобы освободить духов. Мара чувствовала, как жизнь утекает сквозь пальцы, а сама она становится прозрачной, лёгкой, готовой развеяться. И тогда он встал рядом. Не для того, чтобы остановить её, а чтобы разделить не подъёмное бремя, взяв часть холода и пустоты на себя. Он рисковал всем - шатким, призрачным существованием, единственным, что у него оставалось - не ради мира, не ради долга. Ради неё. Потому что только она, носящая в себе родственную тьму, не отшатнулась от бури его души. Мара запрокинула голову, подставляя лицо ветру. Он был прохладным, солёным, несущим весть с просторов, где стираются все имена. Длинные тёмные волосы развевались под ним, как траурные знамёна. Она вдыхала полной грудью, и в лёгких разливалось странное чувство - не радости, а освобождения. Здесь, на краю, среди обломков прошлого, пахло свободой. Горькой, бесконечно одинокой, но свободой. Затем, преодолевая внезапную слабость в коленях, она опустилась на холодный камень. Движения её были медленными, практически ритуальными. Из сумки Мара извлекла простой бумажный фонарик, такой же, какие в эту ночь зажигали тысячи горожан в память о прабабушках и дедах. Поставила его перед собой. Чиркнула зажигалкой, и когда маленькое пламя, трепеща, ожило, горячий воздух опалил её ледяные пальцы. Она вздрогнула, но не отдернула руку - этот мимолётный ожог был единственным реальным ощущением в мире, полном призраков. Пальцы, почти не слушаясь, нашли на кимоно маленькую застёжку. Отстегнув, она замерла, глядя на лежащий в ладони металлический диск с древним иероглифом - символ Мастера Ветра. Единственное вещественное напоминание. Диск не был ржавым; он был гладким, холодным, будто собравшим в себя вечный свист ветра в горных ущельях. Мара положила его перед фонариком. Тусклый свет упал на металл, и он ответил коротким, яростным бликом, словно вспыхнул на миг изнутри. Тишина обрушилась на неё всей своей тяжестью, нарушаемая лишь неспешным, мелодичным ударом волн далеко внизу. Этот звук гудел в её ушах назойливым звоном, напоминая о том, что поглотило его. – Я не понимаю, Морро… – её шёпот был так тих, что тонул в шуме собственной крови, стучащей в висках. Но в этой абсолютной пустоте слова обретали вес, падая на камни, как капли свинца. – Ты мог бы бороться. Я бы нашла способ. Я вытаскивала из бездны других, почему тебя… почему ты не позволил? Мара замолкла, сжимая веки, чтобы удержать нахлынувшие образы: его лицо в последние секунды, не искажённое страхом, а странно спокойное, смертельно усталое. Не смирение - освобождение. Рука, отстраняющая её помощь, не жестом отчаяния, а твёрдым, почти нежным движением. – Ты решил. И я не имела права оспаривать этот выбор. Не смела. Потому что если кто-то и заслужил покой, так это ты, измученный вечными странствиями призрак. Но знаешь ли ты… – голос её дрогнул, в горле встал ком, горячий и колючий, – насколько это жестоко по отношению ко мне? Оставить меня с этой… правдой? Больно так не было даже тогда, на улице. Та боль была острой, детской, о предательстве тех, кто должен был любить. Эта… она глубже. Она для того, кто понял, и был понят, а потом добровольно стёр себя из жизни. Я тебя не любила. Не так, как любят в сказках. Но ты… ты был ключом, повёрнувшим что-то внутри меня. Ты показал, что моя стихия, Смерть, - это не клеймо изгоя и не только разрушение. Это… необходимая грань, без которой нет целого. Ты нашёл во мне отзвук своей бури, и в этом отзвуке я услышала саму себя. Если настоящая любовь - это соединение души с другой, пусть даже искажённой болью, то… да. Тогда, возможно. Мара резко провела рукой по щеке, смахивая предательскую слезу, появившуюся против воли. – Но, о Первый Мастер, почему никто не узнает этого? – голос её сорвался, превратившись в хриплый, отчаянный шёпот, полный ярости и бессилия. – Ты спас меня. Спас Ниндзяго от Высочайшей. Возможно, спас все миры! А они… они будут ставить твои статуи в зале Злодеев. Будут пугать твоим именем детей. Это же несправедливо! – Мара стиснула кулаки, и диск вонзился в ладонь, оставляя чёткий, болезненный отпечаток. – А у меня… у меня даже твоей фотографии нет. Я не могу тебя даже вспомнить нормально! По-человечески! Только память о взгляде, полном бури, и о последней улыбке, полной покоя... Почему у Ву не осталось ничего? Ни портрета, ни записи… Ничего, кроме боли... Глупость. Всё это - глупая, детская, невыносимая глупость. Ветер усилился, завывая в расщелинах, подхватывая её слова и унося их в ночь, в сторону бескрайнего, равнодушного моря. Фонарик трепетал, отчаянно борясь с порывами, но не гас. Маленькое пламя, зажжённое в память о том, кого мир решил забыть, упрямо горело на краю света - одинокое, хрупкое и несгибаемое. Как и её память. Как и правда, которую она теперь носила в себе - не лёгким грузом, а тяжёлым, неудобным, режущим камнем в груди, самым дорогим и самым болезненным, что у неё было.

***

Тишина на краю обрыва была особым, плотным веществом, наполненным лишь шёпотом далёких волн и тяжелым биением её собственного сердца. Воздух, пропитанный солёной сыростью и холодом, обволакивал Мару, словно саван из тумана. Она сидела неподвижно, уставившись в темноту моря, растянувшуюся перед ней бесконечной чёрной тканью, и чувствовала, как ледяная пустота в груди пульсирует в такт медленным ударам воды о скалы. Внезапно, словно кто-то провёл смычком по натянутой струне пространства, её спина выровнялась. Это было не просто ощущение - это был взрыв тишины, инстинктивный сигнал, пронзивший её от затылка до копчика. Не движение ветра - ветер был её старым знакомым, свистящим в ушах ровным, привычным напевом. Это было нечто иное. Присутствие. Мара резко, почти срываясь с места, обернулась, её глаза, настороженно суженные, искали в сумраке хоть тень, хоть отблеск. Но там, кроме искривлённых, похожих на кости окаменевших деревьев, не было ничего. Лишь глубокий, всепоглощающий мрак, нарушаемый призрачным светом луны, висящей в небе огромным, зеленоватым, немигающим оком. – Я, кажется, уже схожу с ума... – прошептала девушка обречённо, и её голос, тихий и хриплый, затерялся в рокоте прибоя, будто его тут же поглотила ненасытная пустота. Мара покачала головой с жестом безнадёжного, уставшего отчаяния, обращая взгляд к небу. – Красиво... Но бессмысленно... Луна, окутанная дымкой затмения, казалась ей символом всего её существования - холодным, далёким, лишённым истинного света. Затмение - знак перемен, но перемен слепых, не разбирающих дороги. Оно могло нести как избавление, так и гибель, и эта двойственность выматывала душу до дна. – Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать... – прошептала Мара в пустоту, и эти слова, рождённые в мучительном одиночестве, повисли в воздухе, обращённые к тому, кто не мог их услышать. Или мог? Затаив дыхание, девушка смотрела на обрыв, и в этот момент, словно в ответ на её беззвучный зов, из самой тени, из самого сгустка ночи за её спиной, прозвучал голос. – Не думал, что кто-то будет обо мне так горевать. Голос был спокойным, знакомым до боли, окрашенным лёгкой, призрачной усмешкой, которая когда-то раздражала её, а теперь прозвучала как единственная мелодия в мире, имеющая смысл. Мара замерла. Весь мир свернулся в точку, сжался до этого звука. Время остановилось, затаилось. Она медленно, будто боясь спугнуть мираж, повернулась. И увидела его. Он стоял там, отбрасывая на камни живую, а не воображаемую тень. Очертания его фигуры были чёткие и реальные в зловещем свете затмения. Это не был призрак, прозрачный и невесомый. Это был человек. Плоть. Кровь. Жизнь. – Я точно сошла с ума... – выдохнула Мара беззвучно, лишь губы, побелевшие от напряжения, шевельнулись, изображая слова. Она не могла оторвать от него взгляда, боясь, что стоит моргнуть, и видение рассыплется в прах. Её больной разум, измученный тоской и одиночеством, отказывался верить. Это была галлюцинация. Последняя, жестокая насмешка уставшей психики. На его лице, освещённом зелёным светом, играла та самая, снисходительная и нежная усмешка, которая иногда приходила к ней в ночных ведениях. – Надеюсь, не из-за меня, – сказал он, и в его глазах, таких же зелёных и острых, промелькнула искра знакомой иронии, смешанной с чем-то бесконечно новым и тёплым. – Скорее с ума сошёл я, потому что в моей груди бьётся сердце. Эти слова пробили ледяной панцирь неверия. Сердце. Бьётся. Они отозвались в её собственной груди оглушительным, хаотичным стуком. Он не был призраком. Он был здесь. Живой. Дышащий. Настоящий. – Морро... – имя сорвалось с её губ не криком, а сломанным, захлёбывающимся шёпотом. Дыхание перехватило, сжало горло стальным обручем. И тогда все барьеры, вся осторожность, всё накопленное за месяцы отчаяние рухнуло. Она не побежала - она ринулась, словно её толкнула невидимая сила, сила самой стихии, спавшей в её душе. Движения были стремительными, неконтролируемыми, лишёнными всякой грации, только чистая, импульсивная потребность убедиться. Мара влетела в Морро, обвив руками его шею с силой, способной сокрушить кости, и прижалась лицом к его плечу. И он был осязаемым. Тёплым. Настоящим. От него исходило тепло, живое, пульсирующее тепло, и запах - не морского ветра и пыли, а кожи, ткани, жизни. Она сжала веки, и по её щекам, наконец, прорвав плотину, хлынули горячие, обжигающие слёзы - не тихие слёзы скорби, а бурный, очищающий поток, смывающий месяцы одиночества. – Как... Морро, как?.. – вырвалось у Мары приглушённым, разбитым шёпотом, пока она уткнувшись лицом в складки его одежды, вдыхала непривычный, живой запах кожи и жизни, смешанный с далёким, ледяным шлейфом потустороннего. Тонкие пальцы, впившиеся в его плечи, дрожали мелкой, неконтролируемой рябью, словно всё её тело было натянутой струной, вот-вот готовой лопнуть. – Успокойся, девочка, всё хорошо, – ответил Морро, и его голос, ровный и глухой, как шум моря в штиль, обрёл странную, только ей знакомую мягкость. Его ладони, тёплые и твёрдые, медленно скользили по её спине, ощущая под тонкой тканью кимоно каждый позвонок, каждую её судорогу. – Мара, я всё объясню, только не плач. Но слёзы, горькие и солёные, текли сами, смывая месяцы каменного спокойствия, за которым скрывалась пустота. Она с усилием отстранилась, лишь на расстояние вздоха, не в силах оторвать затуманенного влагой взгляда от его глаз - тех самых зелёных, теперь наполненных не бурей, а тихой, щемящей серьёзностью. – Как, Морро? Как? – повторила Мара, и голос её сорвался на хрип, а тело продолжало предательски вздрагивать, будто даже земля под ногами потеряла свою твёрдость. – Ты вся трясёшься, – произнёс Морро, и в его обычно насмешливом тоне прозвучала неприкрытая тревога смешанная с снисходительной нежностью. Он, не отпуская хрупкий стан девушки, медленно опустился на колени, увлекая Мару за собой, опасаясь, что её ноги, подкошенные потрясением, подведут в любой момент. Они оказались на холодном камне, окружённые лишь шепотом волн и зловещим светом зелёной луны. – Пускай... Говори, только не молчи, – зашептала она, глядя на него как заворожённая, словно повторяя спасительную мантру. – У нас мало времени, Мара, – начал Морро, и его голос приобрёл ту самую стальную твёрдость, которая не оставляла места иллюзиям. Слова упали между ними как ледяные осколки. Счастье, только что озарившее её красивое, хоть и покрытое слезами лицо, подобно вспышке, стало меркнуть, растворяясь в нахлынувшей тени беспокойства. Мара слегка нахмурилась, облизнув пересохшие, солёные от слёз губы, и в её аметистовых глазах, только что сиявших безудержной радостью, зажёгся боевой огонёк настороженности. – Я пришёл предупредить тебя и ниндзя, – продолжил Морро, убедившись, что её разум, сквозь пелену эмоций, начинает улавливать смысл. С каждым его словом тень на лице девушки сгущалась, а черты заострялись, становясь жёсткими и сосредоточенными, как у солдата, услышавшего сигнал тревоги. – Мастер Янг пытается разрушить вашу команду. – Янг? Создатель летуджицу? – удивилась Мара, приподняв тонкую, изломанную удивлением бровь. – Тот, который превратил Коула в призрака? Но что он может сделать? – Заставить забыть об одном из вас, о том, чьё существование так зыбко, – выдавил Морро, и увидел, как эти слова бьют в неё, словно удары клинка. Лицо Мары резко побелело, будто из него выпили всю кровь, а в глазах, широко раскрытых от ужаса, вспыхнуло чистое, животное отчаяние. – Коул... – прошептала она, и это имя прозвучало как приговор самой себе. – Мы забыли его в музее... – голос её сорвался, став беззвучным движением губ. Мара опустила голову, и в этой позе была такая вселенская усталость, вина и стыд, что Морро почувствовал, как сжимается его собственное, недавно ожившее сердце. – Как можно?.. Идиоты... Как я могла?.. – Сейчас не время самобичеванию, Мара, – строго сказал он, сводя брови. Вздохнув, собравшись с мыслями, Морро осторожно приподнял красивое, но такое печальное лицо, коснувшись пальцами подбородка, заставил девушку смотреть на себя. – Сейчас нужно собрать твоих друзей. Янг оживил не только меня, но и других злодеев, которые сейчас, наверное, уже сражаются с ниндзя. По коже, от прикосновения его пальцев, побежали мурашки - но это была не дрожь страха, а острое, болезненно-сладкое напоминание о его реальности. – Но чего хочет Янг? – спросила Мара. Её голос окреп, в нём зазвучали привычные нотки аналитического ума, пробивающиеся сквозь панику. Морро заколебался, почувствовав, как гложущая горечь поднимается к горлу. Ему пришлось отвести взгляд, уставившись в тёмную даль моря, чтобы выговорить следующее. – Янг сказал, что, использовав оружие ушедших, мы сможем занять их место среди живущих, – произнёс Морро, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал из себя раскалённые угли правды. Наступила тишина, краткая и бездонная. И в этой тишине Мара поняла. Не умом - всем существом, каждой клеткой, только что ликовавшей от его возвращения. Счастье испарилось, уступив место ледяной, пронизывающей душу догадке. – А ты?.. – выдохнула она, и это было даже не слово, а стон, звук ломающегося внутри чего-то хрупкого. Её глаза, широко распахнутые, замерли на его лице, выискивая опровержение, намёк на ложь, любую соломинку. Но Мара видела только суровую, неприкрытую правду в сжатых губах и тяжёлом, полном невысказанной муки взгляде. Истерика подкралась не яростным вихрем, а тихой, ползучей волной оцепенения. Она начала медленно, судорожно качать головой, будто отмахиваясь от наваждения. Воздух перестал попадать в лёгкие, горло сжало туго, болезненным комом, а в ушах зашумело, заглушая рокот моря. Мысли, оборвавшиеся и бессвязные, метались в панике: Не может быть. Не сейчас. Не снова. Это ловушка. Судьба смеётся. Дала умирающему глоток воды, чтобы он потом умер от жажды. Он жив. Он тёплый. Он здесь. И он снова уйдёт. Навсегда. Опять - по собственному выбору. И я должна это принять? Я не могу. Не... – Нет, нет, нет... – зашептала Мара бессвязно, её пальцы, впившиеся в его предплечья, свела судорога. Взгляд потерял фокус, уставившись куда-то сквозь Морро, в надвигающийся кошмар будущего, где его снова не будет. – Не уходи... Пожалуйста... Нельзя... Это жестоко... Её дыхание сорвалось на короткие, частые, бесполезные вздохи, тело оцепенело, зажатое в тисках немого крика. Она была на грани, на самом краю, где боль уже не плачет, а разрывает изнутри. Истерика Мары нарастала не криком, а леденящим душу молчанием, и для Морро это было в тысячу раз мучительнее любого вопля. Он чувствовал, как её пальцы впиваются в его руки с отчаянной силой, и эта боль была осязаемым доказательством того ужаса, что он ей принёс. «Нет, не так... Не смотри так» Пронеслось в его сознании обрывком мысли, острой и беспомощной. Он видел, как трещина раскалывает её собранный мир, как лёд в её аметистовых глазах, только что оттаявший от радости, вновь сковывает ужасом. Его собственное, недавно ожившее сердце, отозвалось на эту боль тупым, тяжёлым ударом, а затем забилось в бешеном, хаотичном ритме, словно пытаясь вырваться из клетки груди. Я делаю это снова. Я причиняю ей боль. Своим возвращением. Своим уходом. Я - буря, которая приходит, чтобы разрушить хрупкий покой. Мысль о том, чтобы обнять её, прижать к себе и шептать пустые утешения, была сладким ядом. Он мог бы сказать, что всё изменится, что он найдёт способ остаться. Но это была бы ложь, предательство того глубокого понимания, что всегда было между ними. Он уважал её слишком сильно для такой милостыни. Поэтому Морро сжал её плечи крепче, и это давление было не только физическим - это была попытка удержать Мару от падения в бездну, передать через прикосновение хоть крупицу своей выстраданной, каменной решимости. Внутри же его всё переворачивалось и горело. Каждый её прерывистый вздох отдавался в нём внутренним стоном. Видеть, как эта прекрасная, несгибаемая, такая сильная и нежная одновременно девушка, которая противостояла Высочайшей, рассыпается на глазах из-за него, было невыносимо. Прости меня. Прости за эту жестокость. За то, что я снова стал твоей потерей. Его разум, обычно холодный и расчётливый, метнулся в поисках хоть какого-то выхода, но наткнулся лишь на глухую, непреложную стену долга. Долга перед теми заблудшими душами в Мире Ушедших и перед ней самой - не обманывать её, не делать из неё слепую узницу ложной надежды. Эта ясность резала его изнутри острее любого клинка. И всё же, сквозь эту раздирающую сердце жалость и гложущее чувство вины, пробивалась другая, твёрдая, словно стальная нить. Он должен быть её якорем сейчас. Если он дрогнет, покажет хоть каплю своей собственной агонии, она разобьётся окончательно. Морро стиснул зубы, вбирая в себя весь шторм её эмоций и свой, превращая его в ледяное, неумолимое спокойствие, которое только и могло сейчас до неё достучаться. Его боль должна была подождать. Мара - единственное живое воплощение всего прекрасного в этом грешном мире, - важнее. И его долг - как перед ней, так и перед своей совестью - заключался в том, чтобы помочь ей пройти через это, даже если каждый шаг будет отдаваться в его душе глухим эхом будущего одиночества. – Мара, – прозвучало имя не как ласка, а как приказ, чёткий и резкий, рассчитанный на пробуждение. Он приподнял её лицо, заставляя встретиться взглядом. – Смотри на меня. Не туда. Сюда. Она попыталась вырваться, отвести глаза, спрятаться в своём отчаянии, но его хватка была неотвратимой. – Дыши, – спокойно, практически шёпотом сказал Морро. – Вместе со мной. Глубокий вдох, – и он сделал нарочито медленный, шумный вдох, держа её взгляд, буквально заставляя неосознанно повторять за ним. – И выдох. Они дышали так несколько секунд, разрывая петлю паники простейшим физическим ритмом. Слёзы текли по её щекам беззвучными ручьями, но дикий блеск в глазах начал понемногу рассеиваться, уступая место острой, режущей ясности горя. – Я не могу... – прохрипела Мара, но теперь в голосе был не только страх, а ещё и ярость, и бессилие, и мольба. – Я не переживу этого снова, Морро. – Переживёшь. Тебя не сломить, – это прозвучало как приказ, в голосе не было и тени сомнений. Он провёл большим пальцем по её мокрой щеке неожиданно нежным движением. – Сейчас ты нужна не мне. Ты нужна им. Коулу, который исчезает. Ллойду, который сейчас в опасности. Морро ударил в самое сердце её сущности - в чувство долга, в ответственность за тех, кого она называла семьёй. Истерика отступила, отползла в тень, уступив место знакомому, холодному камню в груди - камню решений, которые надо принимать, когда на душе пусто. – Это... несправедливо, – выдохнула Мара уже тише, с детской, обиженной интонацией, опуская голову ему на плечо. – Знаю, – тихо согласился он, и в этом одном слове была вся его собственная, загнанная глубоко внутрь боль. – Но мы с тобой, проклятые, уже давно не верим в справедливость. Только выбор. И последствия. Морро помолчал, давая ей и себе передышку, и в эту хрупкую паузу его пальцы, двигаясь почти безвольно, повинуясь глубинному, неосознанному порыву, нашли её волосы. Они были длинными, тёмными, как сама эта ночь, но в призрачном свете затменной луны отливали глубоким, бархатным зелёным оттенком, словно в них застыли осколки недостижимого, звёздного неба. Пряди, перепутанные свирепым морским ветром и горькими слезами, казались живой, дышащей, почти мистической субстанцией - то ли дым, то ли струящаяся вода. Он медленно, с непривычной, почти священной осторожностью, провёл пальцами от её виска вниз. Ощущение было оглушающим. Под его подушечками лежала прохладная шелковистость - совершенная текстура, которая, совершенно точно, не могла принадлежать обычному миру. Волосы были невероятно мягкими и податливыми, словно нити паутины, сплетённые из невесомого шёлка, но в самой их глубине, в каждом волоске, таилась упругая, тихая сила. Сила, сравнимая лишь с несгибаемой волей их обладательницы, с той внутренней мощью, что каждый раз заставляла его буйствующую душу замирать в немом восхищении. Для Морро, столько лет знавшего лишь эфемерную, ледяную нематериальность призрака, это прикосновение было сравнимо с чудом. Каждый волос воспринимался как драгоценное доказательство хрупкой, непостижимой реальности - реальности не только Мары, но и его собственной, мимолётной, украденной у вечности жизни, которую он тратил на то, чтобы в этот миг ощущать прекрасную тяжесть её волос на своей ладони. Он перебирал пряди, разделяя спутанные локоны, и этот простой, ритмичный жест был полон безмолвного поклонения и невысказанной нежности. В волосах оставался запах - не города или пыли, а чистый, горьковато-соляной аромат ночного моря, смешанный с чем-то совершенно неуловимым и уникальным, что было сутью её души: свежестью после грозы и тихой, древней печалью старого древа, растущего на краю обрыва. Это прикосновение было для него чем-то большим, чем утешение. Оно было последним, отчаянным актом благоговения перед святыней, которую ему предстояло навсегда покинуть. Морро старался запомнить всё: чудесную тяжесть шелковистой массы на его ладони, сложнейшую, совершенную текстуру - самое прекрасное и печальное искусство, к которой ему больше не суждено прикоснуться. В этом жесте не было земной страсти - была глубочайшая, пронизывающая печаль и трепетное принятие. Он гладил её волосы, словно касался незыблемой святыни, успокаивая дикого, раненого зверя, которым стала её душа, и в то же время прощаясь с самой возможностью такой простой, человеческой близости. Эти тёмные волосы, обвивавшие его пальцы словно живое существо, доверчивое и печальное, были для него одновременно якорем в этом единственном, остановившемся мгновении и болезненным напоминанием о долге. Они были последней, тончайшей нитью, связывающей его с миром живых, с этим прекрасным чудом по имени Мара. И самое страшное заключалось в том, что разорвать эту нить ему предстояло самому - сознательно, с трезвым умом и с сердцем, разрывающимся от этой ужасной боли. Для Мары же это прикосновение стало разрядом тихого тока, пробежавшим по коже головы и заставившим вздрогнуть всё её тело. Это было непривычно, шокирующе. Волосы... они были не просто частью её. Они были священной границей, неприкосновенным алтарём памяти. Никто. Абсолютно никто не имел права прикасаться к ним. Это был закон, высеченный в её душе кровью и одиночеством. В детстве, в холодные и голодные ночи, единственным светом для неё был Ллойд. Маленький, испуганный, вечно цепляющийся за неё. У них не было игрушек, не было интересных книг с картинками, не было даже уверенности в завтрашнем дне. Но у неё были волосы. Длинные, ещё тогда, тяжёлые косы. И Ллойд, утыкаясь в них заплаканным лицом, любил перебирать тонкие пряди своими маленькими пальцами, засыпая под этот тихий шелест и убаюкивающий мотив колыбельной. Это было его утешение, его якорь в мире, отнявшем родителей. И она, видя, как это ему нужно, поклялась никогда не обрезать их. Волосы росли, становясь одновременно игрой, одеялом, щитом для брата и бременем, знаком её жертвенной любви для неё самой. Каждый сантиметр этих волос пророс сквозь годы лишений и страданий, был немым свидетелем её обещания защищать брата. Позже, когда они выросли, прикосновение к её волосам оставалось высшей, немыслимой привилегией, знаком абсолютного доверия, которого не удостаивался никто, кроме самого Ллойда. И теперь… теперь к ним прикасался он. Морро. Не враг. Не друг. Человек из другого мира, который, казалось, одним своим существованием чувствовал эту глубинную, зашифрованную в волосах историю. Мара замерла, ожидая привычного щемящего чувства нарушения границ, вспышки гнева. Но его пальцы двигались с такой странной, неуклюжей нежностью, с таким немым вопросом и пониманием, что вместо протеста её охватила волна глухой, щемящей слабости. Это было… приятно. Невыносимо приятно и горько одновременно. В этом жесте не было собственничества или фамильярности - было молчаливое признание. Признание её боли, её истории, той тяжести, что она несла на этих хрупких плечах. Морро касался не просто волос - он, сам того не осознавая, касался самой её клятвы, самой её любви к Ллойду, и делал это с почтением, на которое, она думала, не способен никто в этом мире. Слёзы, только что лившиеся от отчаяния, потекли с новой силой, но теперь это были тихие слёзы облегчения. Её тело, сжатое в тугой комок ожидания новой боли, начало медленно расслабляться под этим размеренным, ритмичным движением его руки. Глухая истерика отступила, растворённая в этом немом диалоге. Он нашёл единственный ключ, единственный язык, на котором мог говорить с ней в эту минуту, - язык беззвучного уважения к её святыне. И в этом молчаливом понимании, переданном через прикосновение к волосам, была страшная, разрывающая сердце правда: он видел её. Настоящую. Такую, какой не видел никто. И именно поэтому ему предстояло уйти. – Я вернулся не для прощания, Мара. Я вернулся, чтобы дать тебе шанс спасти друга. Чтобы ты могла его защитить. А потом... – после паузы Морро продолжил, но вновь замолчал, и голос его потерял твёрдость, став почти шёпотом. – Потом я вернусь туда, где я сейчас больше нужен. Где другие души ждут проводника, чтобы не заблудиться в темноте. Ты же понимаешь? Мара кивнула, не поднимая головы, и это был тяжёлый, смиренный кивок. Она понимала. Это было то самое невыносимое взрослое понимание, которое больнее любой истерики. Он выбирал долг. Как когда-то выбрала мама, оставив Ллойда в приюте, чтобы найти способ спасти их отца. Круг замкнулся. – Я ненавижу это, – прошептала Мара куда-то ему в шею. – Я тоже, – искренне признался Морро. Потом аккуратно отстранил её, снова заглянув в глаза. – Но сейчас - время действовать. Встань, Повелительница Смерти. Твой друг в опасности. И только ты можешь ему помочь. Он поднялся, протягивая ей руку - не призрачную, а живую, тёплую, сильную. И она, собрав всю свою волю, всю боль в тугой комок и засунув его глубоко внутрь, взяла её. Тонкие пальцы, ещё влажные от слёз и дрожи, сомкнулись вокруг его ладони с силой, в которой была уже не паника, а новообретённая, хрупкая стойкость. Поднявшись, Мара не отпускала его руку, словно этот контакт был последней нитью, связывающей её с этим невозможным чудом. – У меня нет ничего твоего, – прошептала она вдруг, и голос её прозвучал приглушённо, словно Мара признавалась в чём-то постыдном. Свободная рука потянулась к застёжке на кимоно, коснулась холодного металла диска. – Только это… клеймо Мастера Ветра. Оно безликое. Оно не твоё. И у меня… у меня нет ничего, что было бы просто твоим. Ничего человеческого. Чтобы помнить. Эти слова упали между ними с тихим звоном разбившейся надежды. Она говорила не с упрёком, а с горькой констатацией пустоты, которая ждала её после. Как хранить память о духе, о буре, о взгляде? Как удержать ветер? Морро смотрел на эту прекрасную, обречённую на несчастье девушку, и в его зелёных глазах, отражавших мерцание далёкой луны, мелькнула тень той самой старой, знакомой боли - неприкаянность, когда на прощанье не оставляют и следа. Но затем эта тень растворилась в твёрдой решимости. Он выпустил её руку и поднял свою собственную, ладонью вверх. – У ветра нет материи, – сказал Морро тихо. – Но у него есть суть. И направление. На его ладони воздух завихрился, сгустился, засверкал, будто в нём концентрировалась сама идея неистовства. Из ничего, из тихого свиста ночного бриза, начал сплетаться тончайший, полупрозрачный вихрь, уплотняясь, обретая форму. Он скручивался вокруг невидимой оси, становясь цепочкой - не из металла, а из самой плотной, послушной лишь Морро воле воздушной стихии, холодной на вид, но излучающей лёгкое, постоянное движение. На конце цепочки зародилась, росла и крепла сердцевина бури - небольшой кристалл, внутри которого был заточён вечный шторм. Молнии пронзали его зелёную сердцевину, облака клубились в бешеной пляске. Снаружи кристалл покрылся тонкой, гладкой коркой чёрного обсидиана, словно ночь сама решила заключить в объятия эту бессмертную бурю. – Он не успокоится никогда, – голос Морро стал низким, почти ритуальным, полным странной, печальной торжественности. – Потому что я - не покой. Я - то, что движется между мирами. Ветер… – он взглянул на Мару, и в этот момент в его глазах не было ни иронии, ни отстранённости, только чистая, ничем не прикрытая истина, – всегда будет дуть в твою сторону. Куда бы ты ни пошла. Он будет защищать тебя. Даже если… даже если меня уже не будет. Морро сделал шаг вперёд. Его движения были медленными, полными невысказанного значения. Он поднял цепочку, и та, будто живая, обвилась вокруг его пальцев. Мара застыла, не дыша, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а сердце замирает в груди, предвосхищая прикосновение. Он наклонился, и холодный кристалл, источающий едва уловимую вибрацию энергии, коснулся её кожи у основания шеи. Застёжка, невесомая и прочная, замкнулась сама собой. В тот момент, когда кристалл упал на её грудь, прижавшись к скрытому под кожей сердцу, она почувствовала это. Не холод. А пульсацию. Тихую, далёкую, но яростную. Ритм, совсем не похожий на биение её сердца, но странно с ним созвучный. Это было эхо его воли, запечатлённое в камне и ветре. Пальцы Морро ещё на мгновение задержались на цепочке, а затем поднялись выше, коснувшись её лба. Он наклонился ближе, и его дыхание, тёплое и живое, смешалось с морским воздухом. Губами Морро коснулся холодного лба Мары - лёгкое, быстрое, бесконечно нежное прикосновение, в котором не было похоти, но была бездна чего-то большего: благословения, извинения, клятвы и прощания в одном жесте. – Чтобы помнила не злодея, – прошептал Морро, отстраняясь ровно настолько, чтобы их взгляды снова встретились. В его глазах бушевала целая вселенная эмоций, но голос оставался ровным, – а человека. И то, что ты однажды показала ему свет. Мара медленно, будто зачарованная подняла руку, прижала ладонь к кулону. Через кожу она чувствовала неустанную, бьющуюся жизнь миниатюрного урагана. В её глазах, ещё красных от слёз, вспыхнул новый огонь - не истерики, а уверенности. Морро дал ей не вещь. Он дал ей часть своей души, вечное движение ветра. И поцелуй в лоб… он снял последнюю преграду, никак любовник, а как проводник, благословляя её на собственный, тяжёлый путь. – Я всегда буду помнить, – сказала Мара твёрдо, и это были уже не просто слова, а обет. Она отпустила кулон и выпрямилась, её фигура вновь обрела ту самую несгибаемую осанку Мастера, – и этот ветер, и тебя, того, кто показал мне счастье, – девушка облизнула пересохшие губы. – И чтобы… чтобы знать, что ты не исчез бесследно. Мара сделала шаг назад, разрывая магический круг близости, который создали вокруг них боль, нежность и этот дар. В её позе теперь читалась готовность к бою, но в глазах, прикованных к нему, ещё жила тень невысказанной тоски. Морро кивнул, и на его губах на миг дрогнуло подобие той самой, старой усмешки, но в ней теперь не было злости - только горькая нежность и гордость. У них могло быть больше времени, но сейчас им нужно было спасти того, кто ещё мог быть спасён.

***

Мотоцикл, подгоняемый неестественно сильным, послушным вихрем, примчал их к музею с быстротой, граничащей с полётом. Они прибыли в тот момент, когда ночь, отягощённая зелёным светом затмения, начинала терять свою власть над миром. У входа, освещённые тревожным светом фар и уличных фонарей, уже собрались ниндзя. Их голоса, громкие и вынужденно бодрые, звучали неестественно, попыткой заглушить тревогу, сквозившую в каждом жесте. – Ребята! У меня для вас потрясающая история про призраков, – Джей подошёл со свойственной ему энергичностью. – Знали бы вы, что со мной сейчас произошло! – Ты бился с куклой, в которую вселился наш враг, – начал Кай, самодовольно усмехнувшись. – Он хотел отправить тебя в Мир Ушедших с помощью волшебного клинка, – подхватила Ния, весело подмигнув удивлённому другу. – Но ты победил его, – дополнил металлическим тоном Зейн, довольно улыбнувшись. – И тогда призрак растаял во мраке ночи! – закончил Ллойд, с искрой во взгляде переглядываясь с остальными. – Ладно, признаю, догадались! – усмехнулся поражённый Джей, поднимая руки в знак капитуляции. Но затем в его голосе прозвучала неподдельная, лишённая иронии тревога. – Раз так, то объясните мне, зачем явились эти призраки? Ответ пришёл не из их круга. – Потому что мастеру Янгу было очень нужно отвлечь нас, – раздался спокойный, как поверхность воды перед бурей, голос Мары. Она вышла из тени, и на её лице не осталось ни следа недавнего опустошения. Черты были заточены холодной решимостью, а аметистовые глаза, сухие и яркие, будто отполированные льдинки, смотрели прямо. Это была не её обычная, сосредоточенная серьёзность, а нечто иное - ледяная, хрупкая броня, за которой скрывалась буря. – И он этого добился, – дополнил с лёгкой, язвительной насмешкой в голосе Морро, появившись позади девушки так же бесшумно, как сгущается туман. Для ниндзя его появление стало разрядом молнии в безоблачном небе. Реакция была мгновенной и единой, как отточенный боевой приём. Ллойд сделал порывистый шаг вперёд, его лицо, только что расслабленное, исказила маска первородной ярости и боли, - гнева за себя и за сестру, чьё доверие к этому призраку он не мог постичь. Острый меч засверкал в его руке, а в голосе прозвучали ноты злости: – Морро! За ним, словно отражения в треснувшем зеркале, последовали другие. Кай, чьи карие глаза, всегда теплые, теперь пылали непримиримым подозрением и яростью, выхватил клинок. Для него, старшего брата, защитника, Морро был не просто врагом - он был угрозой для хрупкого равновесия их семьи, ядом в сердце его названной сестры. Джей закрутил нунчаки, очерчивая в воздухе тревожные узоры молнии, а Зейн замер в аналитической позе, сканируя угрозу, но не находя в данных алгоритмов объяснения тому доверию, что читалось в спокойной позе Мары. Даже Ния сжала кулаки, её взгляд метался между подругой и призраком, полный немого вопроса и беспокойства. – Сегодня, что, ночь оживших злодеев? – язвительно бросил Джей, но в его шутке не было веселья, только сгусток накопленного страха и недоверия. – Он отправится вслед за остальными! – прорычал Кай, и каждое слово было выковано из стали его стихии - горячей, беспощадной, не оставляющей места полутонам. В этот момент Мара шагнула между ними, её движение было стремительным и окончательным. Она подняла руку, не как просьбу, а как барьер, и её голос, звонкий и резкий, перекрыл нарастающий гул: – Нет! Уберите оружие. Морро пришёл помочь, – острый как лезвие взгляд, устремлённый на друзей, был твёрд, но в глубине аметистовых глаз можно было увидеть тихую мольбу - мольбу не о доверии к нему, а о вере в неё саму. – Расскажи им. И тогда Морро переменился. Насмешливый огонёк в его глазах погас, словно его задул ледяной ветер с того самого обрыва. Вся игривая маска, которую он натянул для последней, горькой игры, спала, обнажив суровую, выстраданную правду. Он стал сосредоточенным, почти безличным, как сам доклад о надвигающейся катастрофе. – Янг обманом заставил Коула помочь ему открыть путь обратно в Ниндзяго, – начал он, отчеканивая слова, лишённые эмоций, но от этого ещё более страшные. Морро встретился взглядом с Марой, и на мгновение в этом взгляде проскользнула та самая, невысказанная боль, известная только им. Девушка стояла, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, держась из последних сил, чтобы не дрогнуть, не выдать ту пустоту, что разверзлась у неё внутри при мысли о предстоящем прощании. Осознание, медленное и ужасное, как сползание лавины, в это время накрыло ниндзя. Мысль о Коуле, забытом, исчезающем где-то в лабиринтах музея, ударила их сокрушительной волной стыда. Их боевой задор испарился, оставив после себя ледяное оцепенение. – Сейчас не время, – резко, как удар хлыста, прервала всеобщее смятение Мара. Её голос вернул их к реальности, жёсткой и неумолимой. – Они сейчас в храме Янга. Нам нужно немедленно туда. И тогда, когда план действий стал ясен и неотложность миссии сплотила их, наступил момент, которого она боялась больше сражения. Мара задержалась, повернувшись к Морро, и время для неё словно замедлило ход. Весь шум мира - взволнованные голоса друзей, гул праздничного города, даже собственное учащённое сердцебиение - отступил, заглушённый оглушительной тишиной предстоящей разлуки. – Спасибо, Морро... – прошептала она, и эти два слова вместили в себя всё: и ярость за его уход, и благодарность за возвращение, и невыносимую боль от «прощай». Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах, отражавших бледный свет наступающего утра, не осталось ни капли насмешки. Только бесконечная, тихая печаль и та самая, немыслимая нежность, которую бывший призрак позволил себе лишь в эти последние мгновения. – С Днём Ушедших, Мара, – сказал Морро, его улыбка была печальной, как первый луч солнца на могильном камне. Он обнял её, и в этом порывистом жесте не было желания, а было прощание, благословение и обещание памяти. Его ладонь, тёплая и живая, в последний раз ощутила тяжесть её шелковистых волос - этой живой летописи её любви и жертвы. – Постарайся быть счастливой. – Ты тоже... Ты заслужил своего счастья... – её голос сорвался на хриплый шёпот. Мара прикусила губу до боли, чувствуя, как предательская дрожь поднимается из глубины, угрожая сокрушить её хрупкое самообладание. – И помни, ветер всегда будет с тобой, – он отстранился, его взгляд на мгновение скользнул по хмурому, полному немого укора лицу Ллойда. Морро понимал. Понимал и принимал этот немой упрёк. – Тебе пора. – Прощай, Морро, – выдохнула Мара, делая резкий, почти механический шаг назад, словно отдергивая руку от раскалённого металла, разрывая последнюю, незримую, но прочнейшую нить, что связывала их в этом мире. Дыхание её сбилось, сердце бешено колотилось о рёбра, словно птица, разбивающая крылья о прутья клетки. Внутри всё кричало, цеплялось, рвалось наружу с мольбой остановить этот миг. Но её тело, подчинённое железной воле, выкованной в боях и одиночестве, повиновалось. А на лице, озарённом внутренней болью этого последнего, титанического усилия, родилась улыбка. Не та, что бывает от счастья, а та самая, редкая, подлинно умиротворённая, что рождается только на краю бездны, когда душа, приняв всё, обретает странный покой. Та самая улыбка, что когда-то, в кромешной тьме его души, полной ненависти и боли, стала первым лучом света. Лучом, заставившим его усомниться в своём пути. В её аметистовых глазах, ещё не скоро способных обрести настоящую, глубинную мудрость, горела теперь не детская наивность, а горькая, взрослая ясность. Часть её души, самая уязвимая и нежная, навсегда осталась в прошлом, запечатлённая в памяти о зелёных глазах и прикосновении ветра. Но смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать. – Прощай, Мара, – произнёс Морро хрипло, и в этот миг его охватило пронзительное, почти физическое понимание. Он, взирающий на неё, будто пытаясь запечатлеть в вечности каждый прекрасный изгиб её тела, каждую чарующую деталь на лице, осознавал: это, возможно, последний раз. Его сердце, недавно обретшие жизнь, сжалось в ледяных тисках боли, от которой, как он наивно полагал, навеки избавился в водах забвения. Он не отрывал от Мары взгляда, впитывая её образ до тех пор, пока её тонкая фигура не скрылась вдалеке вместе с другими. Потом он остался один, слушая, как в его груди затихает чуждое, живое биение. Со временем, его призрачные очертания в Мире Ушедших, вопреки всем законам природы, обретут отпечаток прожитых лет и мудрости. Человек навеки остаётся таким, каким умер. Но Морро будет иным. Потому что часть его души, заключённая в бьющийся штормом кристалл, теперь жила на груди у той, что носила стихию Смерти. В её памяти он был не злодеем. И ради этой памяти, ради эха её улыбки в вечности, он станет лучше. Будет терпеливым проводником для заблудших, щитом для слабых, тем, кем не сумел стать при жизни. Морро никому не признается, даже самому себе в глухих коридорах загробного мира, что выбрал путь проводника не только из благородства. А потому что верил - рано или поздно пути всех живых кончаются в Мире Ушедших. И если он будет ждать достаточно долго, храня в неприкаянной душе её прекрасный, чарующий образ, то однажды услышит за своей спиной лёгкий, знакомый шелест длинных волос и почувствует пульсацию кристалла своей же силы, зовущего его. Ведь смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать.

---       Вот и закончилась история Мары и Морро. История двух душ, которым не суждено любить по-настоящему, потому что их любовь застыла на перешейке двух миров. Была мысль сделать этим двоим счастливый финал, но я решила придержаться канона. К тому же, роман Мастер и Маргарита Булгакова научил нас непреложной как течение времени истине: влюблённые могут быть счастливы вместе только в случае: — Одновременной смерти — Поддержки Сатаны. Жду отзывов и Вашего мнения о Маре. Пришлась ли Вам по душе эта девочка с непростой судьбой. И напишите, продолжить ли мне её историю уже после Слияния. Быль может, в самой Маре не всё так однозначно, да и всем нам известно, что Морро продолжает нести свою вахту в Мире Ушедших. Возможно, надежда на счастливый конец ещё есть.?